Восьмой дом. Исповедь судьбы

Октябрь-Декабрь 1939 года.

      «Мюнхенский пакт подписан. Чехословакии как государства больше не существует. Фюрер с его гением и целеустремленностью, которую не поколебала даже опасность возникновения мировой войны, опять одержал победу без применения силы. Остается надеется, что те, кто не верил в его гений, теперь переубеждены навечно». — такое «воодушевляющее» сообщение мы получили от генерала Йодля к вечеру 30 сентября. Для меня эти слова были слишком патриотичны и будто не отзывались ничем. Помню мой отец когда-то говорил: «Худший враг это тот, кто обещает тебе легкую победу». Поэтому расслабляться не стоило. Но я радовался лишь тому, что действительно удалось избежать вооруженного конфликта.       Ранее утро 1 октября ощущалось каким-то нереальным, неправильным. Столько месяцев нервных ожиданий вдруг обернулись относительным спокойствием(если уж сравнивать с чем, что могло произойти, это просто было счастье). Приказ поступил рано утром. Наша колона должна была выйти из города Пирна и двигаться в сторону чешского города Усти-над-Лабем, затем, возможно, Прага(всем хотелось помечтать). Четкий маршрут, все спланировано. Солдаты в восторге, они ликуют. Для них — это марш победы, успеха. Для меня — исполнение приказа, я стараюсь не думать о том, насколько правильны или неправильны наши действия. Сам уже путаюсь во всем происходящем и главное в том, какая роль уготована мне во всем этом кошмаре. Я майор пехотного полка 17-той дивизии, я здесь не для эмоций. По крайней мере внешних. И вот мы снова выдвинулись в путь, снова поехали на новые земли, которые достались нам, можно сказать, что даром.       В городе нас приняли очень даже радостно — множество флагов, повсюду крики, женщины и дети с цветами. Я уже видел что-то подобное в Австрии, но территория Чехо-Словакии была мне неизвестна, как и настроения ее жителей. Я сталкивался с первыми рядами радостных людей, но стоило мне увести взгляд дальше и я видел остальных, тех, кто не выкрикивал лозунги и не радовался. Они смотрели, как мы проходим мимо, и сжимали губы. Я смотрел на них с каким-то подобием сожаления, хотя сомневался, что им от моего сострадания станет сильно легче.       Мы снова быстро заняли город. Я старался отогнать от себя подобные мысли, но это было приятное чувство, которое мучило мою совесть и тешило мое эго. К вечеру мне пришлось отдать новый приказ для установления дисциплины в городе — поступили жалобы на то, что солдаты слишком много шумят, празднуя свою «победу», к которой не приложили никаких усилий. Я не хочу, чтобы вермахт превратился в подобие мародерской орды. Это армия, которую я хочу держать в порядке. Помню, это было примерно 3 октября, когда мне впервые удалось поговорить с местной женщиной. Кажется ее звали Анна, женщина лет сорока. Я покупал у нее сигареты в продуктовом ларьке. Поздоровался по-немецки, она посмотрела на меня, на мою военную форму и на ломаном немецком ответила и после спросила:       — Это теперь Германия? — я скованно кивнул, чувствуя какую-то личную вину за то, что происходит вокруг. Будто бы я мог что-то изменить во всем этом. Разговор дальше явно не шел и я, расплатившись, ушел. По пути обратно я видел детей, которые играли на улице. Один, кажется, кричал что-то по типу «Ich bin Hitler!», а другой падал наземь. Я остановился, чтобы понаблюдать за этой странной игрой и послушать смех детей, который не отзывался мне. Дети, правда, испугались меня и притихли. Я пытался объяснить себе, что это все — часть неизбежного, и если бы не фюрер, я бы по-прежнему служил бы где-то в глуши и карьера моя не была бы столь успешной.       9 ноября было какое-то затишье перед бурей. День начался как обычно — рапорт для руководства, обход, совещание с остальными офицерами, а затем работа с бумагами. В штабе, который располагался в старинном здании в центре города, было как-то очень тихо. Мой адъютант — Йохан Хетцингер(мне направили его, чтобы он помогал с документацией и графиком) — говорил, что везде шепчутся о каком-то «особом режиме на сегодняшний вечер». И как обычно никто ничего толком не знал, или не хотел говорить. На обеде в офицерском корпусе тоже было тихо. Даже Крузе, который всегда без умолку трещал мне про новости из газет, сегодня будто был не в настроении. Ближе к шести вечера я заметил, что на улицах города началась какая-то активность, появились группы каких-то людей. Еще через час на улице, пока я курил, меня нашел генерал-майор Браун.       — Майор, сегодня ночью будет операция. Не для нас. Нам велели не вмешиваться, — эти слова подтвердили мои догадки о том, что что-то назревает, но то, что нужно было не вмешиваться, озадачило меня еще больше.       — Почему не вмешиваться? — спросил я.       — Потому что с верхушки так сказали. Уже есть люди, которые этим займутся.       На самом закате Усти был безмолвен, словно замер и чего-то ждал.       Я проснулся от какого-то шума. Осмотрелся, заметил яркий свет за занавесью, подумал, что уже утро и пора вставать. Но на часах было 3:16 утра, 10 ноября. С улицы послышался звук, будто били стекло. Я быстро встал, оделся и вышел на улицу. И уже там я понял — это был не восход солнца, а полыхание огня. Витрины ювелирной лавки, где я видел красивые украшения, были разбиты, под ногами хрустело стекло. В темноте я сумел разглядеть человека с повязкой НСДАП. На соседней, еще целой, витрине я различил еврейскую звезду Давида и подпись «Еврей». Тут же в моей голове вспыли события марта 1933 года. До меня вдруг дошло — это еврейский погром, порождение того, чему я был свидетелем пять лет назад, только теперь это приобрело больший размах. Я обернулся на какой-то грохот, прошел вниз по улице и увидел синагогу. Точнее то, что от нее осталось. Я много раз видел это здание днем — старинная постройка с узкими окнами и куполами. Теперь же она была охвачена огнем. А недалеко от нее стоял офицер СА. И передо мной развернулась душераздирающая сцена: к горящему зданию подбежал человек, явно еврейской национальности, встал почти перед этим офицером и начал что-то говорить, мне не удалось услышать всего, но когда он начал кричать, до меня дошло что-то вроде: «Если вы строите из себя таких освободителей нашей страны, то почему позволяете себе творить такое?!». Эти слова ранили меня глубоко внутри, прошлись по всему сердцу. А офицер даже не поколебался, прежде чем ударить этого бедного человека прямо в лицо. Я помню как меня тогда охватил гнев пополам с отвращением и чувством полной беспомощности. Я совершенно не знал, что мне делать. Как мне существовать и служить бок о бок с такой властью? Я пытался внушить себе, что нужно привыкнуть, абстрагироваться, но выхолило с трудом.       Дальше по улице я встретил своего подчиненного Шмидта. Он увидел меня, остановился.       — Господин Майор…— в свете огней от пожаров я видел, как его губы беззвучно шевелились, он хотел узнать у меня, что делать. Но я и сам не знал. Поэтому лишь сказал:       — Не вмешиваться, — у него будто от сердца отлегло. Конечно, теперь его бездействие не осудят. Я наблюдал за пожарами до самого рассвета, видел, как СА вытаскивали людей из домов, избивали, а потом увозили. И при этом я не мог ничего сделать.       В середине декабря мне, как и многим офицерам, дали отпускной билет. И вот я уже сижу в поезде, за окном — занесенные свежим снегом платформы, редкие огни. Я помню это все так ясно, потому что записывал много и потому, что меня тяготили воспоминания ноября месяца. Но я старался не унывать и радовал себя мыслью о том, что еду домой, в Берлин, хотя сам разрушил чей-то дом, ступив на чужую землю. Пару дней назад Мари писала мне, что «В Берлине все прекрасно, подготовка к праздникам идет полным ходом. Мы все с нетерпением ждем твоего возвращения, чтобы отпраздновать твои успехи и победы.» У меня язык не поворачивался назвать все, что произошло за последние месяцы — победами. Разве что давняя операция в Рейне и аншлюс еще можно было назвать успехом, в то время как Чехословакия была моральным провалом.       И все же мне стало гораздо легче, когда я оказался на вокзале. Колючий мороз отрезвлял и пробирал до костей, хотя я был в зимней шинели. На платформе меня встретил отец и Мари. Я был рад их видеть, я был рад знать, что с ними все хорошо. На их расспросы я отвечал несколько абстрактно, не желая вдаваться в детали. Вид рождественского Берлина вызывал в моей памяти детские и добрые воспоминания: как мы гуляли на ярмарке с фрау Шнайдер, как катались на коньках с Мари и Альбертом или играли в снежки с отцом. Это было что-то очень приятное и очень далекое. Дома меня встретила фрау Шнайдер с распростертыми объятиями. Как бы меня не мучили воспоминания, дома становилось легче. Фрау Шнайдер как всегда приготовила свои лучшие блюда — индейку с картошкой, сардельки и салаты. В доме была наряжена большая рождественская ель, украшенная множеством моих любимых детских игрушек, а где-то в гостиной играла пластинка с музыкой, под которую мы с Мари даже пару раз танцевали в тот вечер. Уже за несколько часов до полуночи мы открыли бутылку ликера, которую я купил в Судетах, все обменялись небольшими подарками и принялись разговаривать. Отец постоянно хвалил меня за все мои успехи, говорил, что меня вот-вот ждет повышение, но единственное, о чем я вспоминал в тот момент — сожжения синагога и кучи людей, оставшихся без дома. И факт того, что к этому причастна немецкая нация.       Мне оставалось лишь надеяться, что следующий год принесет нам всем что-то хорошее, счастливое и безопасное. Что в 1939 году нас ожидают перемены в лучшую сторону.