Восьмой дом. Исповедь судьбы

19-28 сентября 1939 года.

      Несмотря на то, что польские войска капитулировали в Кампиносской пуще, часть армий «Познань» и «Поможе» все же смогли прорваться через лес к столице и ушли вперед. Догнать их мы не смогли, за что явно поплатились потом — на подступах к городу. Почти сразу после завершения битвы на Бзуре командующий 8-й армии Бласковиц отдал приказ о генеральном штурме Варшавы. Мы пошли вместе с ними. Дорога теперь пролегала не по глухим лесам и брошенным деревням, а среди пустошей, выжженных пожарами полей и воронок, которые оставили снаряды, сброшенные нашей — немецкой — авиацией. Но даже не смотря на то, что пространства на нашем пути с первого взгляда казались нам безжизненными, это было далеко не так. И стоило нам только выйти на шоссе или другую некогда оживленную дорогу, как непонятно откуда взявшиеся поляки начинали обстрел. В ход у них шло все, что еще оставалось на руках — минометы, снайперские винтовки, автоматы и мины, которые они умудрялись прятать на самом краю дороги. И именно из-за этих отчаянных храбрецов наш марш затягивался — вместо того, чтобы идти по специально проложенному шоссе нам приходилось то и дело сворачивать в леса или степи, чтобы избежать засады или, того хуже, нападения. Не хотелось терять народ по неосторожности, нужно было сохранить как можно больше солдат для самого главного противника — Варшавы.       К 22 числу мы были на подступах к столице и это было поистине чудовищное зрелище. Над городом вились клубы черного дыма, который поднимался из глубины, там, где немецкие бомбардировщики сбрасывали бомбы, а в пригороде Варшавы было множество разнесенных в прах зданий. В воздухе каждый час появлялись новые вереницы — словно клинья птиц — самолетов люфтваффе. Они безостановочно бомбили мосты, заводы, промышленные районы, а иногда даже жилые кварталы, надеюсь, по неосторожности и из-за плохой корректировки. Это был первый на моей памяти захват города и тогда я впервые увидел на что способна наша армия и какие разрушения мы несем вместе с собой — по земле и по воздуху. Теперь — на фоне полыхающих в ночи зданий — все деревни, которые остались позади, показались мне детской игрой(как бы ужасно это не звучало), а ад ждал нас впереди.       День за днем мы медленно продвигались в глубь города. И если все время до этого между нашими боями в деревнях мы могли передохнуть, когда выгнали поляков, то теперь бои приобрели иной характер. Это были затяжные бои на улицах, в домах и переулках, на лестничных пролетах, где было невозможно укрыться и передохнуть. Пулеметы на чердаках, лестницы заминированы, на крышах переброшены доски для быстрого передвижения с точки на точку, а окна просматриваются и простреливаются, стоит только врагу показаться за стеклом. Дом за дом. Постоянно в движении, постоянно в напряжении и страхе за свою и чужую жизнь. Мой голос охрип от частых криков, руки покрылись мозолями от железного оружия, а тело постоянно было покрыто кровью, ссадинами и грязью. Вместе с тем как мы продвигались по улицам с неба приходила поддержка самолетов люфтваффе — с 27 сентября немецкие бомбардировщики начали производить массированные атаки Варшавы с воздуха, стремясь сломить сопротивление поляков. Но конечно же мы не были защищены от этого, и бомбы, которые падали с неба, несли опасность и для нас. Обстрел города происходил и с расстояния — артиллерия, что стояла к западу от Варшавы, работала по горячим точкам польского сопротивления: военным складам, госпиталям и железнодорожным станциям. Гаубицы засыпали улицы снарядами с взрывателями замедленного действия, в следствии чего взрыв происходил уже внутри района и приводил к большим потерям среди мирного и военного населения Варшавы. Уже тогда, во время осады, я перестал считать тех, кого убил. Если в деревнях я еще позволял себе погоревать об этом и посчитать, то в Варшаве понял, что закопаю себя, если буду продолжать в том же духе. Да и времени, если честно, не было. Я успевал подумать лишь о том, куда перебросить людей для следующей атаки, причем так, чтобы не потерять половину. А от того, что я буду знать число тех, кто погиб от моей руки, легче мне не станет, тем более что знать наверняка я не мог. Все их лица смешались у меня в одно большое месиво, кое-как напоминающее мне поляка. Если я мог уснуть, то меня мучали кошмары, а когда я просыпался сон становился явью — снова засыпанные камнем улицы, мертвые тела, крики раненных, выстрелы, бомбы и бесконечное количество крови. Часто меня выворачивало наизнанку из-за психологического напряжения и голода, который преследовал меня уже несколько недель; я не мог нормально питаться, а иногда вовсе не успевал.       Еще в 15-х числах сентября немецкое командование предложило полякам сдать город за 12-ь часов, чтобы избежать еще больших потерь, но предложение было отклонено. Но уже 17 сентября поляки сами обратились к немцам с просьбой разрешить эвакуацию из города мирного населения. Мы не застали основной волны эвакуации, но за все время штурма не раз видели, как из города идет вереница грузовиков, под отказ набитых людьми. Наши армии, державшие город в кольце, проводили проверки и только после досмотра выпускали машины, которые спешно покидали зону военны действий. Также я своими глазами не раз наблюдал картину, как люди, которые не погибли под обстрелами или не успели покинуть город, вынуждены были прятаться в подвалах. Среди них были и взрослые и дети, старики и даже домашние животные; как-то раз я видел старуху с кошкой на руках. Каждый мирный житель, которого я встречал на своем пути смотрел на меня по-разному, кто-то с мольбой о пощаде, кто-то с отчаянием или злостью. Но многие лица были просто измучены. Этот кошмар, который внезапно свалился им на голову, разрушил слишком многое. Я разрушил слишком многое. Был момент, мы шли через дворы, чтобы не нарваться на партизан. Выбрались через дыру в стене в какое-то здание, оказалось, аптека. Осмотрели помещение — всюду кровь, спиртной запах, разбитые банки и ампулы, и все прочее медицинское оборудование. Правда, уже значительно меньше, все же война войной, а мародеры всегда найдут чем поживиться. Во время исследования аптеки один из моих солдат нашел в кладовой мальчишку лет 10, судя по всему у него была ранена рука, наверное пытался защититься от осколков. В тот момент очень легко было получить ссадину если не заметить острые куски арматуры, стекла или нарваться на снаряд. В итоге мальчишку я отправил к санитару, чтобы тот помог ребенку. Совесть не позволила мне его оставить.       Бомбежки с каждым днем все больше и больше портили жизнь полякам — перестали работать телефоны и радио, а совсем скоро прекратилась продажа еды, в городе начался голод. Вся эта ситуация явно не была в пользу поляков, они быстро теряли людей и проигрывали, а к концу месяца всем стало ясно, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Поэтому 26 сентября начались переговоры о капитуляции, был отдан приказ прекращать огонь. Но не все поляки были готовы сдаваться так просто, поэтому расслабляться не стоило. Такие отчаянные смельчаки или глупцы попросту пренебрегали приказами верховного командования и продолжали упорно сражаться. Они шли на нас со всем, что под руку попадется: с гранатами, кухонными ножами и даже саблями. Да, однажды нам и вправду пришло держать удар против человека, отмечу, что командира, с саблей. Он был в возрасте, но даже так казался крайне уверенным в себе. До такой степени, что солдат из моей группы не решался в него стрелять. И тогда мне пришлось взять дело в свои руки — я взял винтовку и сделал выстрел. Командир упал, а я почему-то вспомнил своего отца. Это была крайне неприятная ассоциация. Ту саблю мы после боя забрали как трофей.       Пожалуй эти последние дни выдались самыми напряженными. В тот момент я, понимая, что польская капитуляция близка, позволил себе расслабиться и очень быстро поплатился за это. Вечером, на закате, я с небольшим отрядом вышел с базы, чтобы добраться до других солдат. Все было спокойно, тихо, даже непривычно. Первый выстрел прилетел откуда-то сверху, я с солдатами быстро скрылся за остатками стены дома и прислушался. Стреляли с высоты, возможно, снайпер. Сразу после мы услышали шум, кто-то приближался. Самое страшное было то, что у меня было мало людей — семеро человек. В темноте, без освещения было почти невозможно что-то увидеть и приходилось ориентироваться на слух. Стало тихо, до другой базы было пару минут пешком. Через несколько минут гробовой тишины мы решились выйти. Сверху снова прилетел выстрел и рассек голову солдату, что стоял со мной рядом, его кровь брызнула на меня. Мы бросились бежать до другого укрытия, осыпая врага ответным огнем почти наугад. По моим расчетам эту стрельбу должны были услышать другие солдаты. Не успел я толком выбраться из узкого переулка как что-то упало мне под ноги. У меня в голове промелькнула одна единственная мысль — это граната. Отступить назад я не мог, где-то там стреляли. Через считанные секунды раздался оглашающий взрыв, я помню меня отбросило взрывной волной. Я упал на асфальт, ударился головой и начал терять сознание. Вся жизнь пролетела у меня перед глазами. И все же я был прав — к нам на помощь уже спешили солдаты, я слышал их слова и польские предсмертные крики. В тот момент всякое логическое мышление покинуло меня и я лишь старался не упасть в обморок. Мое тело горело от боли и последствий взрыва, кажется, я кричал и звал на помощь. Я не знал в тот момент, чем закончилась эта стычка, потому что закрыл глаза и отключился, из последних сил вслушиваясь в немецкую речь.