Восьмой дом. Исповедь судьбы

1923 год.

      И вот пришел 1923 год. Поистине насыщенный год для всего немецкого народа. Но в ту пору «насыщенный» в Германии шел вместе со словом «страдания». И немецкий народ страдал. Не так, как все другие, а по-особому. 1923 год начался с воодушевляющей ноты. Народ словно воспрял духом и возродил в себе готовность и желание идти к чему-то большему, чем было до этого. К чему же шел этот народ? Он и сам не знал наверняка, но ждал для себя чего-то животрепещущего.       Когда мир, кажется, вот-вот начал восстанавливаться после войны в США случился биржевой крах, отголоски которого, как дождевые облака, разнесло по всему миру. Теперь всем предстояло вновь иметь дело с цифрами в газетах. И если до этого огромные цифры были связаны с военными действиями, ранеными или награжденными, что хоть как-то могло заинтересовать падких на такие темы мальчишек, то теперь все стало совсем скучно, уныло и неинтересно. Все эти цифры были связаны с биржей, а именно — с курсом доллара. Все немцы, и даже маленькие дети, которые еще не до конца понимали важность этих событий — с замиранием сердца следили за всеми колебаниями доллара, которые приводили к падению марки. Чем выше поднимался доллар на мировой арене, тем больше обесценивались все наши старания. Конечно, инфляция существует везде и всегда, скажете вы. И да, это действительно так. Все время до этого цены хоть и росли, но вместе с ними увеличивалось и все остальное, цены и зарплаты были в общем и целом равны друг другу. Но после случилось это — доллар стал стоить 20.000 немецких марок. А затем 40.000. А потом еще и еще, все больше и больше. Со временем тысячи превратились в сотни тысяч. Курс взбирался верх с невероятной скоростью, а все лишь успевали хлопать глазами. Все новости свелись к одной единственной теме — что дальше будет с долларом. Я часто заставал отца за ужином с газетой в руках. Весь хмурый, сосредоточенный и задумчивый, он явно был чем-то очень сильно обеспокоен. Как и фрау Шнайдер. Она часто приходила из магазина и ей не оставалось ничего, кроме как причитать на постоянно растущие цены. Это была как игра в кошки-мышки: доллар повышался, а за ним пытались поспеть продавцы, которые все увеличивали и увеличивали свои цены. Если до этого нашими игрушками были деревянные кубики и машинки, то теперь мы игрались натуральными деньгами. Из огромных пачек денег мы строили пирамиды и башни, делали оригами или вовсе брались обклеивать купюрами стены. А когда в очередной раз отключали электричество, растапливали немецкими марками печки.       Вскоре стало понятно, что эта шаткая игра в догонялки скоро рухнет. И действительно. Совсем скоро банки стали терять своих клиентов и их вложения; суммы, накопленные за годы жизни, превращались в пепел, а состояния — в муку. Хуже всего пришлось всем недальновидным и непрактичным. Многие люди в тот период были загнаны в полную нищету, а другие были вынуждены уйти из жизни, не видя больше смысла в своем существовании в условиях такого кризиса. Мой отец, слава богу, был достаточно сообразительным и решительным человеком, чтобы начать искать иные пути к обогащению и улучшению финансового положения семьи. Он понимал — если сейчас застрять в устоях и правилах прошлых лет можно умереть. Необходимо было воскресить в себе давний навык к быстрой реакции на интенсивные и активные изменения жизни. И мой отец, в силу своего военного опыта, прекрасно это умел. Тогда я не понимал постоянную напряженность, в которой пребывал мой отец каждый раз, когда открывал утреннюю газету, но сейчас, пересмотрев ситуацию, я понял, какие силы он вкладывал тогда в то, чтобы мы все могли жить хорошо.       В двадцать третьем году я был в четвертом классе школы, и мог собственными глазами видеть меняющиеся тенденции людей, которые хорошо отражались на моих одноклассниках. Многие мои знакомые, раньше ходившие в старой школьной форме темно-синего цвета с галстуками в серую полоску, теперь вышагивали по коридорам в чистых и новых школьных костюмчиках, а те, кто постарше щеголяли в костюмах, сшитых по последней моде, устраивали яркие и пышные вечеринки с шампанским. Это могло свидетельствовать лишь об одном — молодые, решительные и сильные духом люди теперь владели деньгами и таким образом могли подарить своим детям счастливую жизнь. Совсем скоро и я смог присоединиться к «новому поколению». Однажды вечером, когда я вернулся домой после занятий, то нашел на своей кровати коробку из плотного картона, обвязанную синей лентой. Это оказалась моя новая, чистая, сверкающая школьная форма. Тогда я впервые за много месяцев, кажется, задумался, что, возможно, нам удастся найти выход из этой нелегкой ситуации.       Но если моя жизнь начала меняться и налаживаться, процветать, этого нельзя было сказать обо всех. Количество бездомных, безработных и нищих людей увеличивалось в геометрической прогрессии. Росла преступность и воровство, на улицах появились новые наряды полиции. С каждым днем в газетах становилось все больше и больше заголовков о самоубийствах. Часто вечером, когда мы все втроем собирались за столом, фрау Шнайдер заставляла нас молиться на то, что бог послал нам сегодня эту еду. И это действительно было чудом — достать продукты в условиях постоянно меняющихся цен. Только вот иногда, в своей голове, я молился не богу, а своему отцу и фрау Шнайдер, потому что их дела, которые я видел отчетливо, были для меня очень важны, богоподобны. Благодаря их совместному усилию я мог в те вечера сидеть за столом в теплом доме, носить свежую и хорошую одежду, ходить в хорошую школу и действительно проживать свое детство. Мои слова могут показаться эгоистичными, но в то время каждый был сам за себя и тот, кто успевал первее других схватиться за новые денежные ценности и переменить свою жизнь выигрывал. В свое хоть какое-то оправдание я хочу вам сказать, что я и мой отец в значительной степени помогали семье Вицлебен, к которой судьба не была так благосклонна. Их отец — Эрвин — не сумел правильно распорядиться сложившейся ситуацией и их семья была вынуждена бороться за жизнь. Они все жили лишь на ежемесячное жалование Герра Вицлебена, которое приходило 31 или 1 числа каждого месяца. Все их прежние банковские счета и вклады рассыпались в пыль и давно обесценились. Поэтому мы с моим отцом часто звали их всех отужинать с нами, я мог отдать Альберту свою старую одежду, фрау Шнайдер могла испечь вкусный пирог или подшить порванную одежду. Мой отец и Эрвин в такие моменты часто отлучались в рабочий кабинет и что-то разгорячено обсуждали. Мы с Мари и Альбертом частенько стояли под их дверью и старались разобрать непонятные и заумные слова, но еще чаще нас замечала фрау Шнайдер и отправляла играть в комнату.       На самом деле моя дружба с Альбертом и Мари имела большое значение для меня. Я в то время все еще был плохо знаком со своими школьными друзьями по причине того, что из-за своей изнурительной болезни пропустил момент, когда в первом классе дети знакомятся друг с другом и находят первых друзей. Мы могли собраться школьной группой и поиграть в футбол на стадионе или попытаться реконструировать события, которые каждый из нас видел на улицах Берлина во время политических прений, но дальше этого ничего не шло. Среди них у меня не было человека, которого я в тот момент мог назвать другом, только лишь хорошим знакомым, одноклассником. А вот Мари и Альберт были со мной уже достаточно долгое время благодаря тому, что наши семьи были знакомы и близки. Мы могли легко собраться вместе после школы(правда мне приходилось пройти несколько кварталов, потому что их школа была в другом месте) и отправиться в сторону Райнбабеналлее, домой. С Альбертом я часто разговаривал про новости и события, которые он мог бы слышать из школы или от родителей, в то время как Мари лишь шла между нами, держась за наши локти, и слушала наши, как ей казалось, слишком заумные темы. С Мари я тоже много общался и с ней мы часто обсуждали книги из школьной программы, которые мы читали.       Не смотря на то, что дела моей семьи постепенно возвращались на прежний уровень жизни, мир вокруг продолжал тонуть в лихорадке инфляции, где понятие об общности народа рассыпалось в пух и прах вместе с тем, как рушилось государство.       В августе доллар стоил около миллиона марок. Я услышал эту новость от своего отца, когда тот утром, сидя у окна с чашкой кофе и курительной трубкой, читал газету. После же этих слов он взглянул на меня так, будто я в свои десять лет мог понять всю финансовую картину мира. И я мог. Возможно, не так объемно как взрослые, но некоторые вещи стали мне уже привычны из-за того, что они постоянно маячили перед глазами. Но это счастье продлилось недолго — доллар после отметки в миллион подскочил и как бешеный стал расти. В сентябре этот августовский миллион уже ничего не стоил, в октябре появился миллиард, потом триллион. Потом произошло страшное — Рейхсбанк перестал печатать деньги. Банк попросту не успевал справляться с растущим курсом доллара и купюр не хватало. Весь немецкий рынок в этот момент попросту остановился на несколько дней. Из неблагополучных районов города выбрались люди, которые лишились всего в этом кризисе и снова начались грабежи. Снова, после долгого перерыва, запахло кровью и порохом.       В тот период времени было сложно отличить правду от неправды. Происходил откровенный переполох. Кажется единственное, что оставалось неизменным так это то, что я ходил в школу. Все политические формирования снова выбрались из-под полы и начали работать над тем, чтобы стать правящей партией. Потому что все понимали: в этом хаосе есть прекрасный шанс быть услышанным и принятым. На каждом шагу, как грибы после дождя, возникали все новые и новые политические организации, некоторые из которых успешно рекламировали свои взгляды, устраивали массовые собрания и набирали последователей. Одним из таких ярких представителей был мюнхенский оратор, некий Гитлер.       Мы услышали о нем из газет. Он целых два дня не исчезал с первых страниц из-за своего невероятного представления — попытке государственного переворота в пивном кабаке. Этот Гитлер и его приспешники из национал-социалистической партии пригласили правительство Баварии на одно из своих знаменитых собраний в пивной бар, где помимо них собралось примерно три тысячи человек. По словам Кара — уполномоченного диктатора Баварии — во время его выступления появились люди с оружием, а тот самый Гитлер объявил, что началась национальная революция. Кар и его помощники отказались принимать новый порядок, но после изменили свое решение. После того, как Баварское правительство было выпущено из бара, Кар тут же написал заявление, в котором отрекался от своих слов и где объявил о роспуске национал-социалистической партии и всех ее частей. Тогда Гитлер вместе с генералом Людендорфом решили провести революционный марш, пологая, что тем самым они смогут отпугнуть полицию своей численностью и перетянуть их на свою сторону. У них не получилось — полицейские открыли огонь и всех распугали. После этого народ еще долго полагал, что это и есть то нечто «животрепещущее», которого все ждали всё это время.       А потом произошло что-то совершенно невероятное. Появилась рентная марка. И на этом чудеса не закончились. Почти сразу после появления этой денежной системы доллар перестал расти и акции тоже остановились. Вместе с этими бумажными купюрами появились и монетки — пфеннинги — которыми я очень любил позвенеть в кармане. Этот металический звон помогал мне осознать, что теперь эта денежная единица действительно походит на деньги потому что у рентной марки была фиксированная стоимость. Мир будто бы стал возвращаться к тому, каким он был после или даже до Великой войны. Теперь не нужно было с замиранием сердца следить за ростом курса, ужасаться и считать то, что осталось. Теперь денег, которые были в пятницу, в равной степени хватало на покупки в понедельник или даже в четверг. Хаос прекратился, всеобщий бег остановился, политические партии, упустив шанс на власть, спрятались. Можно было снова жить.       То Рождество мне хорошо запомнилось — тогда весь город буквально светился от ярких огней и вывесок магазинов, везде царило праздничное настроение. Люди пели песни, водили хороводы, скупали разные вкусные и не очень вещи. Мы с фрау Шнайдер даже смогли купить вкусных марципановый зверей, о которых я давно мечтал, а я принес домой к отцу набор новых елочных игрушек. И все это стоило одну, конкретную, устойчивую и неизменную сумму.