Восьмой дом. Исповедь судьбы

Апрель-Июль 1934 года.

      Пока я продолжал обучение, Гитлер продолжал один за другим подписывать все новые и новые правила, в подробности которых я без сильной надобности вдаваться не буду, потому что, как никак, пишу автобиографическую историю, а не свод законов. Уверен, совсем скоро все эти документы и исходящие из них последствия станут достоянием общественности и попадут на суд человечества. Ну а тогда они в равной степени уничтожали и спасали чьи-то жизни.       Весь оставшийся апрель прошел тогда без каких-либо ярких политических событий. Я продолжал спокойно учиться в Дрездене, где успешно развивал свои навыки, как умственные так и физические. И мне было это в радость. 5 апреля, в мой день рождения, в училище внезапно приехали, кажется, все: Мари Вицлебен с отцом и мой отец. Мы с ними прекрасно провели время, гуляя вечером по городу, пока я рассказывал о своих успехах в учебе. Я даже успел провести с Мари пару часов наедине. А на утро следующего дня они уехали. Ничего сильно выдающегося я вспомнить не могу, время и все вокруг шло своим чередом, отчего та картина слилась у меня в голове в один сплошной и долгий день сурка: встал, построился, позавтракал, покурил и почитал газету, отправился учиться, вечером заснул. И так далее, снова и снова, день за днем, ну вы поняли.       Летом я получил отпускной билет и смог съездить в Берлин на пару недель, где отлично провел время. Там я узнал, что 14 июля были запрещены все политические партии кроме, конечно же, НСДАП, что стало окончательной точкой для установления полной нацистской власти в стране. На меня тот указ не произвел почти никакого впечатления, потому что я не принадлежал ни к одной из ныне запрещенных партий и, честно, меня они не заботили. Эгоист, скажете вы, а я отвечу — возможно, но я устраивал свою жизнь и волновался в первую очередь за себя. Отчаянные времена требовали отчаянных мер, даже если это означало закоченеть в своих взглядах на мир. Но тогда моя жизнь еще была цветочками по сравнению с тем, что еще предстояло.       После Рождества 1934 года, которое я отпраздновал в столице, я снова вернулся в училище. Учиться мне в тот момент оставалось уже около года. Тут я мог бы начать описывать достаточно скучные и однообразные события своей неприметной жизни, но я вас обрадую и найду какое-нибудь интересное событие, непосредственно связанное со мной и Германией.       Это было лето, а еще точнее июнь 1934 года, жаркий, знойный и теплый месяц. Но если прошлым летом все было спокойно: командование позволяло нам немного расслабиться и наслаждаться теплыми деньками, то это лето было каким-то напряженным. Как если бы ты сидел в закрытом кабинете, зная, что где-то за его стенами бродит опасность, которая вот-вот настигнет и тебя, когда найдет. Это было что-то вроде того. Моя жизнь была наполнена подобным напряжением и я считал, что это что-то вроде чутья. Что-то опять должно было произойти. В казармах и столовых шептались, что происходит какое-то движение между СА и Гитлером. СА к тому моменту нас откровенно достал(ну или только меня настолько сильно): к концу 33 года численность их войск возросла до трех миллионов, что превышало почти весь рейхсвер и даже офицерский корпус(хотя и численность рейхсвера возрастала в связи с тем, что Гитлер откровенно игнорировал условия Версальского договора), а в составах уже ходили слухи о слиянии СА с рейхсвером для создания национал-социалистической народной армии. И рейхсвер, конечно же, был против этого слияния, мы не воспринимали СА как что-то стоящее потому что, во-первых, они работали по милиционному принципу комплектования армии(это когда солдаты и офицеры служат, не отрываясь от гражданской жизни на несколько лет), а во-вторых, желали эту самую народную армию сделать под своим руководством, то есть фактически, подавить рейхсвер. Еще этого нам не хватало. Я не знаю точно, как проходил весь процесс, но точно могу сказать, что Гитлер пытался примирить рейхсвер и СА между собой: 28 февраля 1934 года он даже собирал собрание, где присутствовали руководства обеих структур и были вынуждены подписать перемирие. Там был подписан договор, согласно которому рейхсвер был объявлен защитником рейха, а СА должен был вести допризывную и резервистскую подготовку. Мы были рады, что хоть как-то отделались от этих штурмовиков.       В начале июня положение в рейхсвере еще больше накалилось. Нас в срочном порядке подготавливали к урегулированию ситуаций, проблем в городах и говорили, что к середине месяца нас на транспорте рейхсвера дислоцируют в Мюнхен для проведения операции «Колибри». 28 июня мы выдвинулись по железной дороге в Мюнхен, проехали узел в Нюрнберге и к раннему утру 29 числа оказались в городе. И сразу же, как мы оказались в казармах, которые были мне хорошо знакомы по армейской службе, объявили боевую тревогу. Нас оснастили револьверами, пулеметами с парой магазинов и дубинками. Как нам сказали, основная наша задача заключалась в том, чтобы охранять мирных граждан и содействовать СС в проведении арестов СА. Вся цель операции «Колибри» заключалась в том, чтобы устранить главного управляющего СА — Эрнста Рема и его приближенных, а заодно и неугодных членов организации.       В 11 вечера 29 июня я уже стоял на одной из оживленных улиц Мюнхена. Было темно и очень тихо. Со мной на одной улице было еще семеро человек, которые, фактически, подчинялись мне: каждый человек знал, что нужно делать, но в случае экстренной ситуации ответственность за отряд была бы на мне. Звучит странно, соглашусь, но это было отличным шансом для практики. Мы не знали, сколько нам нужно будет стоять и, кажется, командование тоже не знало. Специально для этого в конце улицы стоял грузовик, где были патроны, рюкзаки и еда на случай, если пост затянется. Я, помнится, бродил из стороны в сторону по улице, изредка освещая себе дорогу фонариком, когда услышал какие-то звуки. Было примерно три часа ночи. Звуки было легко расслышать в оглушающей тишине. Я подал сигнал своим людям и мы двинулись вперед по улице, прямо на приближающийся звук. Источником звуков оказались машины. Когда я вышел на перекресток, то три черных мерседеса, украшенных флагами со свастикой, остановились через дорогу от здания на углу, украшенного флагами и символикой СА. Наш небольшой отряд в тот момент уже оказался прямо рядом с этим зданием. Раньше, я помню, там располагался отдел снабжения и связи рейхсвера, а в тот конкретный момент там был один из штабов СА. Из одной машины вышли двое офицеров рейхсвера, которых я часто видел на полигонах в училище и даже, кажется, говорил с ними. Из другой машины вывалились люди в черном. Это были эсэсовцы. Они осмотрелись по сторонам, заметили нас восьмерых и подозвали к себе. Когда мы еще только подходили к отрядам, то из третьей машины, которая стояла в центре колонны, вышли еще люди. Одним из них оказался Адольф Гитлер. Я помню, как меня тогда охватил леденящий душу страх, как если бы я провинился и сейчас стоял перед высшим командованием для военного трибунала. Но я не провинился, а страх был вызван тем фактом, что передо мной, прямо на вытянутой руке, стоял сам дьявол. Фюрер увидел нас, осмотрел, мы отсалютовали по всем правилам и встали смирно, приподняв головы. Среди всех этих людей присутствовали, как было сказано, и офицеры рейхсвера и, я уверен, если бы здесь не было самого фюрера мы бы могли спокойно поговорить с ними, но сейчас нам оставалось только дожидаться приказов. Гитлер стоял чуть в стороне, явно не обращая на нас внимание, и беседовал с офицерами рейхсвера и людьми из СС. Я в тот момент мог его рассмотреть. Он был совсем немного ниже меня(мой рост на тот момент был примерно 1,80 м, а фюрера 1,75, если вам интересно). Он был одет в свой фирменный стиль: полувоенная форма песочного цвета с длинным пиджаком на два ряда пуговиц, поверх которого легкая летняя накидка. Фирменные усы щеточкой и прическа с боковым пробором. В будущем он будет выглядеть точно также.       Пока я незаметно рассматривал такую диковинную и невероятную фигуру, как фюрер, он договорил с офицерами. Люди из СС отсалютовали Гитлеру и вскоре ушли, скрывшись где-то в тени. К нам обратились офицеры и объяснили, что в этом здании(штабе СА) находятся уполномоченные лица, которые подлежат аресту, и что наша задача состоит в том, чтобы охранять здание на случай, если кто-то захочет сбежать и также в том, чтобы сопровождать фюрера. Фонарями мы осветили дорогу до здания и, окружив Гитлера и офицеров, словно были их личной охраною, довели до штаба. Наша небольшая группа разделилась: четверо человек остались на улице, а еще четверо, включая меня, отправились вместе с главой правительства в здание. Гитлер шел впереди в окружении офицеров рейхсвера, пока мы вчетвером шли следом за ними, держа пистолеты наготове. Я до конца не мог поверить, что тогда происходило: мы сопровождали лично Адольфа Гитлера, хотя, по сути, этим должны были заниматься отряды СС, которые позиционировались как личная охрана фюрера, но они, как я понял, в тот момент занимались другими штурмовиками.       В ходе ареста был схвачен руководитель местных СА Шнайдхубер и группенфюрер СА Вильгельм Шмидт. Я помню, как мы выводили их на улицу, где нас уже ждали эсэсовцы, которые ранее отлучались по личному приказу фюрера. Адольф Гитлер в тот момент явно торопился отбыть по делам — как я услышал из разговора ему нужно было ехать в Бад-Висзе, курортный городок на берегу озера Тегернзе, где в этот момент проходил лечение глава СА — Эрнст Рём, с которым фюрер хотел встретиться лично. Но перед тем, как уехать, фюрер лично обратился к нам восьмерым, похвалил за качественное выполнение своих задач и сказал, что через несколько часов мы сможем быть свободны, но наша помочь еще понадобится. Он говорил это так, что складывалось ощущение, будто мы действительно делаем нечто очень правильное и нужное, что мы лично способствуем улучшению жизни своей страны. И это действовало, располагало и подталкивало к продолжению. Потому что для военного самое дорогое это похвала и доказательство того, что все, что он делает, является ценным и важным для страны. В тот момент, кажется, я был готов сделать все что угодно для своей родины.       Когда все три машины уехали, было примерно четыре часа утра. Мы нашей группой добрались до нашего грузовика, вытащили небольшую газовую плитку и принялись разогревать себе еду и заодно греться. Июньские ночи еще были холодные да и мы проголодались. Я, сидя у огня, курил, стараясь переварить все, что только что увидел. Это было больше похоже на сон фанатика, но фанатиком я себя не считал, я был — и тогда и сейчас — военным, чья высшая задача заключалась в том, чтобы служить родине и защищать свою страну, даже если ее цели я не разделяю. Но в тот момент, я помню, улыбался, потому что понимал, что с СА в скором времени будет покончено и мы сможем жить спокойно.       Как и обещал фюрер, мы смогли отдохнуть. Где-то в шесть-семь утра нам позвонили из штаба и доложили, что мы можем возвращаться на мюнхенскую базу. Ночь выдалась такой насыщенной, что я даже не заметил, как сильно устал. И только когда я вернулся в казарму, то почувствовал, как у меня болит все тело ведь с 11 вечера до 6 утра я практически не садился.       Весь день 1 июля я проспал, а вечером, когда нас снова подняли, то соседи по казарме сообщили, что Рёма застрелили в мюнхенской тюрьме Штадельхайм. Весь наш отдел отпраздновал эту мелкую победу бутылкой виски, которую кто-то хранил на черный день. Но праздновать долго не получилось. В 11 вечера 1 июля нас снова посадили в грузовики и отправили в город. На холодном воздухе я быстро протрезвел, хотя, кажется, на пьяную голову было бы легче все это стерпеть.       Когда мы приехали в центр Мюнхена, там уже было полным полно СС и гестапо. Им надлежало либо забирать, либо расстреливать на месте штурмовиков, чьи имена были заранее занесены в списки. В ту ночь была очень сильная суматоха. Мы — почти каждый человек, который находился на базе рейхсвера — следовали за машинами эсэсовцев, забирали из их рук арестованных и сажали в грузовики, которые увозили штурмовиков в Штадельхайм на последующий расстрел. Я тогда впервые убил человека. Когда эсэсовцы в очередной раз выводили из дома участника СА — молодого парня лет двадцати — тот сумел вывернуться из хватки и уйти. Я среагировал быстрее всех и побежал следом за ним, слыша, как эсэсовец кричит мне вслед: «Убей его!». Мы долго бежали, а затем парень свернули за угол и упал, споткнувшись о неровную брусчатку. Я догнал его и остановился, чтобы перевести дух, посмотрел на лежащего человека у своих ног. Я был дай бог на год старше его. Парень начал меня умолять, просить, чтобы я его пощадил, а у меня в голове было только одно: «Убей его, это член СА. Сегодня с ними должно быть покончено.» Это был приказ, которому я должен был повиноваться, потому что я был солдатом, расходным материалом, силой и оружием в руках правительства. Когда этот участник СА в очередной раз начал умолять меня, я вытащил из кобуры свой Вальтер и, нацелившись на середину переносицы, выстрелил. Вокруг брызнула кровь, обливая мои сапоги, и это безжизненное тело упало, дернувшись пару раз в предсмертной судороге. Мои руки тряслись от перенапряжения и волнения, голова кружилась и казалось, что меня сейчас вырвет. Чувства были смешанными: с одной стороны я посодействовал искоренению того, что в будущем могло стать большой угрозой безопасности страны, а с другой стороны я убил человека. Но военный ведь на то и военный, чтобы марать руки в грязи и крови за других, так?       В ту ночь моя душа разделилась на до и после.