Восьмой дом. Исповедь судьбы

Начало лета 1938 года.

      И все же почти сразу после этого собрания я все обдумал и в моей голове зародились сомнения касательно того, готовы ли мы к этому вооруженному вторжению. Вечером того же дня я задержался в военном штабе, чтобы изучить данные о статистике комплектования войск. И чем больше я изучал документы, тем тревожнее мне становилось. Все 96 дивизий мы планировали переправить к границе с Чехословакией, таким образом наши границы и укрепления на западе около Франции оставались незащищенными. А укрепленная Линия Мажино была способна выстоять только пару недель, и то для ее работы требовалось свыше 10 дивизий. Таким образом, если мы собирались сосредоточить все наши войска у Чехословакии, то мы оставались открыты для атаки других стран. А угроза со стороны Франции была ощутима, и весь офицерский состав был уверен, что в случае нападения последней немецкие войска не выстоят. И если Чехословакии будет оказана помощь это может означать мировую войну, которую в тех реалиях Германия проиграет как минимум потому, что страна испытывала острую нехватку сырья. Эти новости и открытия тревожили меня с каждым днем все больше и больше и я начинал думать, что эта операция — гиблое дело. Но ведь кто будет слушать какого-то жалкого офицера, который в этой машине лишь маленький винтик? Даже если бы я хотел высказать фюреру все свои претензии, меня бы с такими идеями на пушечный выстрел бы к нему не подпустили. А может и вовсе расстреляли за несогласие с властями.       После того, как Гитлер 30 мая подписал новую директиву по операции «Грюн», среди все большего количества генералов и офицеров вермахта начали появляться сомнения и даже несогласия. Начальник генерального штаба сухопутных войск — генерал Людвиг Бек, был, кажется, взволнован перспективой мировой войны больше всех. Я был с ним знаком благодаря тому, что он фактически являлся главным ответственным лицом штаба, которому мы все подчинялись. Поэтому я, так сказать, из первых рук мог видеть, как назревает новый конфликт в военных кругах. Генерал Бек был явно несогласен с намерениями фюрера начать наступление на Чехословакию в октябре. Я даже был свидетелем того, как он вступил в спор с каким-то офицером по поводу операции «Грюн», во время которого довольно четко и аргументированно изложил свою позицию о том, что Германия не готова к военным действиям. Постепенно всем становилось все более ясно, что нападение Германии на соседнюю страну повлечет за собой беду мирового масштаба. И даже я уже в тот момент понимал, что с нынешними ресурсами нам этот военный конфликт не выиграть. Когда 28 мая состоялось внеплановое собрание с фюрером, я видел Бека в числе генералов и он делал быстрые записи того, что говорил Гитлер, видимо, чтобы после преподнести их как повод к отмене нападения.       Вместе с Беком волновался и колебался генерал фон Браухич — новый главнокомандующий сухопутных войск. В тот период я сделал вывод о том, что Бек каким-то образом давил на Браухича, стараясь донести до последнего свои переживания. Я же, находясь в самой гуще офицерских сплетен и мнений, с легкостью мог заметить, что у верхушки военной системы развивается кризис — слухи о неспособности Германии вести войну быстро расползались по штабам и тем самым подрывали дух солдат и офицеров. Я в тот момент был уверен — если эти сомнения не искоренить, а Гитлера не вразумить, то армию, а вместе с ней и всю Германию, ждет мрачное будущее. Но Браухич словно игнорировал все волнения Бека, а Гитлер продолжал настаивать на своем и был, кажется, непреклонен. И так как никаких видимых изменений в операции не было, работа продолжалась. Лето было неспокойным. Гитлер продолжал настаивать и контролировать наши действия. Нам было приказано проводить летние и осенние маневры по, цитирую, «внезапному овладению укреплений», а армия должна была всегда быть готова к нападению. Поэтому уже летом я отбыл на базу в пригороде Берлина, где мне и другим офицерам надлежало готовить солдат. Также через меня постоянно проходили документы, касающиеся работ по строительству укреплений на Западе. Судя по всему, верхушка требовала ускорить процесс строительства.       И вот 18 июня Гитлер снова издал, теперь уже «основополагающую» директиву по операции «Грюн». Это уже казалось смешным. Я читал эту директиву, лишенный всяких надежд. Гитлер тогда писал: «Угрозы войны других государств против Германии не существует. Однако я приму окончательное решение начать кампанию против Чехословакии лишь в случае, если буду твердо убежден, что Франция не выступит против нас и это не повлечет за собой вмешательство Англии». Кто, как и зачем мог гарантировать Германии то самое «невмешательство» оставалось для меня неясным, ведь, всем вокруг было прекрасно видно, что действия Гитлера несут военный характер и поощрять это другие страны явно не собирались. Генералы из штаба сухопутных войск не одобрили этой директивны, но фюрер об этом не знал, ведь не присутствовал в это время в штабах(он находился в своей горной резиденции в Оберзальцберге, где был изолирован от внешнего мира и его волнений). И, судя по всему, старания Бека были напрасны. В один день, когда я присутствовал на собрании, он даже выдвинул предположение о том, что все его документы, которые он отсылал Браухичу, не доходили до фюрера. Это и натолкнуло меня на мысль о том, что операция не двигается с мертвой точки именно потому, что фюрер ничего не знает о положении дел среди военных. Но Бек не сдавался и продолжал упорно требовать у Браухича и фюрера остановить приготовления к войне.       Кстати, отец Мари — Эрвин фон Вицлебен — вернулся на службу после того, как отпустил потерю своего сына. Не знаю, было ли это принудительное возвращение или он сам решился на это, но состояние его было явно не из лучших. Но мы нуждались в его возвращении потому что он был командующим третьего военного округа, который располагался в Берлине и в котором я служил. Поэтому господин Вицлебен постоянно был в поле моего зрения и у меня на слуху, и я мог прекрасно видеть, что что-то изменилось. Он стал более замкнутым и осторожным, задумчивым, будто его терзали сомнения. Тогда я думал и даже знал, что он вполне мог разделять взгляды Бека. Я также чаще стал видеть Мари — она приходила проведать своего отца, а когда узнала, что и я часто бываю чуть ли не в соседнем кабинете, начала навещать и меня. Мне это было в радость, Мари помогала мне отвлечься и отдохнуть, а я в свою очередь помогал ей не думать о брате. Наши отношения были странными: в силу того, что мы были так долго знакомы, я ощущал родственную любовь к Мари, словно был ее братом, в то время как она уже тогда будто бы видела во мне мужчину своей мечты, не друга, не брата, а именно мужчину. Это мне, честно скажу, льстило(до поры до времени) и я никак не препятствовал этому. И все же долгая детская дружба будто бы накладывала на нас(или только на меня) какие-то ограничения, присутствовало смущение. Но Мари это, кажется, устраивало и она любила меня самыми светлыми своими чувствами. Ну а что же я? Мне была приятна и важна ее любовь, компания и присутствие, рядом с ней я чувствовал себя самым обычным человеком засчет того, что наше общение не сосредотачивалось на одной только работе. Я в равной степени делился с младшей Вицлебен своими чувствами.       Но вернемся к нестабильной ситуации среди высшего командования, которая отражалась и на нас — офицерах. К июлю легче не становилось. Бек продолжал настаивать на своем, но теперь задавался вопросом: должен ли офицер руководствоваться более высокими соображениями, такими как совесть, знания и ответственность, нежели чем одной лишь преданностью фюреру? Бек говорил, что есть предел подчинения верховному главнокомандующему, предел, который запрещает выполнять приказы. И я был с ним в тот момент согласен. Конечно, стоит понимать, что не выполнение приказа карается наказанием для военного или даже последующим приговором, но когда случается ситуация, противоречащая личным соображениям, стоит задуматься о том, «а что я могу сделать для улучшения ситуации и ее решения, чтобы при этом не лишиться жизни?» На моей памяти многие офицеры и даже генералы с головой погружались в попытки изменить мир, противостоять режиму и спасти жизни, но вместе с тем многие из них вынуждены были поплатиться уже своей жизнью и карьерой, потому что режим не щадит и не ценит никого и ничего, что идет против него. Я не смотрел так далеко, потому что берег свою жизнь, но все же бывали случаи, когда я шел против течения, и делал все, чтобы помочь близким мне людям. И поэтому я прекрасно понимал Бека и считал, что ответом на этот вопрос могут быть только действия. За почти целые пять лет своего существования Третий Рейх превратился в машину, в безумную и неудержимую машину, которая поглощала все на своем пути. Но самое страшное было то, что террор, происходящий на улицах, превратился в нечто обыденное и привычное глазу. Подкупы и коррупция высших органов власти была очень хорошо скрыта от глаз обычных граждан, а презрение к «иным» людям въелось в мозг настолько, что уже не вызывало противоречий. И очнуться от этого кошмара, постоянно находясь в нем — было практически невозможно. Оставалось лишь адаптироваться.       Волнения и несогласия среди генералов только нарастало. Бек и Браухич не могли договориться. Гитлер и не подозревал, что прямо перед его носом распыляется протест. И все же через некоторое время кризис сдвинулся с мертвой точки — Браухич набрался смелости и передал Гитлеру документы, которые все это время писал Бек. Но чуда не произошло и гнев фюрера коснулся военных более молодого поколения — нас — находившихся у генералов в подчинении. В августе месяце нас — меня и еще с десяток офицеров — пригласили в Бергхоф(Гитлер все лето был в резиденции), где фюрер собирался «преподать нам урок». Резиденция фюрера, конечно, произвела на меня впечатление — большое, просторное место с высокими стенами, большими окнами и действительно чарующей обстановкой, она чем-то напоминала мне замок в стиле прусского средневековья. Было очень интересно рассматривать такое сокровенное место, но цель визита была другая. Эта встреча действительно ощущалась так, будто мы были провинившимися школьниками перед директором. Более трех часов весь офицерский состав слушал речь Гитлера и, честно сказать, это не возымело должного эффекта. Я старался максимально пропускать мимо ушей все оскорбления и крики, которые позволял себе фюрер в нашу сторону. Но тем не менее, нас он не столько винил и бранил, сколько пытался вразумить. Говорил, мол, что генералы плохо на нас влияют и мы не должны равняться на них и слушать их ошибочные слова, а полагаться только на себя и на приказы свыше. Слушать эту трехчасовую лекцию было очень утомительно(тем более если учитывать тот факт, что Гитлер, кажется, в какой-то момент забыл про нас и мы долго стояли на своих двоих прежде чем нам было разрешено сесть), и в какой-то момент я даже перестал понимать, что происходит, пока не случилась неприятная стычка. Генерал фон Витерсгейм прямо на наших глазах осмелился высказаться Гитлеру о том, насколько велики разногласия между ним и ОКВ(верховным командованием вермахта, я напомню) и в который раз напомнил о рисках нападения на Чехословакию. Гитлер от этих слов буквально пришел в ярость и начал кричать, что в таком случае вся германская армия никуда не годиться. Было крайне некомфортно и неприятно это все слушать(ведь я и был этой самой «германской армией»), но я сидел с непроницаемым лицом и слушал, потому что ничего другого не оставалось. Мне бы отсекли голову, если бы я попытался встрять в разговор. В этом споре опять была затронута тема западных границ и моя теория подтвердилась: границы у Франции могут оказаться незащищенными, а западный вал(Линия Мажино) не выстоит и четырех недель. Гитлер был глубоко оскорблен этими словами и буквально кричал: «Я говорю вам, господин генерал, что позиции на западе будут удерживаться не то что три недели, а целых три года!» Какими силами и ресурсами мы должны были удерживать эту линию в случае нападения — фюрер не пояснил. Видимо, с божьей помощью. Генерал Адам — командир западной армии — говорил, что на укреплениях в его распоряжении будет всего пять дивизий, количество которых в значительной степени уступает французам. И фюрер прекрасно знал об этом, но, видимо, никого не слушал.       Собрание завершилось на очень тяжелой ноте — Фюрер был не в настроении, почти в гневе, генерал Витерсгейм возмущен, а офицеры сидели тише воды ниже травы. Я вообще мечтал поскорее убраться оттуда, чтобы не попасть под горячую руку рейхсканцлера. В тот момент эта необычная и величественная резиденция навевала на меня не столько удивление, сколько тревогу. Я в тот момент вспомнил, что мы находимся почти в 800 километрах от Берлина и мне подумалось, что в случае нашей смерти от гнева фюрера искать нас особо не будут(учитывая, как Гитлер умел заметать следы и убирать неугодных). Понимаю, что подобного рода мысли могут показаться смешными, но настроения фюрера и обстановка, царившая в тот момент в Бергхофе, делали свое дело.       18 августа генерал Бек подал в отставку со своего поста. И Гитлер позаботился о том, чтобы эта новость не вышла за пределы штабов. Это событие не получило огласки ни в прессе, ни в военных бюллетенях. Этого будто вовсе не было и знали об этом только военные. Преемником Бека, по наставлению последнего, на пост начальника генерального штаба сухопутных войск был назначен Франц Гальдер. Весь кризис удалось замять, убрав его зачинщика, и все вокруг активно начали делать вид, будто этим летом ничего не происходило, будто не было этой очередной встряски.