Восьмой дом. Исповедь судьбы

1924-1930 год.

      Период с 1924 по 1929 год был, кажется, единственным спокойным временем моего поколения. «Эпоха Штреземана». Именно при его правительстве прекратилась гиперинфляция и немецкое население наконец начало жить спокойно. В страну начали приходить деньги и они не обесценивались, не исчезали, как на представлении фокусника, а оставались при нас и даже приумножались. Все вокруг старались забыть то, что происходило 10 лет назад, отгородиться от этого ужаса и жить снова, жить дальше. В немецком обществе наконец-то настало долгожданное спокойствие. Стабильные цены, хорошие зарплаты и качественные продукты.       Мне было в радость видеть, как вся наша жизнь возвращается в прежнее русло. Фрау Шнайдер снова стала единственной и полноправной хозяйкой нашей кухни(до этого там готовили все и все, потому что продуктов было мало и не было средств готовить целые блюда) и теперь могла вдоволь наготовить нам целый стол еды. Это всегда было ее самым главным делом — держать наш дом в порядке, а наши желудки — полными. Мы с моим отцом затеяли ремонт — нужно было переклеить обои в гостиной и моей комнате, а также перестелить кое-где пол. Эти моменты, проведенные с отцом за подобным делом навсегда остались для меня самыми ценными. В этот момент нам не требовалось лихорадочно следить за новостями или думать, что мы потеряем на этот раз. В такие моменты, занимаясь с отцом ремонтом, я чувствовал истинное счастье и умиротворение. Спокойный ход сменил собой бешеный бег.        И все же у этой спокойной жизни был некоторый побочный эффект. Все те, кто вырос в период такой быстрой, резкой и буйной жизни, такие как я, вскоре начинали скучать. Скучать по очередному кричащему заголовку газет о росте доллара, по бунту где-нибудь на западе Берлина, по политическим столкновениям партий. У всей молодежи и даже у меня было желание, чтобы весь тот хаос, который происходил в 1914-1924 годах, повторился. Но вместо этого все вдруг стало спокойно, мирно, понятно. Поэтому мне и моим сверстникам приходилось заново адаптироваться к этому новому миру. Вы можете сказать, что это бред — желать повторения того, что принесло столько боли. И вы правы. Но я говорю скорее не о ужасной начинке того периода, а о том темпе, в котором протекал тот период моей жизни. Этот темп был со мной с самого начала моей сознательной жизни и тем самым сформировал меня, как и многих моих знакомых. Поэтому мне было сложно и в то же время жутко интересно понять своего отца, который с таким наслаждением и счастьем вернулся к своей размеренной жизни. Он отдыхал от всего того ужаса и радовался покою, тогда как я места себе не находил от скуки. Сейчас, оглядываясь назад, я бы все отдал, чтобы отдохнуть как мой отец.       И все же время правления Штреземана было выдающимся лишь в контексте того, что спасло немецкий народ от гиперинфляции, в остальном все это время было каким-то неполноценным и незавершенным. Тем более что совсем скоро должно было прогреметь новое, более страшное явление, которое затмит собой все хорошое. Тогда еще мы не могли знать, что это все — затишье перед бурей. И это время покоя, было тем, что называется «здесь и сейчас». Особенно для молодых немцев. Все хорошое для горячего ума и тела происходило именно в эпоху Штреземана, когда человеку наконец-то дали его главное право — жить свободно. Нас всех изрядно потрепало, зато мы очень рано познали все лишения жизни, чтобы понять, чего допустить нельзя. То время, выпавшее на нашу юность, закалило нас. Все наши моральные ценности и давние традиционные устои наших предков рассыпались перед нами как карточных домик, один за другим, потому что в пережитом нами кризисе не было возможности и времени на становление прежних порядков. В тот момент, прямо там, строились новые устои и правила, которые мы — маленькие дети — вбирали также охотно, как молоко матери, ведь еще не знали, что и как делать.       Берлин в тот период был многонациональным городом. В него стекались люди со всего света, а мы глазели на них, будто все это время были под железным занавесом и нас отрезало от внешнего мира. Возможно, так оно и было — все эти долгие десять лет немецкий народ боролся за выживание и ему явно было не до других стран. Я в тот спокойный период как раз заканчивал школу и с каким-то теплым чувством на сердце наблюдал за тем, кем стали мои одноклассники, как они поменялись и через что прошли чтобы выжить. Я помню как мне и многим моим друзьям из школы было приятно находиться в центре буйной и яркой жизни города. Мы все очень радостно принимали и встречали зарубежных гостей в Германии. Все иностранцы были для нас удивительны, мы относились к ним с невероятным энтузиазмом, были готовы общаться и желали узнать о них как можно больше как когда человек стремится узнать как можно больше о том, что его интересует своей неизвестностью.       Я помню как я наслаждался вечерними прогулками по городу в компании своих школьных друзей или когда нас было всего трое — я, Альберт и Мари. Да, семья Вицлебен довольно стойко пережила все эти ужасные десять лет и сейчас их жизнь пошла в гору. Мари и Альберт, как и я, конечно, выросли за это время. Мари стала чуть ли не первой красавицей — ее пшеничного цвета волосы волнами струились по плечам, шоколадного цвета глаза могли посмотреть прямо в душу, а подкрашенные алым губы — свести с ума. Ее брат, Альберт, тоже вышел красавцем, но цвет его волос был чуть темнее, как у отца. Я очень любил проводить с ними время потому что вместе мы пережили тот страшный период и это сплотило нас еще больше. Я не буду врать, что я любил Мари, но до влюбленности и любви в плотском ее понимании еще не дошло. Но именно тогда, когда в моменте покоя я смог наконец увидеть Мари, во мне шевельнулось какое-то глубокое и юношеское чувство, которое еще аукнется мне в будущем. Но а пока мы лишь старались наверстать моменты счастья.       Но после наступил 29 год — от тяжелой болезни скончался Штреземан. И это поразило нас до глубины души, зародило в наших сердцах страх. А что будет дальше? Пока у власти был Штреземан все было хорошо, спокойно, не могло ли это значить, что после его смерти все станет как раньше, до него? Все этого боялись. Так и случилось, все политические партии, до этого осторожно жившие в тени, вышли на свет. Тут же появилась грязно-коричневая форма, скандалы в рейхстаге, а газеты кричат о страшном правительственном положении. Все это было нам знакомо. И это сулило начало конца.       После Штреземана рейхсканцлером в 1930ом году стал Брюнинг. И он был непривычно жесток к немецкому народу. После вялого послевоенного правительства и Штреземана он правил почти что железной рукой. Это было непривычно. И вот экономика снова пошатнулась. Закрылись банки, а количество безработных достигло шести миллионов. Вводились запретные меры и урезáлись бюджеты, но Брюнинг отмахивался лишь тем, что защищает республику. Но при таких ответах возникали логичные вопросы — а будет потом что защищать? И вообще что будет потом?       Вместе с Брюнингом на политической арене Германии появился и давний знакомый «некий Гитлер». Только теперь всем было широко известно его имя — Адольф Гитлер, главный диктатор и оратор национал-социалистической партии. Его голос давно звучал — в 1924 году он был выпущен из тюрьмы после девяти месяцев срока за попытку государственного переворота. И с этого момента его голос начал набирать силу как и его партия. Поэтому на момент правления Брюнинга шла большая конфронтация между ним и Гитлером. Глава НСДАП всеми силами своей пропаганды старался привлечь к себе народ и сменить власть честным путем, но Брюнинг не позволял ему, за счет чего и держался на посту.       14 сентября 1930 года состоялись выборы в рейхстаг. И нацисты набрали 107 мест, превратившись в более значительную партию, чем когда-либо до этого. Теперь следили не столько за Брюнингом, сколько лично за Гитлером. Его образ, как и его речи, воспринимались всем немецким народом в целом очень скептически. Он говорил, нет, кричал, о жестокости, от которой все и так бежали, его речи сами по себе были отвратительны и каждый нормальный человек должен был посчитать его сумасшедшим. Я тоже время от времени считал его таковым, его слова иногда казались мне бредом фанатичного безумца. Но сила его растущей популярности все же была в его речах, и именно в том, что его никто не останавливал говорит это все. И вскоре его безумство, не встретив сопротивления, стало привлекать внимание. Его мелкая ненависть превращалась в безумную одержимость, в то время как его противники стояли, как ошпаренные, и не успевали реагировать на все его выпады, тем самым упуская возможность на корню пресечь рождение Ада на земле. В тот момент я еще не осознавал, что все его слова оседают внутри меня и укореняются, в тот момент они еще не были так ужасны.       Гитлер обещал немецкому народу все, и это, конечно же, прекрасно работало — его обещания собирали вокруг него кучу народу, который был настолько уничтожен событиями последних лет, что не имело своего личного мнения, было изнурено и разорено. Он обещал отыграться за две главные вещи — 1914-1918 и 1923 года. Самые страшные, несправедливые и позорные года немецкой истории. Он говорил о тех датах, которые повергли Германию в пучину страданий и которые намертво отразились на жизнях молодого поколения того времени. И это помогало ему завоевывать сердца, раненые несправедливостью и болью, помогало набирать людей.