Восьмой дом. Исповедь судьбы

«Просто попытка рассказать о поколении, загубленном войной.»

Э.М.Ремарк «На западном фронте без перемен»

1913-1920 год.

      Когда ты теряешь что-то против своей воли и без своего на то согласия, да и если просто теряешь что-то, к чему был не готов, это ужасно. И жизнь, о которой пойдет этот долгий разговор, была, кажется, несправедливо наполнена этими потерями. Даже переполнена. И своими и чужими. Но вместе с этим в этой жизни всегда присутствовал свет.       Все, что будет изложено дальше — это не просто моя история, но и исповедь целого поколения, которое свято верило в свои истинные цели перед отечеством и идеалы своего правительства, и которое в последствии столкнулось с жестокой реальностью короткой жизни и быстрой смерти. Это история человечества и я принимал в ней непосредственное участие. Рассказ человека, подлинной личности которого давно нет, но которого я когда-то хорошо знал, и потому я имею право и считаю должным показать эти записи вам.

***

      Мое имя Клаус Бауман. Я родился 5 апреля 1913 года в Берлине в семье почетного прусского военного офицера и его любимой жены, работавшей когда-то в прессе научным корреспондентом. Только вот жена — моя мать, Лили — умерла при родах. Пережив кошмарные и долгие часы в муках, она все-таки сумела подарить этому миру еще одну жизнь, при этом пожертвовав своей. К счастью, ребенка приняли со всей любовью и желанием, как напоминание о не напрасной смерти матери. Я родился, как будут потом все говорить, с чисто арийской внешностью — светло-голубые, почти серые глаза и белые волосы, скуластое личико и стройные формы. Красавец, что уж таить.

Стоит заранее расставить все точки над i, прежде чем мы продолжим погружаться в пучину кошмара. Все написанное дальше — мои воспоминания, которые прошли со мной долгий и тяжелый путь прежде чем быть изложенными на бумаге. Какие-то мои мысли могут в той или иной степени не соответствовать моим решениям и действиям в прошлом, но это лишь от того, что невозможно в конкретной точке событий понять, что будет дальше и насколько принятые решения правильные. Сейчас же, анализируя свои и чужие действия, я могу прийти к определенным, новым выводам.

      Детство мое прошло, как сначала казалось в силу своего возраста и малых воспоминаний, очень славно. Не хорошо, не замечательно, а именно славно, приемлемо. Сразу же после смерти матери мой отец — Пауль Бауман — обратился за помощью к хорошей и давней знакомой нашей семьи — Маргарет Шнайдер или просто фрау Шнайдер, как будем мы ее называть дальше. Это была женщина, что называется, с большим материнским сердцем. Она сразу же согласилась помогать Паулю растить ребенка и вести дела по дому. И хотя Бауман старший с самых ранних моих лет старался донести до меня тот факт, что эта женщина — не моя родная мать, я очень сильно любил Маргарет.       Но стоит, наверное, в самом начале этого разговора дать понять, кто такой отец. Пауль Бауман — как говорится, человек в вышей степени достойный, уважаемый, рассудительный и справедливый; не без строгости и не без любви. Человек взглядов довольно консервативных и строгих. Пауль работал в имперской армии и был специалистом своего дела, человеком чести и верности. Своего сына он любил всем своим сердцем, как прекраснейшее из всех напоминаний о погибшей жене, но также и понимал — чтобы вырастить достойного человека, нужно быть честным, в меру строгим и справедливым. Таким Пауль, пожалуй, и был по отношению ко мне. Он позволял шалости и игры, смех и радость, но не упускал возможности привить дисциплину и манеры, которые, он был уверен, помогут мне в будущем. Я души не чаял в своем отце. Он был самым важным человеком в моей жизни, с которого я брал самый главный пример и с кем старался всегда считаться.       Стоит наверное теперь объяснить, почему же жизнь моя была охарактеризована словом «славно» или даже «приемлемо». Все дело было в политической обстановке, которая тяжелой ношей тянулась по всей моей жизни; и даже тогда, когда я этого не осознавал, она опускала свою темную тень, оставляя на душе и сознании тяжелый осадок, как бывает в неспокойные времена.       В июле 1914 года, когда мне только стукнул год с лишним, а весь европейский мир радовался теплому лету, на земной шар обрушилась страшная катастрофа — война. Великая война была очень тяжелым испытанием для всего человечества в силу своей масштабности и новизны, неопытности и неподготовленности людей, которая аукнулась всем большими потерями. Я очень смутно помнил это приметное историческое событие — когда война закончилась мне было всего пять лет и я еще только начинал «пробовать мир на вкус и цвет». Это все — политическое и мировое — было вне моего понимания и прошло надо мной как облако над озером: ничем не примечательное лично для меня. Но все же в памяти остались отдельные фрагменты того времени, которые наложили свой отпечаток: голод, беспокойные разговоры и почти постоянное отсутствие рядом отца.       Еще в начале войны, после зимы 1915 года Пауль Бауман распорядился о том, чтобы меня под присмотром фрау Шнайдер отправили загород где, отец рассчитывал, «ребенок будет в безопасности, а продовольствия хватит на долгое время». Там, в некотором отдалении от Берлина, у Бауманов был небольшой дом, врученный семье еще во время рассвета прусской империи моему деду — Георгу, отцу Пауля. Дом долгое время был самым любимым местом покойной жены Баумана старшего, Лили любила бывать там летом еще до рождения сына. Теперь же меня укрыли там, желая спасти и сберечь от ужасов войны.       Но голод накрыл Германию своей костлявой лапой, как смерть, уже совсем скоро. Брюквенная зима, в полной мере начавшаяся зимой 1916-1917х годов, стала серьезным ударом по мирному населению, которое и так страдало от всеобщего продовольственного дефицита и малой урожайности. Я, кажется, даже сейчас могу вспомнить, как постепенно брюква заменила собою все, что можно было есть; из нее делали супы, котлеты, сладости и даже хлеб, а когда-то мы могли пить ее заместо сока, подсластив густую кашу горсткой сахара. Фрау Шнайдер пыталась всячески подбодрить меня, которому явно требовалось больше, чем подвид капусты, но делать было просто нечего. Утрата нормального рациона питания была еще малой каплей в общем море страданий, которые мне предстояло перенести.       Когда война закончилась мир, кажется, улегся, но в Германии продолжал буйствовать огонь революции. Условия, наложенные унизительным проигрышем, озлобили народ, а сбежавшее правительство оставило нагретое место, что позволило всем кому не попадя изъявлять желание править страной — коммунистам, либералам, демократам. В стране была полная неразбериха и хаос. Ну а вместе с окончанием Первой мировой пришла и другая беда — испанский грипп. Солдаты, до этого жившие в антисанитарных условиях, в грязи, без чистой воды и элементарных средств гигиены, вернулись на родину, принеся с собой грипп, названный «испанским», и его пандемия бушевала целых два года. Испанка, как называли ее сокращенно, поразила весь мир, убила почти 30% населения планеты, поражая первым делом самых слабых.       Когда, казалось, в городе стало поспокойнее, а Пауль вернулся со службы, мне разрешили вернуться в столицу. Я собирался идти в школу ведь уже достаточно подрос, а всем нужным наукам меня обучила фрау Шнайдер пока мы проводили время загородом; уже было необходимо заводить новых друзей. Но из-за войны многие школы были закрыты и всем детям пришлось учиться дома. Не успел я и неделю побыть в городе, как свалился с симптомами гриппа, чья эпидемия даже спустя два года не собиралась стихать.       Я тяжело переносил болезнь — долго мучала лихорадка, головокружение, боль и тошнота, из-за которой я не мог нормально питаться и очень похудел. На помощь пришли опытные врачи, которые лишь отчаянно пожимали плечами и вообще сомневались, что мальчик выживет в схватке со столь сильным противником. Да, стоит отметить, что маленький Клаус воспринимал всю свою болезнь как сражение, бой с врагом, который решил помериться с ним силой. Если бы его отец не был так обеспокоен судьбой сына, то точно бы гордился тем, с какой храбростью мальчик переносит болезнь, но Пауль был слишком напуган перспективой того, что он может снова потерять родного человека. Война и так оставила на нем немало следов — как внешних, так и внутренних, — которые еще сыграют свою роль в судьбе его сына. Самым видимым было то, какой шрам Бауман старший принес с поля боя: пол лица теперь было занято шрамом, который он получил во время газовой атаки, когда, попав в облако дыма, ослеп и нарвался на гранату, осколки которой попали ему прямо в лицо. Паулю повезло, что госпиталь находился недалеко и его, как и других раненых от газа, полностью слепого, быстро доставили в медпункт, где врачи не дали инфекции распространиться. Но также Пауль принес с собой и всю боль, которую успел прожить там, на поле боя. И эта боль постепенно исказила его, сделала более замкнутым, строгим, почти злым, агрессивным и даже озлобленным на то, как несправедливо с ними обошлись победители.       Я же, как уже было сказано, героически переносил болезнь и старался не падать духом. Фрау Шнайдер всячески пытался подбодрить меня и заверяла в том, что осталось подождать еще немного и болезнь отступит. Так и случилось — зимой, через пару месяцев изнурительной и отчаянной борьбы, болезнь начала отступать, пока и вовсе не превратилась в простой грипп, с кашлем, температурой и насморком. Это было настоящее облегчение для всей семьи и в первую очередь для меня, конечно.       И после, оправившись от столь сильного недуга, жизнь моя вновь стала приятной, наполненной радостью и весельем, как это обычно бывает у семилетнего мальчика: вся жизнь впереди и вся забота состоит в том, как бы погонять мяч во дворе с мальчишками или выбраться из дома в теплый весенний солнечный день, чтобы погулять по городу. Но было в этой свободе что-то волнующее и зловещее. Во всем вокруг было что-то зловещее.       На удивление всего мира и самой Германии республика смогла выстоять против всех политических партий, организаций и сговоров, которые были в большом количестве предприняты за все время до этого. И даже я был в большой степени вовлечен в весь вихрь этих политических интриг. Правда, еще не в полной мере осознавал всех глубоких причин и изменений, которые происходили у меня прямо под носом. Так, к примеру, я не мог в точности знать, почему в тот или иной момент на улице, прямо в центре города могли начать стрелять или кричать, призывая вернуть монархию или что-то в этом духе. Или убивать. В газетах об этом ничего не писали по причине того, что таких «пустых стрельб» было слишком много, чтобы каждый раз о них говорить. А когда же я брался расспрашивать своего отца на предмет того, что происходит вокруг, тот лишь аккуратно отвечал, что в городе и стране сейчас неспокойно и нужно быть бдительным и осторожным. И я был. Старался.       Через пару недель после того, как мой организм полностью восстановился от болезни и врачи заключили «здоров», я наконец-то смог в полной мере посвятить себя делу, а именно изучить город, — Берлин — в который вернулся спустя долгое время. С самого своего детства, как было отмечено ранее, я так и не смог увидеть Берлин, ведь был вынужден укрываться загородом. Но теперь у меня было все время мира, чтобы часами бродить по многолюдным улицам и изучать самые потаенные уголки, заглядывать в ароматные пекарни по утрам или читать сводки газет у ларьков. Я любил читать газеты, хоть и не всегда понимал всю суть, но их большие и кричащие заголовки всегда привлекали меня. И даже несмотря на то, что фрау Шнайдер сильно переживала за меня и даже могла поругать, я умудрялся выбираться за стены внутреннего двора, чтобы просто прогуляться. Но стоит отметить, что и внутренний двор привлекал. Я, как человек, так долго живший в отдалении от своих сверстников, с большим энтузиазмом и энергией старался найти с дворовыми мальчишками общий язык. Весна уже подходила к концу, солнечных и свободных дней становилось больше, а вместе с тем и детей, которых могли пораньше отпустить со школы, чтобы они успели застать теплое солнце. Я же в это время уже давно был предоставлен самому себе, а после лета 20ого года я должен был пойти во второй класс. Я несколько волновался такому «испытанию», которое ожидало меня в будущем. И все же летнее и беззаботное счастье иногда было очень изменчиво. Поэтому приходилось больше думать о проблемах сегодняшних, чем о тех, которые только будут.       Часто, возвращаясь домой с дворового матча, как громко его называл я сам, я мог обнаружить, что в доме нет электричества или даже воды. А иногда и того и другого. В такие моменты жизнь большой квартиры сужалась до пространства маленькой гостиной, где всем нужно было уместиться у небольшой керосиновой лампадки, которая еле освещала края стола, отбрасывая причудливые тени на высокие стены. Но вместе с тем такие неприятные обстоятельства очень сильно сближали. В такие моменты я мог с легкостью и невероятной настырностью расспрашивать своего отца о его работе или без умолку болтать о том, как мой сегодняшний гол стал решающим в дворовом матче или как мы играли в перестрелки, на подобии тех, что постоянно разворачивались на улицах города. Последнюю тему отец не очень любил, но, не смотря на кучи работы, с удовольствием слушал рассказы своего сына, в то время как фрау Шнайдер причитала, что ей нужно будет отстирывать грязные шорты мальчишки, которые тот испачкал в пыли и грязи или того хуже — совсем порвал. Иногда, впрочем, нашу темную и от этого скромную гостиную могли посещать гости.       Дом номер восемь на Райнбабеналлее, что в Шарлоттенбург-Вильмерсдорф, славился своими соседями — влиятельные и богатые представители властей и армии предпочитали жить именно там. И одними из таких жителей была семья Вицлебен. Они проживали на одном этаже с семьей Бауманов, только чуть дальше по коридору. Глава семейства — Эрвин фон Вицлебен был почетным военным деятелем, человеком заметным и, как говорится, на хорошем счету. Род его был древний, аристократичный, произрастающий еще из немецкой общины Вицлебен, что в Тюрингии. В свое время Эрвин женился на Эльзе Клееберг, после чего они перебрались в Берлин и там у них родились двое детей — дочь Мари и сын Альберт.       Возвращаясь к словам о гостях. В моменты таких затяжных посиделок под лампадкой нередко бывало, что семья Вицлебен заглядывала в гости, чтобы скрасить темные и мрачные вечера. Альберт и Мари очень ладили со мной и любили проводить вместе время. Особенно Мари. Да и я, что уж таить, был рад видеть их всех.       Нередко бывало мы садились в гостиной на пышный ковер и начинали играть со светом, что падал на стену, рисуя причудливые тени. Мы с Альбертом могли играть в солдатиков пока Мари без умолку рассказывала какие-то свои «девчачие» истории, как называли их мальчишки. Но я, не смотря ни на что, любил слушать эти истории. Такой веселой компанией мы часто встречались, чтобы пережить эти неприятные моменты, а иногда и просто, чтобы наши родители могли излить друг другу душу касательно того, как нелегко нынче жить приходится.       Часто, за отключением воды и электричества следовали и другие несчастья — транспорт переставал работать, а все магазины закрывались на несколько дней. И, так как не было воды, приходилось ходить пешком или ехать на велосипеде до ближайшей колонки. К счастью, такие имелись почти в каждом дворе и не были подключены к общему несчастному, многострадальному водопроводу. А летом ходить за водой было сладостно-невыносимо: обливаясь потом, нужно было плестись под палящим солнцем и после еще выстоять очередь, чтобы наполнить пару бедных ведер, после чего донести их домой, при этом не искусившись их прохладой.       Вообщем, так и проходили эти сладкие, беззаботные детские годы — где-то рядом с нами, совсем под боком, творились политические интриги, которые не были в полной мере понятны и оттого интересны еще маленьким детям. Мы — росшие в этой политической неразберихе — определенно точно еще не были знакомы с тем, что правильно, а что нет, но в глубине души и сознания нашего человеческого желали лишь одного — стабильности и определенности.