Восьмой дом. Исповедь судьбы

Рождество, Новый год 1939 года.

      После Рождества жизнь будто бы начала налаживаться. Суматоха последних двух-трех месяцев стихла, и я наконец оказался дома. Зима нового года выдалась снежной и приятной, такой, что когда-то бывала в моем детстве, когда можно было часами играть в снежки, атакуя ледяные замки противника. Мне дали пару недель отпуска за весь тот вклад, который я внес в «расширение немецкого жизненного пространства», поэтому я мог насладиться спокойствием обычной, гражданской жизни. Дома было хорошо. Берлин в ту пору встречал меня сотнями ярких огней, толпами народу и разными вкусностями, что продавали на ярмарках. Мы много времени проводили с Мари: ходили в театр на балет, гуляли по городу, где однажды на одной из ярмарок я купил и подарил ей набор красивых украшений. С Мари было приятно, легко и просто, мы понимали друг друга с полуслова. Также много времени я проводил в родном доме на Райнбабеналлее, где была моя семья. Фрау Шнайдер была несказанно рада меня видеть и каждый вечер накрывала стол так, будто я месяцами голодал; отец также относился ко мне с любовью, почти не затрагивал события прошлого года, ведь сам говорил, что «надлежит оставить прошлое в прошлом». Скорее всего он на своем личном опыте знал, как тяжело бывает отпустить страшные ситуации на подобии Австрии и Судетов, и из-за этого не тревожил меня лишний раз расспросами, а если и спрашивал что-то, то осторожно. Я старался следовать его словам и не зацикливаться на том, что произошло в декабре. Иногда, правда, навязчивые вопросы совести все-таки всплывали в моей голове и я долго думал обо всем этом.       В середине января я — отдохнувший, полный сил и некого подобия внутреннего спокойствия — вернулся на службу в Берлин. Слава богу меня больше не заставляли отправляться за тридевять земель(знал бы я тогда куда меня жизнь немецкая занесет), поэтому я мог быть на своем месте, в своем родном городе. Правда, как только закончились праздники, начало заканчиваться и спокойствие всего населения. Рабочая машина правительства после недолгого праздничного застоя снова начала работать, разгоняя свои амбиции. И как всегда это бывало — военные первыми начали что-то подозревать. Снова началась шумиха вокруг Чехо-Словакии, но также на картах военного командования начал значиться вольный немецкий город Данциг, который привлек внимание немецких властей. Гитлер продолжал следовать своему невероятному плану — объединить весь немецкий народ. Всем в тот момент было ясно — пока Данциг и Польский коридор существуют, не может быть и речи о длительном мире между Польшей и Германией. Эта истина все время витала где-то на уровне подсознания и только зимой 39 года о ней начали говорить вслух. Помните же в 1934 году был заключен германо-польский договор? В то время он не возымел душевного отклика у народа, но именно этот договор позволил Гитлеру безопасно свершить свои первые завоевания. В 39 году я вместе с другими офицерами уже видел пользу этого давнего соглашения — Германия перетянула внимание Польши на себя, тем самым отдалив ее от других стран. Гитлеру это было на руку — запутать противника своей добротой, он любил так делать.       В начале 1939 года в военном штабе распространялась одна и та же идея: следующая на очереди Польша. Это было ясно всем и каждому. Пришло время Польского коридора, еще одного пункта Версаля. Велись разговоры с министрами обеих стран по поводу каких-то удобных условий, при которых Германия могла бы иметь доступ к отрезанной территории, но Польша колебалась. Как всегда в то время все державы были упрямы и самонадеянны, желали утащить как можно больше территорий хотя не понимали, чем это все обернется.       Март также выдался неспокойным, снова началась политическая и военная работа. Нам в штаб докладывали, что 21 марта министр иностранных дел нацистской Германии Риббентроп принял в Берлине польского посла, с которым вел не сильно увеселительную беседу. Нам в общих чертах рассказали, что разговор касается предложений Германии по поводу Данцига — что можно создать железнодорожную линию, которая соединила бы между собой две части одного — и того, что Польша затягивает со своим решением. Я знал почему Польша медлит — такой шаг очень рискованный, и я — по опыту Австрии и Чехословакии — понимал, что очень на вряд ли фюрер ограничится одной лишь мирной железной дорогой через Польской коридор, скорее всего это своего рода прикрытие для внедрения во вражескую страну. Ну а почему нет? Проложить дороги и шоссе вдоль коридора до самого Данцига это отличная возможность для снабжения и размещения войск. Конечно же Польша стремилась отклонить это предложение и немецкой власти это не нравилось потому что Данциг — немецкий город. Ну а пока мы наблюдали за действиями в Польше, Гитлер решил заняться и другими вещами. По итогам всем известного договора к Литве отошла территория Мемеля, исконно населенного немцами. И конечно же фюреру нужно было всеми силами вернуть немцев домой. Наш министр иностранных дел говорил об этом с представителями Литвы, в то время как в Мемеле разворачивалась знакомая нам немецкая пропаганда. Таким образом, вместе с новостями о Польше в нашем офицерском штабе пошли разговоры и об оккупации Мемеля. Непосредственно нас — сухопутных войск — этот план не сильно касался так как Гитлер планировал взять Мемель с моря. Но тем не менее офицерский штаб рассматривал сценарии разных исходов событий после того, как немецкий линкор зайдет в Мемель. Для меня эта операция — которая носила название «Транспортные учения “Штеттин”» — не несла какого-то сильного значения, кроме как еще одного места в списке немецких завоеваний. Это была морская операция, которая меня почти не затронула. Все мое внимание было в тот момент обращено на Польшу. Но ради приличия я все-таки упомяну, что Литва нехотя, но согласилась отдать требуемые земли Германии, и уже 23 марта Гитлер был в Мемеле, куда на линкоре зашел без боя.       Ситуация с Польшей постепенно принимала агрессивный оборот. Нашему штабу хоть и не приходили никакие новые приказы, но была какая-то всеобщая готовность действовать. Вечерами, которые я проводил на увеселительных собраниях офицеров, где мы распивали вино и играли в карты, я частенько слышал: «Ну что, скоро снова будем в деле? Дальше должна быть Польша». Сомнений не было — решение проблемы с Польшей будет, но вот военное или мирное — всецело зависит от иностранных министров. Только вот к концу марта стало видно, что политические отношения двух стран скатываются до подобия Австрии и Чехословакии — со стороны Германии начались очередные угрозы о военном конфликте. Но Польша не была таким слабым противником, как казалась изначально. Поэтому уже к 31 марта она заручилась поддержкой Англии, об этом сообщил сам премьер-министр Чемберлен.       После наступил апрель. Мне исполнилось 26 лет. Но, не смотря на столь радостный и светлый праздник, начало месяца было омрачено новой секретной директивы, которую Гитлер еще 3 апреля вручил всем вооруженным силам Германии. Директива носила название «Операция “Вайс”». В ней содержался план с целью уничтожения польской армии, захватом Данцига. Это было очередное повторение Австрии и Чехословакии, чему лично я был не удивлен. Но тем не менее я был этому и не рад — Англия объявила о защите Польши и поэтому в случае, если операция действительно начнется это все можно будет расценивать как развязывание войны. Это тревожило меня больше всего, а вероятность того, что поляки отдадут Данциг мирно, вообще практически разрушилась. А почти сразу после этой директивы фюрер составил дополнение, в котором четко указал дату, когда нужно быть готовыми — 1 сентября 1939 года. Теперь вопрос заключался лишь в том, смогут ли поляки разобраться мирно или решат вмешиваться. Все шло по одному и тому же сценарию, но почему-то никто опять не понимал, что отказ повлечет за собой войну. И на этот раз самую настоящую.       Всем военным было известно, что фюрер питает добрые и даже очень дружественные порывы к Италии, а именно к ее правителю — Бенито Муссолини. И благодаря этим их отношения судьбы двух стран постепенно тесно переплетались между собой. А к середине мая это все вышло на новый уровень — Гитлер начал настаивать на военном союзе с Италией. Весь военный состав был не в восторге от этой мысли. Я в тот момент не видел вообще никакой пользы в этом союзе, итальянцы казались мне бесполезными (не то, чтобы они оправдали себя в будущем). Но идти против желаний и приказов фюрера мы не могли, как показал опыт, все несогласные быстро исчезали. Поэтому уже 22 мая был заключен Стальной пакт между Италией и Германией. Создалась ось Берлин-Рим.       Сразу же после подписания пакта, 23 мая, было организовано собрание в рейхсканцелярии, где присутствовали многие военачальники, которым в дальнейшем необходимо было руководить военными действиями. Собрание было настолько секретно, что записи его не дублировали, а до остального штаба доносили все устно. Вечером того же дня ко мне подошел мой адъютант Хетцингер и принес некоторую информацию по поводу собрания.       — На собрании Гитлер прямо заявил, что война неизбежна, — пока Йохан начинал говорить, я внимательно его слушал, окончательно теряя всякую надежду на светлое будущее, — говорил, что экономические проблемы Германии могут быть решены только с помощью расширения границ, то есть вторжения в другие страны.       — То есть Данциг это лишь предлог для нападения, — я развивал мысль вместе с Хетцингером, бесцельно рассматривая разные документы на рабочем столе.       — Также фюрер говорил, что Польшу нужно изолировать и что нельзя во время Польской кампании начинать войну с западом, — это было вполне логично. Нельзя было разорваться на два фронта, это бы означало провал. Также Хетцингер сказал, что затрагивался вопрос Англии и говорилось, что ее опасность велика, поэтому в свое время необходимо будет уничтожить и ее, вместе с Францией.       — Нашей задачей должен быть быстрый сокрушительный и решающий удар с самого начала, — Йохан предоставил мне свои записи, написанные от руки, где содержались ключевые моменты недавнего собрания. Сколько бы я не вчитывался в эти записи одно оставалось неизменным — война будет, в нее будут втянуты все страны, но самая главная цель сейчас — разгромить Польшу.       Лето 1939 года обещало быть последним спокойным. И если большинство граждан Германии об этом даже не подозревали или же старались игнорировать, то мы — немецкая армия — лично я и мои близкие знали наверняка — 1 сентября мы должны будем идти на войну. Я правда активно пытался игнорировать этот факт или тешить себя надеждами. И если все время до этого была хоть какая-то вера в то, что удастся всего этого избежать, то тем летом все было решено. Мозг напрочь отказывался принимать это, но армия готовилась с удвоенной силой, все виды войск быстро увеличивали свои возможности, солдаты проходили обучение, а члены командования все снова и снова ознакамливались с планами операции «Вайс», дата реализации которой приближалась. 20-ые числа августа выдались очень волнительными. Дело было в том, что за пару недель до этого Гитлер укрепил свою связь с Советским Союзом, а точнее со Сталиным. Их вдруг объединило желание укрепить взаимоотношения двух стран и также обеспечить друг другу безопасность. Таким образом, путем продолжительных и крайне положительных переговоров 23 августа Германия и Советский Союз подписали в Москве «Договор о ненападении» (Уж мельком упомяну, что к этому договору было секретное дополнение). Таким образом Германия сумела обезопасить себя от сильного соперника на востоке. Но вместе с этими хорошими новостями пришли и плохие — на очередном собрании высших военных сил (таких сборов было крайне много в последние месяцы перед началом войны) Гитлер «обрадовал» их новостями и сказал, что «благодаря успеху в России, я, вероятно, отдам приказ о нападении раньше, а именно 26 августа». Когда я услышал это через несколько часов после собрания, то не поверил своим ушам. «Как раньше? Куда раньше? До этой новой даты остается меньше пяти дней!» Это был сущий кошмар, становилось все страшнее и страшнее, а самое ужасное начиналось, когда я представлял, как буду близким об этом говорить, а они между прочим уже почти меня похоронили в тот момент.       И все же 26 августа (к великому счастью) нападения не произошло. Часть нашей армии и мои войска находились в пригороде Берлина и уже совсем скоро должны были отправляться, как нам в срочном порядке доложили, что приказ был отменен. Гитлер передумал (возможно из-за большого риска вмешательства Англии и Франции) и вернул исходную дату — злополучное, страшное и роковое 1 сентября 1939 года.