Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Весь следующий день я чувствовал себя отвратительно. Со мной почти постоянно сидел Оливер и следил за моим состоянием.       Раш, кстати, подобно мне, успешно проходил свое обучение и в 36 году должен был закончить училище и стать врачом пехоты. Я тем не менее должен был закончить обучение в 35 году, на тот момент — июль месяц — мне оставался один год.       После завершения операции «Колибри» в восемь часов утра я вернулся в казарму, где меня ждал Оливер и другие санитары на случай, если кто-то из нас был ранен. Со мной было все хорошо. Внешне. Внутренне же мой мозг ходил ходуном, я попросту не знал, как реагировать на то, что произошло ночью, моя нервная система в тот момент еще не была устойчива ко всему этому. Хотя я прекрасно понимал — в подобного рода работе смерть идет с человеком рука об руку и к этому нужно адаптироваться, мозг должен привыкнуть. Оливер, видя мое вялое и нервное состояние, смог выпросить у командования два дня отдыха для меня. А отдых действительно требовался: я плохо спал почти трое суток подряд и это телесное истощение тоже стало причиной, по которой я так остро воспринял все события, произошедшие ночью 1 июля. Пару дней я был под пристальным наблюдением Оливера, который вызвался добровольцем, чтобы как можно быстрее поставить меня на ноги. Потому что, не смотря на все пережитое, мне надлежало в скором времени снова приступить к обучению и вообще вернуться в Дрезден. По наставлению Раша я принял небольшую дозу успокоительного, чтобы очистить свои мысли от всего, что в тот момент меня беспокоило. Благодаря лекарству я наконец смог отпустить мысли и хорошо выспаться. Мне требовалось восстановить режим сна, чтобы вставать со всеми, а не спать весь день. Поэтому на другой день Оливер не давал мне уснуть: всячески пытался развлечь меня, разговорить или увлечь рассказами. Он рассказывал мне разные истории со своего медицинского курса(из-за того, что наши курсы были разные, мы учились в разных блоках училища и редко виделись из-за разного и плотного графика), которые довольно сильно увлекали меня, хотя я не был так уж силен в биологии и тем более химии. Раш рассказывал мне о Шарлотте и о том, как у них идут дела. Я в тот момент думал о Мари и понимал, что давно не писал ей, а в случае, если она и написала что-то мне, я не получил письмо потому что был в отъезде.       Через два с лишним дня мне действительно стало намного легче. Навязчивые мысли и неприятные воспоминания отступили на второй план потому что мозг понимал, что так долго загоняться — себе дороже. Но и Оливер в значительной степени помог мне — отвлекал разговорами и шутками, позволяя мозгу отвлечься и переварить такую травмирующую ситуацию. Да и мы с Рашем, можно сказать, проработали эту тему: поговорили и пришли к выводу, что так было лучше для всех и выбора в тот момент не было и что, к сожалению, это наша — солдатская — работа, на которую мы пошли добровольно. В тот момент я вспомнил, что действительно выбрал этот путь добровольно и должен смириться с ним и его минусами, если это действительно моя мечта. Я дал себе слово, что адаптируюсь.       Где-то на прошлых страницах я упоминал, что Гитлер начал игнорировать условия гнусного Версальского договора, который так принижал весь немецкий народ с самого проигрыша в 1919. Так вот. Поговорим об этом, если вы не против, да и выбора у вас особого нет.       В ноябре 1933 года проходили еще одни выборы в Рейхстаг. И если до этого на выборах в марте еще был какой-то выбор, то в ноябре единственной партией, за которую можно было голосовать, была НСДАП. О чем я вам и говорил: даже если бы в марте я проголосовал за социал-демократов или националистов, нацисты все равно захватили бы власть, не в марте, так в ноябре, потому что если в марте Гитлер обещал избавиться от коммунистов(а немцы боялись повторения кровавой красной революции, которая произошла в России), то в ноябре у него была карта посильнее — Референдум по вопросу о выходе Германии из Лиги Наций. Гитлер стремился избавить Германию ото всех условий и последствий Версальского договора и начать он решил с Лиги Наций и их конференции по разоружению.       Германия была, как я неоднократно говорил, лишена какой-либо устойчивой военной основы и также у нее были забраны западные границы — Эльзас и Лотарингия, а Рейнская область демилитаризована — иными словами, лишена всякой возможности на размещения войск, техники и укреплений. Выход из ЛН означал для Германии путь к постепенному отказу от Версальского договора.       Этот референдум имел оглушающий успех среди немецкого народа, который очень уж хотел справедливости. 95,08% проголосовали 12 ноября за выход из ЛН. Но в немецком рейхсвере в тот момент было несколько иное волнение — предвкушающее. Наше немецкое верховное офицерское командование обмолвилось, что Бромберг — министр военной имперской обороны — вскоре изложит директиву для вооруженных сил по поводу тайного перевооружения Германии. Наличие этой дерективы, кстати, также стало причиной споров СА и рейхсвера — штурмовики действовали, наплевав на любую скрытность. Но с этим уже было покончено.       Эта директива позволяла немецким вооруженным силам расширяться, тем самым игнорируя Версаль. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько же все остальные европейские державы были слепы и глупы, что не то что не заметили опасности Гитлера, а откровенно говоря проигнорировали его, закрыли глаза на все, что он говорил. А ведь если бы хоть кто-то в той Европе в тот момент пригляделся бы получше, то заметил бы, что за милым фасадом и речами фюрера скрываются лживые обещания. Союзные страны-победите были отнюдь не союзными: они были разобщены и слепы, что и развязало Гитлеру руки. Заметил бы кто раньше, что происходит за Рейном, Нацистскую Германию можно было бы разрушить еще на этапе создания пивного путча и вообще первых речей Гитлера, как если бы разгорающееся пламя залили водой прямо в самом начале, тем самым уничтожив и обезопасив. Но Европа не сделала ничего, чтобы взглянуть чуть дальше каждый своего государства и тем самым они упустили все, поспособствовав многим будущим событиям.       Даже есть наглядный пример. Через несколько дней после выборов и референдума Гитлер решил говорить с польским послом Юзефом Липским. По окончании их беседы были опубликованы статьи в газетах, которые удивили всех. Правительства Польши и Германии заключили декларацию «о неприменении силы между Германией и Польшей», если говорить простым языком — все вопросы между ними отныне решались с помощью слов, а не кулаков. И это был поистине гениальный шаг Гитлера. Тогда же, в 1934 году, я был, мягко говоря, недоволен. Польшу я не любил и эта нелюбовь была близка к ненависти. Еще одним неприятным витком Версальского договора было разделение Германии: Восточная Пруссия вместе с Данцигом была отрезана от Германии так называемым Польским коридором, который простирался из самого центра государства до самого берега балтийского моря, что делало невозможным всякое движение в ту сторону без конфликтов. Для меня, и для всех немцев, это было как личное оскорбление — разделение между родным народом(хоть в Данциге и жило больше польского населения это не мешало нам ненавидеть поляков за это). А тут вдруг, на удивление всего немецкого народонаселения, Гитлер подписывает с Польшей пакт, который на долгие 10 лет исключает всякую военную агрессию к полякам. Тогда у меня возник логичный вопрос: а что тогда фюрер задумал? Он начинает расширять армию, не затем ли, чтобы поквитаться с Польшей и утереть нос Лиге Наций? Но вместе с этим сам себя ограничивает в действиях. Тогда это было странно, но через время все стало понятно — этот договор был самой обычной манипуляцией и игрой на публику. С помощью него Гитлер заверил всю Европу в своих мирных целях и показал желание урегулировать ситуацию в отношении Германии с другими странами мирным путем. Этим же документом он прикрыл свой подозрительно поспешный выход из конференции по разоружению и Лиги Наций.       Спешу напомнить, что Гитлер хоть и был рейхсканцлером, но на пути к его безграничной власти стоял один единственный человек — Пауль фон Гинденбург, рейхспрезидент Германии. И — на счастье Гитлера и несчастье немецкого народа — здоровье президента отнюдь не радовало. Практически все лето 1934 года Гинденбург страдал от болезни легких, хотя до этого казалось, что он несокрушим и будет жить вечно. Но 2 августа, в девять часов утра президент ушел из жизни. За день до этого, 1 августа, Гитлер подписал референдум, согласно которому пост рейхспрезидента был отменен. Таким образом, после смерти Гинденбурга, Гитлер стал единоличным правителем Германии и теперь его надлежало звать никак иначе, кроме как «Фюрер и рейхсканцлер».