Восьмой дом. Исповедь судьбы

Август-Октябрь 1938 года.

      От всех дальнейших политических интриг меня сильно отвлекал плотный график. В конце лета приготовления по нападению на Чехословакию шли полным ходом. Весь месяц я не видел улиц Берлина, родного дома и главного военного штаба потому что был отослан на базу обучать курсантов. Не знаю уж, кто в тот момент додумался отправить меня кого-то обучать, но видимо роль сыграли мои заслуги в Аншлюсе Австрии. Хотя я честно могу сказать, что в тот момент меня нужно было доучивать, а не мне учить кого-то. Но не смотря ни на что все складывалось довольно хорошо. Если не считать всеобщих настроений. Всем вокруг на базе, кажется, было прекрасно известно, что планируется операция и даже курсанты и солдаты с низкими чинами были на взводе. В столовых я отовсюду слышал примерно одно и тоже: «Гитлер пойдет до конца ради своих планов на Чехословакию. А этот британец Чемберлен ни на что не годен, он старик и в конечном итоге прогнется». Когда я отвлекался на еду все эти голоса сливались в один сплошной гул и если не сосредотачиваться на нем, то можно было дожить до конца обеда. А мой хороший приятель по казарме — Фридрих Крузе каждый вечер донимал меня рассказами о том, что пишут в газетах. Я сквозь сон то и дело слышал его восторженный шепот: «Судетские немцы борются за свободу! Представляешь, Клаус! Скоро наши братья будут освобождены из-под гнета чехов!». Иногда я даже умудрялся засыпать под его политические «колыбели».       Нам обещали скорую переброску в районы, близкие к Чехословакии. Я не исключал, что вернусь в Дрезден. Также офицеры говорили, что скоро чехи должны начать собирать армию у границ с Германией. Меня это совсем не радовало. Все складывалось не так радужно, как было когда-то в Австрии — что мы зашли в страну без единой пули. Сейчас ситуация была не в нашу пользу. Но доходили слухи с верхушки, что премьер министр Великобритании обдумывает идеи о том, как удовлетворить желания Гитлера. Но тем не менее дни сменяли друг друга, а видимых успехов не было. Мне и всем офицерам оставалось только принимать приказы и проводить бессонные ночи за раздумьями.       12 сентября Гитлер выступал на партийном съезде в Нюрнберге и этого дня ожидали все и во всем мире. Мы все думали, что скажет фюрер, объявит ли он войну прямо там, стоя на огромном стадионе перед тысячами нацистских фанатиков. Но вместо этого произошло что-то другое: речь фюрера была грубая, пылкая, воинственная, посыл который неприкрыто говорил о ненависти Гитлера к Чехословакии. Но не было никакого объявления войны, хотя все военные знали, что дата нападения уже предрешена — 1 октября. В своей речи фюрер откровенно требовал справедливости для судетских немцев со стороны чешского государства, и заверял всех, что в ином случае сам займется этим вопросом. И будто бы ничего очень нового мы из этой речи не узнали, но последствия были. В Судетской области поднялось ожесточенное восстание партии Генлейна и длилось оно два дня пока не было подавлено чехами. Тогда единственным решением всех этих проблем казалось присоединение Судетской области к Германии. Я тоже думал, что все эти игры в конечном итоге приведут к одному решению — к передачи Судетов, но чутье подсказывало мне, что Гитлер на этом не остановится.       Сентябрь летел как сумасшедший, дни сменялись неделями и напряжение нарастало. Тот факт, что Гитлер не объявил о войне на съезде не означало, что ничего не будет. Эта злополучная дата — 1 октября — мозолила мне глаза на календаре каждый раз когда я входил в казарму, а ночью я слушал тиканье часов и подолгу не мог уснуть, погруженный в свои тревожные мысли. «А как мы зайдем в тот или иной город? Как нас встретят местные жители? Будут ли они рады? Окажут ли сопротивления чехи?» — все эти мысли буквально пожирали меня изнутри каждую свободную секунду моего времени. Я смотрел на молодых курсантов, которые учились под моим руководством, и думал, как же они справятся с трудностями, которые неизвестны даже нам — офицерам.       В двадцатых числах мне пришел приказ о том, что нужно двигаться в направлении Чехословакии, стягивать войска ближе к границам. Уже в третий раз я видел одну и ту же картину: колонные грузовиков с солдатами, ряды танков, прицепы с продовольствием и передвижными кухнями, артиллерийские орудия, пару лошадей и кучи, сотни тысяч людей. При этом была видна разница: в то время как молодые парни воодушевленно выкрикивали: «Скоро пойдем на Чехословакию!», офицеры стояли в стороне и молчали, не разделяя радости «птенцов». Я же стоял и курил со своим новоиспеченным приятелем Фридрихом Крузе, — он был лейтенантом и скоро должен был быть повышен — который за последнее время стал моим средством радиовещания. Он постоянно делился со мной новостями из газет и радио; у меня же возникал вопрос как он умудряется все это узнавать, если я даже не успеваю утром газету открыть. И тем не менее я не мог отрицать, что рассказы лейтенанта шли мне на пользу — я был в курсе событий. Так я к примеру узнал, что Великобритания все еще предпринимает попытки урегулировать конфликт и решить проблему Чехословакии. Мне стало известно, что пару дней назад, 15 сентября, премьер-министр Чемберлен был в Бергтесгадене на встрече с Гитлером, где они в течение пары часов пытались прийти к какому-то решению. Много подробностей узнать не удалось, потому что газеты были осторожны в своих высказываниях, но зато они объявили, что это не последняя встреча двух стран. Своего рода надежда зародилась в моем сердце в тот момент. Она не окрылила меня и не сняла все волнения по одному щелчку, но мысль о том, что еще не все мосты сожжены, укрепилась в моем сознании. Через час мы были уже готовы, нас распределили по грузовикам, машинам и колонна сдвинулась с места. Говорили, что к вечеру мы пересядем на поезд и утром будем в районе Дрездена, где собираются войска.       В пути у меня было много свободного времени поэтому я разговаривал с Крузе, который ехал со мной в машине. Он был на два года моложе меня(а мне на момент 1938 года было 25 лет) и приехал на службу в Берлин аж из Дортмунда. Было очень интересно наблюдать за тем, с каким энтузиазмом и восхищением Фридрих описывает Берлин. Это я — столичный мальчишка, выросший на этих улицах, — не видел в них ничего особенного, хотя для многих жизнь в столице Рейха была мечтой. Для меня Берлин был большим клубком политических интриг, событий и заговоров, местом, откуда правят демоны. Нет, я не ненавидел столицу, а искренне любил ее, просто влияние на человека там было больше, чем где-либо еще. Я спрашивал Фридриха о том, что он думает о событиях в Рейне и тот отвечал, что это были неизбежные и важные действия, которые помогли многим людям. Я был с ним согласен — Рейн принадлежал нам всегда, поэтому мы и должны были им распоряжаться. А вот за то, что я участвовал в Аншлюсе Крузе мне почти что завидовал — такое интересное и важное событие, которое я успел застать. Фридрих тогда еще доучивался и не мог идти в поход с другими. У меня были смешанные чувства по поводу Австрии — могло ли быть так, что нам навязали необходимость этой оккупации? Несомненно, многие были рады объединению с Германией, но все же это совершено другая страна. Я не стал спорить с Фридрихом, который буквально светился от счастья за победы немецкой армии, потому что проблем себе я не хотел.       На следующий день я снова был в Дрездене. Этот город был мне близок и я был рад снова оказаться там, но меня тяготила совесть. Почти пять лет назад я приехал в этот город для того, чтобы исполнить свою мечту, чтобы отучиться на офицера, теперь же я использую все свои знания, полученные прямо здесь, чтобы разрушить покой в мире. Странная логика, скажете вы, но тогда весь мир стоял на шатком пороге войны, которую хочет развязать один человек, пользуясь при этом доверчивостью и верой немецкого народа. Я не желал развязывать войны.       Когда мы расположились в казармах все снова начали говорить, что же будет дальше. Я не мог это слушать и по разрешению вышел в город. С самого утра шел проливной дождь. Даже резиновый плащ не спасал, а сапоги хлюпали по лужам. Но это даже было приятно, наконец-то не было этих бесконечных «а что если..», «а вот когда..». Этот шум очень утомлял и раздражал, я не мог просто отгородиться от него потому что мне казалось, будто я могу пропустить что-то важное. Хотя чего мне пропускать? Ничего нового они не скажут, только будут повторять одно и тоже.       Пока я гулял, то нашел киоск с газетами, где продавали свежий выпуск. Взяв один, я начал читать, стоя прямо там, под козырьком лавки, пока по крыше барабанил дождь. Оказывается, мы что-то пропустили — после встречи с премьер-министром Великобритании Гитлер предпринял попытки надавить на Венгрию, чтобы присоединить ее к планам по завоеванию Чехословакии, обусловливая это всякими преимуществами в случае успеха операции. Также он пытался сделать и с Польшей, обещая ей всякие территории после присвоения соседней страны. Было неудивительно, что фюрер пытается обезопасить себя, желая сразу решить возможные территориальные проблемы мирным путем, а также расположить соседние страны к себе, демонстрируя им свою позицию. В остальном газета исчерпала себя и я ушел с ларька, направляясь дальше.       22 сентября я проснулся с ощущением всеобщего напряжения. На завтраке все были какие-то тихие, нервные и взволнованные. Когда ко мне подошел Фридрих, я спросил его, что происходит вокруг, а он объяснил, что сегодня Чемберлен снова будет говорить с Гитлером. И снова у меня в душе екнуло это противное чувство надежды, которое каждый раз пытается уверить меня в том, что все будет хорошо, хотя глаза мои видят, что все хуже некуда. Тем не менее, не смотря на столь важное событие, тянулось все очень долго. Весь день я ходил как неприкаянный и то и дело спрашивал знакомых офицеров не было ли вестей из Берлина про переговоры. Отвечали, что ничего нет. И только поздно вечером, когда мы с офицерами сидели в гостиной главного корпуса и играли в карты, кто-то обмолвился, что встреча в Годенсберге только началась. Все сразу же напряглись, переглянулись и игра пошла дальше, но настроение ее сменилось. Где-то в полночь до нас добрался радист, который держал почти непрерывную связь с Берлином, и доложил, что Чемберлен ушел после разговора с Гитлером в очень сильном волнении. Больших подробностей не было, но сказали, что Гитлер установил новые требования для премьер-министра по поводу Чехословакии и если Англия хочет мира, то нужно принять его(фюрера) условия. И вот эта политическая игра внезапно начала развиваться и двигаться, но финал ее все еще был не известен. Мы подождали еще немного и где-то в час ночи поняли, что вестей больше не будет, поэтому отправились спать. Вся эта политическая ситуация добавила неопределенности в наши военные планы: мы готовимся к войне, октябрь на за горами, а политическая верхушка вдруг взялась наконец-то решать вопрос. Что же оставалось делать офицерам? К сожалению только ждать, надеяться на лучшее и готовиться к худшему.       Вечером 23 сентября мы стояли на плацу для построения и слушали генерал-майора Брауна. Каждый вечер он докладывал нам ситуацию и координировал наши действия. Это было уже что-то похожее на сказки на ночь. Но 23 сентября вести от него были неприятные.       — Сегодня вечером президент Чехословакии Эдвард Бенеш объявил по радио всеобщую мобилизацию, — его слова прокатились по плацдарму как гром среди ясного неба. Все как молчали, так и продолжали молчать. Я стоял слева от генерал-майора и старался не терять лица. — В связи с этим мы должны быть готовы к продвижению на юг, к границам, приказ о наступлении может поступить в любую минуту, — мы уже почти неделю сидели в казармах и тряслись над каждым приказом, в тайне молясь, чтобы нас не отправили в Судеты. Но теперь все стало серьезнее — Чехи явно не собирались так легко и просто отдавать свои территории, а немецкое правительство не собиралось отступать от своих намерений. А офицеры и солдаты были лишь пешками на этой шахматной доске.       Не желая больше убивать свои нервные клетки лишними волнениями я отправился в патруль. Меня даже допустили пробыть у границ четыре дня потому что надо было заменить человека, который слег с ангиной после того, как простоял под проливным дождем всю ночь. Патрули давались мне легко, а главное, что они были спокойные. Мало народу, вдали от основного лагеря, без лишних компаньонов; я мог спокойно выполнять свои обязанности, не нагружая при этом голову. Дни тянулись медленно и таким образом можно было будто оттянуть неизбежное наступление. Вестей с Берлина не было, командование молчало. Я получил письма от отца и Мари, они оба говорили, что в столице все военные подняты на уши, но всеобщего волнения еще не видно. Младшая Вицлебен предполагала, что весь народ тщательно отгоняет от себя любые мысли о войне. Мари писала мне быть осторожным, а я в свою очередь обещал ей, что все будет хорошо и я скоро вернусь домой, отец давал мне советы и тоже просил себя беречь, особенно если дело дойдет до вооруженного конфликта.       Октябрь приближался. Днем примерно 27 числа генерал-майор Браун внепланово собрал нас всех на плацу для оглашения новостей.       — Спешу известить каждого из вас, — его голос почти грохотал от напряжения, — что из Берлина пришел «совершенно секретный» приказ об ударных частях вермахта. Нам всем предписано покинуть места проведения учений и держать путь на рубеж атаки на чешской границе.       Новости совсем не радовали. Мир вдруг будто понял, что война близко, и начал действовать — Франция и Англия очень скоро начала свою мобилизацию. Внезапно ситуация перестала быть веселой. Стало откровенно страшно, что будет война. После заявления генерал-майора в казармах и части поднялся чистого рода хаос — все пытались быстро собраться, хотя я понимал, что на то, чтобы снова собрать колонну потребуется много часов. Вероятно, мы сможем выйти только днем-вечером 28 сентября.       Днем 28 сентября мне телефонировал Вицлебен прямо из Берлина. Он был вместе с генералом Гальдером и они держали меня в курсе дела. Колона еще готовилась, поэтому у меня было время поболтать. Где-то в два часа дня Вицлебен сообщил, что после обеда им доложили, что британский премьер-министр и французский премьер согласились приехать к Гитлеру для дальнейших переговоров. После этой новости Эрвин странно молчал, будто вел немой диалог с генералом, но я так и не понял, что происходит. Единственное, что я понял — европейские державы наконец начали предпринимать меры для предотвращения войны. Вечером того же дня вся колона неожиданно встала — генерал-майор Браун сообщил нам, что завтра в Мюнхене состоится конференция по решению вопроса с Чехословакией. Нас придержали. Не все еще было потеряно. Я сидел в бронетранспортере и слушал это, так сказать, из первых рядов. Сказали, что мы дойдем по реке Эльбе до небольшого городка Пирна, который расположен в 30 километрах от границы с Чехией, и будем ждать там дальнейшего развития событий. От этих новостей с сердца отлегло, нам не надо было прямо сейчас идти на войну. Снова появилась надежда отсрочить это все.       Мы ехали всю ночь. Мне плохо спалось из-за постоянных мыслей в голове и большого количества шума вокруг. Фридрих сопел уже после 15ого километра, в то время как я лишь смотрел по сторонам и курил. Было темно и вся природа молчала, а я понимал, что прямо сейчас где-то там, в Мюнхене, решается судьба чуть ли не всего мира, не говоря уже о Чехословакии.       Рано утром 30 сентября нас всех выстроили на плацу. Слово снова было отдано Брауну. Я даже спросонья понимал о чем должна пойти речь — мы все ждали известий об итогах конференции в Мюнхене вот уже два дня. Все собрались, генерал-майору передали запечатанный конверт, видимо он сам только получил письмо. Я стоял сбоку и внимательно наблюдал. Браун пробежался глазами по тексту, его брови взметнулись вверх от удивления, он запнулся и после начал:       — Согласно официальным данным, 29 и 30 сентября в Мюнхене состоялась встреча великих держав: Германии, Великобритании, Италии и Франции, по итогам которой должны были решиться территориальные вопросы о Чехословакии, — в письме не было ни слова о присутствии чешских представителей, это поразило меня больше всего. — Без всякого участия Чехословакии были определены новые границы, согласно которым Германия получает Судетскую область и все ее население, преобладающее немцами, — по толпе прокатился восторженный шепот, — Таким образом мы получаем Судеты без единого выстрела. — При этой новости все солдаты буквально взорвались возгласами и криками. Я же молчал. Снова все сложилось в нашу пользу, но меня гложил один единственный момент — мнение Чехословакии никак не учитывалось, мы просто взяли и разрезали ее без всякого разрешения. Успокаивало лишь то, что удалось избежать войны. Но что-то мне подсказывало, что это ненадолго и все только начинается.