Восьмой дом. Исповедь судьбы

Сентябрь 1931-Май 1932.

      После выпуска из школы в 31 году в возрасте восемнадцати лет я решил пойти в армию. Естественно, меня никто не спрашивал, но лично я этого хотел. И конечно же, это желание пришло из семьи. Отец никогда напрямую не настаивал на том, чтобы я шел на военную службу, но весь его образ говорил об этом желании. И это тоже было понятно — мой отец был военным, а уже его отец, мой покойный дедушка Георг, также служил в конной армии. Таким образом за меня будто бы все решили уже давно, но и я не был против. Тогда мне казалось, что военная карьера сделает меня более похожим на отца, а я очень хотел быть похожим на него. Таким образом я попал в армию и мне предстояло целый год жить вдали от дорогих мне людей. И это оказалось непросто. Я, оказывается, вообще не привык к такому расстоянию между близкими мне людьми. Все мое детство рядом со мной была хотя бы фрау Шнайдер когда отец отлучался по службе, потом у меня появились друзья, которые не оставляли меня. Но все же я быстро адаптировался к новым условиям. Я умел быстро адаптироваться. После успешного прохождения отбора меня отправили в Мюнхен. Это был родной город моей матери поэтому я с предвкушением ждал момента, когда окажусь там. Отец в своих письмах рассказывал мне как они с моей мамой проводили время своей молодости в Мюнхене, когда отец сам служил там. Поэтому все это дело было для меня еще более священным — оно приближало меня к семье, даже если она была далеко. В тот же год, когда я служил, у меня укрепилась связь с Мари Вицлебен, мы с ней начали больше общаться благодаря письмам. Поэтому я с невероятным предвкушением ждал понедельника каждой недели, чтобы получить почту от отца и от Мари. Я не знал, известно ли ее брату о нашей переписке, но совсем скоро мне стало на это все равно. Во мне снова начало возрождаться то юношеское чувство любви.       Служба в армии была нелегкой, но она закалила меня еще сильнее. Она закрепила за мной сильное и стойкое желание защищать свою страну и то, что мне дорого, помогла мне научиться рассуждать логически, контролировать себя и свои эмоции. Она воспитала меня. Мне не было страшно держать оружие или убивать, я привык к этому благодаря тому, что видел на улицах, будучи ребенком. Точнее, я думал, что привык. Конечно это звучит отвратительно и аморально, но именно это спасет мне жизнь в будущем.       С сентября 1931 года и по май 1932 я служил в армии на базе рейхсвера в Мюнхене. И все это время протекало достаточно спокойно, я был с головой погружен в обучение, что позволило мне полностью отделиться от всей этой политической суматохи, что все время творилась в Берлине. Но все же новости из столицы достигали меня — мне приходили письма от отца и Мари. Отец, конечно же, старался обходить политические темы стороной, потому часто все его письма были наполнены лишь рассказом о себе, фрау Шнайдер и о том, как они живут. Письма Мари же носили несколько иной характер — наполненные тоской и уже нескрываемой любовью, они часто содержали в себе политические новости или взгляды самой Мари на все происходящее вокруг. Она очень просила меня поскорее вернуться домой потому что скучает. Я тоже скучал. Но было одно, что не давало мне покоя — давние слова отца. Однажды, после того как я проводил Мари до ее квартиры, отец задумчиво сказал, что мы бы с ней хорошо смотрелись вместе. Тогда, будучи ребенком, я воспринял это радостно, сейчас же я все больше и больше думал о том, не сговор ли это все ради успешного брака. Я могу сказать точно, что чувства у меня к ней имелись, но я не мог сказать точно, любовные они или дружеские. Слишком давно мы с ней знакомы. И тогда, будучи далеко от дома, я не могу точно понять, что чувствую к ней. Но зато Мари что-то знала — в каждом своем письме после зимы она упоминала, что в городе становится неспокойно. Я никак не мог этого подтвердить или опровергнуть — на базе мы были как под куполом, отрезанные от политики напрямую. Мы могли лишь иногда читать газеты или в определенные дни слушать радио, но большую часть информации я получал от Мари, через ее призму и потому не знал наверняка, что происходит в политических кругах Германии.       Все самое ужасное случилось когда я вернулся домой. Как будто только меня Берлин и ждал, чтобы снова начать качать политический маятник. Не успел я толком ни с кем встретиться, как по радио сообщили — правительство Брюнинга рухнуло. Но на этом все только началось. Следующие шесть месяцев прошли в полном политическом хаосе и партийной неразберихе. Конституция потеряла свою силу потому что ее вывели из строя, рейхстаг распустили, затем вновь созвали, снова распустили и снова созвали; газеты запретили, правительство республики Пруссии отправили в отставку — и все это происходило быстро, лихорадочно, без всякого согласования и долгого обсуждения.       Я в это неспокойное время был окружен своими близкими и друзьями, а потому не смог в полной мере осознать все происходящее, но я понимал одно — такое шаткое положение власти развязало Гитлеру руки, который после неуспешного путча желал получить власть только законным и правовым путем.       Сразу после возвращения, как только я вышел из вагона поезда, меня встретили все те, по кому я так сильно скучал — Мари, мой отец и фрау Шнайдер. Альберта не было там, он еще проходил военную службу. Мари, не успел я сбросить свой рюкзак, налетела на меня с объятиями и принялась жарко целовать мои щеки. Я, отвыкший от женщин за этот год, право не знал как нужно было реагировать. Я взглянул на своего отца. У него было очень хорошо знакомое мне выражение лица — что-то, что знает только он, идет так, как он того хочет. Это заставило меня волноваться еще сильнее. Но в тот момент это волнение было лишь мимолетным, и совсем скоро я о нем позабыл. Заместо него пришли чистые и искренние чувства радости от возвращения домой. Я обнял Мари крепче и в ответ долго поцеловал ее щеку. Возможно, это была некоторая поспешность и эмоциональное возбуждение, но в тот момент меня переполняли эмоции. После того, как Мари отошла, меня поприветствовал отец, крепко пожав мне руку и обняв меня. В каждом его движении я чувствовал гордость, переполняющее его. Он был горд мной и это было невероятно важно для меня. Фрау Шнайдер была, кажется, эмоциональнее всех — расплакалась, принимаясь целовать меня, обнимать и причитать, что я совсем уже исхудал и теперь меня нужно будет откармливать. Я всегда знал, что ее главной задачей было хранить мой желудок полным, одежду чистой, а рубашку выглаженной. Теперь, я был уверен, она была рада, что сможет вернуться к своим главным обязанностям — оберегать меня.       В Берлин я вернулся не один со мной был мой новый хороший знакомый — Оливер Раш. Смышленый и достаточно добрый по своей натуре человек, мы с ним очень хорошо и быстро сдружились. Он был прекрасно знаком с медициной, химией и биологией поэтому наши разговоры в казармах часто превращались в монологи, где я слушал как Оливер рассказывал мне про особенности человеческого тела, после чего я мог часами напролет рассказывать ему о какой-нибудь новой интересной теме, которую узнал на занятии. Он, в отличии от меня, не питал сильной любви к военному делу, но тем не менее наши монологи часто пересекались и мы начинали увлеченные дискуссии, и в этот момент были объединены общим чувством любви к своему делу, которым хотелось поделиться, хоть и были эти дела разными. И в Берлин Раш ехал не только из-за меня, здесь, в столице, медицине училась его возлюбленная — Шарлотта. Я испытал приятное и немного щемящее чувство, когда в тот же день, чуть погодя, познакомился с Шарлоттой. Мы встретились с Оливером в четвертом часу дня и решили прогуляться потому что нам необходимо было подождать до момента, пока Шарлотта освободится с занятий. Помню, я стоял чуть в стороне, наблюдая за воссоединением любимых и слушая их восторженные голоса.       — Я думала ты приедешь только через неделю, Оли!— говорила взволновано девушка, с невероятной любовью оглядывая своего парня. Я в тот момент все еще пытался разобраться, что происходит у нас с Мари и понимал, что нужно с ней поговорить. Оливер и Шарлотта тем временем вдоволь наобнимались, нацеловались и вспомнили про меня.       — Шарлотта, это мой хороший друг, Клаус, я писал тебе о нем, — представил меня Оливер, мягко приобнимая девушку. Шарлотта была довольно красива: с пышными приятными формами, нежными голубоватыми глазами и рыжеватыми волосами. Я не раз слышал, как Оливер восторженно отзывался о красоте своей девушки и сейчас мог убедиться в правдивости его слов.       — Я очень наслышана о тебе, Клаус, и рада познакомиться, — она отвечала мне с мягкой улыбкой на губах, внимательно оглядывая. — И спасибо, что присматривал за ним, — Шарлотта многозначительно указала на Оливера, который несколько возмутился, а я удивленно вскинул брови, спеша ответить:       — Это скорее он за мной присматривал, с его то знаниями по медицине. Он не раз спас меня от легких ссадин, — тогда я совсем немного приукрасил, использовав слово «спасал» потому что ничего серьезного я не получал во время службы, только кучу ссадин и мелких ран, это было само собой разумеющееся. Поэтому мы с Оливером часто допоздна застревали в медпункте, где обрабатывали мелкие раны и ссадины, чтобы они не беспокоили нас потом. Вообще, именно в медпункте мы и познакомились, а потом там же и сдружились.       С Мари мы смогли встретиться только через пару недель после моего возвращения. Всегда, когда я хотел позвать ее на встречу, она находила отговорки. Возможно она понимала о чем я хочу с ней говорить.       Мы с ней в тот вечер много гуляли, она с энтузиазмом и увлечением слушала мои рассказы о службе. Я понимал, что, скорее всего, ей не так интересно слушать все эти темы, но она не останавливала меня и позволяла рассказать ей все, что увлекало меня весь этот год. Видимо, она скучала по моему голосу. Когда мы прогулялись вдоль реки у музейного острова, то остановились у аллее и решили присесть на лавку. Этот летний вечер выдался прохладным и не таким душным, как бывало до этого: легкий ветерок трепал верхушки молодых деревьев и приятно освежал, пока июньское солнце еще было высоко.       — Скажи мне, — наконец произнес я, не глядя на Мари, которая в свою очередь наблюдала за мной со всем вниманием, будто ожидая этого разговора и первых моих слов. — Что между нами? Что происходит? С того момента, как я отбыл в армию наши с тобой отношения стали более…близкими… — я все еще терзался сомнениями о том, чья это игра: наша с ней или наших родителей. Но у меня решительно не было ни одного вещественного доказательства того, что к этому причастны наши родители. Были только детские догадки.       — Мы с тобой давно знакомы, Клаус, давно дружим, — она инстинктивно сжала мою руку, как бывало у нее в моменты серьезного переживания. — Но с того момента, как ты ушел в армию год назад я начала осознавать, что мне тебя очень не хватало. Мое сердце нервно замирало каждый раз, когда я получала от тебя письмо, потому что я боялась, что с тобой что-то случилось, и также я каждый раз радовалась, видя твой почерк, — я слушал ее внимательно и пытался сам для себя разобраться, что происходит между нами. — Я была непривычно и необычно взволнована, получая любое известие от тебя и мое сердце трепетало от радости и осознания того, что ты скоро вернешься домой. Вернешься ко мне.       — Возможно, нам нужно время, чтобы понять друг друга больше, — ответил я ей через пару секунд долгого молчания. Было совершенно четко ясно, что наша грань между дружбой и любовью совсем тонка, но нам действительно требовалось больше времени, чтобы понять свои чувства.       — Мы можем дать друг другу шанс, попробовать, — произнесла Мари с каким-то резким волнением, сильнее стискивая мою руку и заглядывая прямо мне в глаза. В ее карих глазах я увидел неясное мне в тот момент волнение. Сейчас же я четко понимаю причину той ее эмоции, но до этого осознания еще далеко. — В случае, если не получится, то все вернется к прежнему виду, — ничего не вернется, теперь я это знал, но тогда, много лет назад, слепо отдавался юношескому чувству незрелой любви и неопределенности.       Я прекрасно понимаю, дорогой читатель, чего ты ждешь. И твое ожидание скоро будет вознаграждено. Шесть месяцев полного сумбура и неразберихи тем не менее были наполнены народным оптимизмом, беспричинной верой и надеждой на то, что все будет хорошо. Вкусив покоя и счастья мы забыли о напряжении и желали, чтобы это спокойствие не прекращалось, Люди, познавшие боль и страдания, отчаянно держались за мысль о том, что хуже уже быть не может и что сейчас все снова наладится.