Восьмой дом. Исповедь судьбы

Январь 1933 года.

      В начале 1933 года я представлял собой человека достаточно простого, самого обыкновенного немецкого жителя. Ну если, правда, не брать в расчет тот наинтереснейший факт, что в тот момент каждый третий «обыкновенный немецкий житель» был безработным. Нет, я был хорошо обучен в основной школе, научен манерам и одет по последней моде, к тому же только недавно вернулся из армии. В апреле мне должно было исполниться двадцать лет, я был юн, полон сил и амбиций. Вышло так, что на одном месте, то есть дома, я долго не усидел. И уже через восемь месяцев, после возвращения, то есть примерно в начале января, я начал заполнять документы для поступления в пехотное училище, что располагалось в Дрездене и было основным местом для подготовки офицерских кадров для Рейхсвера.       Мысль о том, чтобы получить офицерское звание зародилась у меня в голове еще когда я заканчивал основную военную службу. За всю свою жизнь я вдоволь насмотрелся на людей в форме, которые окружали меня благодаря связям отца, и это имело свои плоды: я хотел попасть в их ряды, быть наравне с отцом; такого рода служба казалась мне непоколебимой, ведь военный институт неотрывно связан с государством и должен существовать всегда. Вообщем, это поприще казалось мне перспективным, достаточно стабильным и прибыльным при должных усилиях. Но не успел я толком подать заявление, как столкнулся с трудностями. Дело было в том, что после подписания Версальского договора в злосчастном 1919 году численность Рейхсвера жестко и резко ограничилась: общая численность армии не должна была превышать 100 000 человек, включая солдат и офицеров; нам запрещалось иметь генеральный штаб, авиацию, подводный флот и танковые части. Одним словом от нашей военной машины осталась лишь горстка людей. И если общее количество военных было 100 тысяч человек, то офицеров в их числе осталось еще меньше — 4 000. Таким образом получалось, что, чтобы получить офицерский чин это нужно было еще быть везунчиком.       Я подал документы в начале января, как уже было сказано ранее. До этого я еще несколько недель готовился: мне было необходимо получить рекомендации командования из военной части в Мюнхене, где я служил, ведь без их подробной характеристики я мог не рассчитывать ни на какую военную карьеру и тем более офицерское звание. Я не буду утаивать и того факта, что мой отец тоже замолвил обо мне слово в своих военных кругах. Оно было и не удивительно: прорваться тогда, в условиях ужасной конкуренции за место, было практически невозможно. И вот я, успешно собрав все данные обо мне характеристики, подготовив ряд документов, отослал прощение о поступлении в пехотное училище в Дрездене. И принялся ждать их ответа.       Примечательнее всего было то, что Оливер Раш тоже решил попробовать подать документы в то училище вместе со мной. Только не на офицера, нет, его амбиции были не так заоблачны, как мои. Он хотел поступить на курс военной медицины. Я не мог тогда сказать точно, было ли это его решение или он просто хотел провести со мной мое обучение. Но сейчас я знаю точно — какая-то его личная и сильная привязанность ко мне подтолкнула его к тому, чтобы пройти со мной такое интересное приключение длиною в несколько лет.       Как только я узнал о том, что Оливер тоже будет поступать в Дрезден, мою душу наполнило невероятное чувство радости потому что это означало, что я не буду один, а, как нам всем известно, с хорошим и верным другом каждая, даже самая не легкая дорога, пройдет хорошо. И в итоге получилось так, что мы с Оливером уже вдвоем принялись ждать ответа из училища.       Ответа мы ждали долго, очень долго. Настолько, что снова успели попасть в паутину политических интриг и сплетен, которые, подобно злостным паукам, окутывали своими сетями Берлин. Самому обыкновенному жителю города, уже привыкшему ко всему этому, были совершенно незаметны волнения, в которых то и дело пребывала немецкая столица в 1930 годах. Еще когда я только вернулся из армии, то с непривычки сразу заметил — политических и пропагандистских плакатов на улицах стало больше. Конечно, ведь нужно было рекламировать свои политические взгляды. Лично я до конца еще не мог точно сказать к какой политической ячейке общества я себя относил в то время. Был ли я правым или левым. В тот период времени я вообще старался не вставать ни на чью-либо сторону и держаться в стороне от подобного выбора, потому что слова, звучавшие от имени той или иной партии могли разительно различаться изо дня в день.       За нацистами я наблюдал все с тем же скептицизмом, даже спокойствием и легким интересом. Грех было таить, что их слова, заявленные в ту пору, отзывались во мне положительно. Их упор на желание получить реванш за несправедливость отлично работал — в немецком народе разжигалось фанатичное желание мести и возрождения. Я, как и многие другие мои знакомые, находил в словах Гитлера отклик и то самое лекарство от боли, которая была нанесена нам всем — послевоенным детям — в столь юном возрасте. Лишь немногие из нас уже в тот момент чувствовали, что нацисты — это самое настоящее зло, которое повергнет весь мир в хаос. Большинство было очаровано возможностью жить так, как жилось раньше, давным-давно. Еще хуже было то, что вместе с нами в этот транс попала вся Европа — она оставалась бездействовать, хотя, я уверен, кто-то из других европейских держав отчетливо мог увидеть в нацистах опасность. Но все — и внутри Германии и за ее пределами — предпочитали оставаться лишь зрителями того концерта, который разыгрывали нацисты.       30 января 1933 стало днем, которого все так нервно ждали. Но нервозность и взволнованность свою никто не афишировал, хоть она и витала в воздухе вот уже добрые полгода. Мое утро в этот, теперь уже злосчастный день, началось в доме номер восемь на Райнбабеналлее. Тогда я с чашкой кофе и пачкой сигарет собирался читать утреннюю прессу. Газеты в тот день вышли с новостями: «Гитлер приглашен к рейхспрезиденту Гинденбургу». Это не стало таким уж потрясением для меня и, я думаю, для всех остальных — в августе и в ноябре Гитлер уже встречался с Гинденбургом, на встрече с которым ему предлагались должности вице-канцлера и канцлера. И каждый раз Гитлер эти предложения отвергал, ведь совершенно точно желал большего. И действительно — уже в середине дня в газетах мелькнула новость о том, что Гитлера в очередной раз не устраивают условия, предложенные Гинденбургом, и он требует большего. Это было, можно сказать, ожидаемо, потому что именно так всегда и происходило. Поэтому сначала, только увидев эту новость, я было успел решить, что сейчас все снова уляжется и Гитлер опять пропадет на полгода, как это бывало раньше.       Но случилось совсем не то, чего мы все ожидали. Вечером, ближе к пяти часам, когда все уже, кажется, успели напрочь забыть про встречу у рейхспрезидента, вышли вечерние газеты. «Гитлер — рейхсканцлер!» — кричала в тот час вся немецкая пресса.       Я, кажется, еще могу отчетливо вспомнить эмоцию, которую испытал в ту минуту: сущее потрясение. Причем потрясение это было нарастающее: сначала пришло неверие, затем оно сменилось сомнением и только потом стали появляться вопросы. Несомненно, это событие было неизбежно. Оно возникло на горизонте еще давно, но каждый раз исчезало из-за тех или иных обстоятельств, которые мешали Гитлеру на пути к его власти. Теперь же это все было реальностью: Гитлера назначили рейхсканцлером, тем самым вручив ему прямо в руки власть, которую он вскоре сделал ничем не ограниченной.       Ранним вечером того же дня, через пару часов после новостей, мы обсуждали этот политических ход с отцом и пытались найти в нем плюсы. А они, несомненно, были, ну или мы просто так себя успокаивали, ведь других вариантов на горизонте не было. В какой-то момент мы даже решили, что либо нацисты действительно сделают что-то стоящее и необходимое для немецкого народа, либо же совершат очередную чушь несусветную, как было все время до этого, и исчезнут, не сумев удержаться у власти надолго, как это, опять же, было все время до 30 января 1933 года.       На пути к своей великой цели Гитлер довольно успешно рекламировал свою политическую программу; вместе со своими агрессивными возгласами он заверял народ в том, что решит острую проблему безработицы в стране и закончит экономический кризис, сможет прекратить «разложение нации». А именно этого немецкий народ и хотел. Каждый человек, наделенный хоть какими-то целями в жизни, желал иметь работу, чтобы обеспечивать себя. И Гитлер обещал дать нам всем эту работу. Это все было очень хорошей наживой для того, чтобы тупая рыба — под названием нуждающийся народ — клюнула. И мы клюнули. А почему бы и нет, так ведь? Эта политическая борьба шла вокруг нас так долго и так уверенно, что все мы перестали сомневаться в ее исходе. Как-то все сразу решили, что другого стечения обстоятельств не будет. Даже я, каюсь и признаю, что тот исход событий, при котором Гитлер бы победил, стал для меня в тот момент лишь вопросом времени и чем-то само собой разумеющимся. Настолько долго и пристально я наблюдал за ним, что свыкся с мыслью о том, что именно он победит и никак иначе.       Сам Гитлер однажды сказал: «Если говорить неправду достаточно долго, достаточно громко и достаточно часто, люди начнут верить». И его же словами, пожалуй, можно описать все, что он делал — говорил так много и так часто, что народ уже и вовсе позабыл, что есть настоящая правда и человеческие ценности.