Восьмой дом. Исповедь судьбы

Март 1933 года.

      5 марта 1933 года состоялись выборы в рейхстаг. И я честно должен признаться вам, что на участке в Дрездене проголосовал за национал-социалистов. Собственно, а что еще оставалось делать? Можете сказать, что нужно было бороться, выбрать другую партию, но смысла я в этом особо не видел. За несколько дней до голосования весь террористический пыл НСДАП несколько поутих, чтобы не омрачать предвыборную кампанию. Но присутствие нацистов было ощутимо: кучи ярких и броских плакатов, предвыборные собрания, шествия и программы, новые обещания, а на каждом избирательном участке, даже в самом отдаленном уголке Германии, стояли штурмовики и контролировали процесс — следили за тем, чтобы бюллетени заполнялись правильно и, конечно же, желательно было, чтобы голосовали исключительно за национал-социалистическую немецкую рабочую партию, но напрямую голосовать за другие партии еще не запрещалось.       Путем подписания разного рода декретов Гитлер каждый день уверенно и спокойно сужал круг возможностей немецкого народа. Свобода всяких не обговоренных заранее собраний(то есть всех, кроме собраний национал-социалистов) была запрещена. На партии, отличные от НСДАП, была объявлена охота, людей кучами забирали прямо с улиц, а в газетах призывали бороться и противостоять всем врагам нацистов.       Тем не менее, нацисты на тех выборах набрали всего 44% голосов(288 мест), что не обеспечивало им большинства. Но они объединились с националистами(8% голосов, 52 места), что в сумме обеспечило им 340 мест и перевес в парламенте. Следом за этим были отменены мандаты коммунистической партии Германии и их места в парламенте стали недействительны. А газеты, закрепленные за ныне недействительными партиями, переходили в введение НСДАП, что в значительной степени уменьшало шансы других политических партий Германии хоть на какую-то активную деятельность, не говоря уже о большинстве голосов. Йозефа Геббельса — главного человека, отвечавшего за пропаганду в Нацистской Германии — вскоре назначили тем самым министром пропаганды и народного просвещения. Его голос вскоре стал вторым по значимости в Германии и без его согласия не выходила ни одна новость, если не считать подпольные оппозиционные организации.       Но на проведении выборов нацисты не остановились и пошли дальше. О событиях 23 марта я узнал только в следующие два дня, то есть 24 и 25 марта, все потому что 23 числа у меня были выездные мероприятия и в училище я вернулся настолько поздно и настолько устал, что как только моя голова коснулась подушки я заснул. 24 марта мне удалось лишь мельком заглянуть в Фолькишер беобахтер за завтраком, где я увидел какой-то кричащий жирный заголовок о новом законе, но времени читать у меня не было.       Вообще удивительно, как многосторонни были мои занятия в училище: одну неделю я мог изучать практику в классе, а уже на следующей неделе мы всем классом могли отправляться в поход, где тренировали и оттачивали новые навыки. Было чрезвычайно интересно и весело учиться топографии, проводить логистику и снабжение, вести тактические практики на пересеченной территории или вовсе устраивать многодневные засады и походы. Но вернемся к событиям 23 марта 1933 года.       25 марта у меня было несколько часов свободного времени, которые я и посветил выяснению обстоятельств. Выпуск газеты за нужное число в училище я тогда не нашел, помню, мне сказали, что все, что могло остаться, скорее всего выкинули. Я уж не стал бродить по улицам города и искать газеты по помойкам, поэтому пошел в администрацию. Там я нашел свежий и обновленный выпуск «Имперского вестника», в котором содержались и публиковались все официальные законы, указы, распоряжения и все такое. Там я и нашел новый закон «о чрезвычайных полномочиях», который передавал, не поверите, чрезвычайное полномочия правительству. Это сейчас, оглядываясь назад и анализируя все происходящее, я понимаю, что этот закон ознаменовал начало страданий. Тогда же, 25 марта 1933 года, сидя за столом и читая новый закон, я думал, что, возможно, все не так плохо. Ну а что оставалось делать если было уже четко ясно и понятно, что нацисты возьмут власть в стране? Вскочить с места и идти на восстание? Нет, такого я себе позволить не мог — моя жизнь в тот период складывалась самым наилучшим образом и я не мог просто все бросить. Тем более я знал, что мой отец также не согласится оставить родную страну даже в самое худшее ее время. Я тоже не собирался бросать свою родину, хоть и не всегда разделял ее политические решения.       В тот момент мне даже подумалось, что, возможно, нацисты все-таки «действительно сделают что-то стоящее и необходимое для немецкого народа» потому что Веймарская республика до этого уже успела показать себя как слабая политическая система и сейчас, выбирая и принимая нацистов, оставалось лишь надеяться, что их глупости не придут к нам быстро и мы сумеем пожить в порядочной стране.       Мой отец в понедельник от 27 числа писал, что весь немецкий народ буквально опьянен победой нацистов на выборах. Причем до конца было не ясно опьяняла ли их безграничная радость или безграничный страх. Старший Бауман писал, что несколько дней подряд после 23 числа с главных улиц города не спускали яркие факела и праздничные плакаты, а также с каждым днем в городе становилось все больше и больше красно-бело-черных флагов со свастикой. Постепенно эти флаги начинали раздавать управляющим дома, чтобы те вывешивали их во время официальных праздников. Поэтому теперь и у нас, на доме номер восемь по Райнбабеналлее, красовался этот флаг. Он был настолько ярким, что его сложно было игнорировать, а свастика, размещенная по центру, замечательно привлекала внимание, и тем самым впитывалась в сознания людей, которые постепенно привыкали к ней. Нацисты буквально изгоняли все пережитки прошлого, то есть Веймарскую республику, и старались затмить собой все человеческие мысли. И у них это отлично получалось, потому что народ, переживший страшный кризис, был невероятно рад что-нибудь отпраздновать. Даже я, когда до Дрездена добралось это всеобщее возбуждение, вышел на улицу и там мы допоздна распивали пиво на набережной и пели пропитанную немецким военным духом песню Хорста Весселя:

«Свободен путь для наших батальонов,

Свободен путь для штурмовых колонн!

Глядят на свастику с надеждой миллионы,

День тьму прорвет, даст хлеб и волю он.

В последний раз сигнал сыграют сбора!

Любой из нас к борьбе готов давно.

Повсюду наши флаги будут реять скоро,

Неволе длиться долго не дано!»

(песнь Хорста Весселя 2-й и 3-й куплеты).

      Всем известно, что в проигрыше проигравшие часто ищут виноватого. И конечно же для проигрыша в Великой войне тоже должны были найти жертву. И нашли. Но это было не неудачное немецкое командование или правительство, а одна конкретная раса — евреи. Я не знаю, что эти бедные и невиновные люди сделали Гитлеру, но видимо они сильно его ранили, раз он решил сделать именно их виновниками всего на свете. В какой-то момент, слушая очередную речь Гитлера и Геббельса по радио, я начал вслушиваться и понял, что уж очень много раз фюрер упоминает евреев и именно в контексте того, что они виноваты, что они самое главное и настоящее зло воплоти. И сколько бы я не слушал радио, думая, что, возможно, это ошибка, Гитлер все с тем же невероятным упорством продолжал винить во всем евреев. И в один прекрасный и солнечный день эта ненависть вышла за рамки радио и оказалась на улицах городов.             Я помню, как нас подняли рано утром и сказали, что мы должны присутствовать на улицах города для урегулирования ситуации. Мы понятия не имели, что от нас хотят, нас не о чем не предупреждали заранее. Тогда мы еще были обычными курсантами и все вокруг воспринимали нас не более чем «оловянные солдатики», которыми можно было крутить как угодно и ставить на любую точку на карте. Поэтому уже к девяти часам утра мы(я и еще примерно двадцать человек) оказались на Хауптштрассе, где все стало немного яснее, но от этого не легче. Рядом с этой улицей располагалось множество мелких магазинов, киосков и разных предприятий. И некоторые из таких магазинов были отмечены как еврейские. Это легко можно было определить по двум вещам: надписи на стекле «Еврей» и звезде Давида, или по штурмовику, который ошивался рядом, как крыса. Но эти надписи на витринах это было еще полбеды.       Примерно к 10 часам утра началась настоящая вакханалия. У магазинов, которые хоть как-то могли быть связаны с евреями, стало появляться все больше и больше СА, тем самым они закрывали подходы к магазинам. Улица, куда нас привезли, видимо, была главным местом действия потому что совсем скоро на ней появились новые лица и машины. Сначала по центру проехался грузовик полный штурмовиков, которые держали плакаты и выкрикивали: «Немцы! Защитите себя! Не покупайте у евреев!». Плакаты были примерно такого же содержания, но их я увидеть не смог. На эти массовые крики и звуки начал стягиваться народ. Мы стояли, рассредоточившись по дороге, чуть в стороне, и наблюдали за ситуацией. Многие люди останавливались и слушали СА, которые уже пели песни вместе с призывами о бойкоте; некоторые зрители уходили сразу, некоторые оставались на подольше. Между рядами также бегали какие-то дети(как я потом понял это были представители Гитлерюгенда) в форменной одежде и расклеивали плакаты с одним и тем же содержанием: «Не покупайте у евреев!». Не знаю как на это отреагировали лично евреи, но ажиотажа и должного отклика у народа это, кажется, не вызвало. Я вообще старался абстрагироваться от ситуации и сконцентрироваться только лишь на сохранении порядка на улице, и также я был несказанно рад, что принадлежу к армии, а не к СА, которые в этот момент все также стремительно теряли всякий статус и авторитет в моих глазах.       Весь бойкот длился в общей сложности несколько часов и лозунги появлялись, как грибы, в самых разных частях города. Где-то в два часа дня нас, которых подняли не свет не заря, отправили обратно в училище и прислали на замену другую группу. Когда мы вернулись, то еще долго всей нашей компанией обсуждали, что это такое было и пришли к одному конкретному выводу: на первоапрельскую шутку это ничуть не похоже.