Думай о Якутии

После случая в парке Тимир прожил еще три дня в уверенности, что его уже ничем не проймешь. Он двадцать лет знал Сокольникова — двадцать лет наблюдал, как тот выкручивает реальность в штопор, как манипулирует, врет, уничтожает людей словами и решениями. Он видел Юру в ярости, в азарте, в холоде, в редкие минуты почти человеческой теплоты. Он думал, что изучил все грани этой поехавшей крыши до последнего винтика. Что его, Тимира, удивить уже невозможно — можно только констатировать факт: у Сокольникова свистит фляга, это как небо голубое, как снег в январе, как Гена Волобуев, заикающийся на планерках. Дано. Константа. Точка. Он ошибался. Это была та самая пятница, когда в офисе еще кипела работа, потому что кто-то не успел закрыть квартальные отчеты, а кто-то просто имел глупость попасться Сокольникову под горячую руку. И Юра был в ударе. Не в том смысле, в каком бывает в ударе спортсмен или музыкант, в смысле, в каком бывает в ударе акула, почуявшая кровь. Он разносил всех методично, с наслаждением, оттачивая формулировки так, чтобы они врезались в память на месяцы вперед. Тимир наблюдал за этим с позиции своего кабинета, куда долетали только обрывки фраз и выражения лиц сотрудников, выходящих из конференц-зала. Первым вылетел Игнат Свиридов — красный, потный, сжимающий в руке папку так, будто хотел ее задушить. За ним — Марк Гольдберг, который, напротив, был бледен до синевы и что-то бормотал себе под нос. Гена Волобуев прошел мимо двери Тимира дважды: первый раз — с видом приговоренного к казни, второй — с видом человека, которому только что заменили расстрел на пожизненное, и он еще не понял, радоваться этому или нет. В обед Тимир вышел в кухонную зону, чтобы забрать контейнер с едой, который привезла доставка. Юра стоял там же, опершись бедром о столешницу, и пил кофе из своей обычной кружки. Вид у него был расслабленный, почти благодушный — так выглядит хищник после удачной охоты, когда уже набил брюхо и теперь просто наслаждается послевкусием. — Как прошло совещание? — спросил Тимир, хотя и так знал ответ. — Продуктивно. Очень продуктивно. — Юра отхлебнул кофе и улыбнулся. — Закрыли четыре проблемных вопроса. Три из них — вместе с сотрудниками, которые эти вопросы создали. Я принял кадровые решения. — Уволил? — Двоих. С отступными, как ты учил. Третий сам написал заявление. Сказал, что осознал свою профнепригодность и хочет попробовать себя в другой сфере. Кажется, в цветоводстве. Я не отговаривал. Тимир открыл контейнер. Внутри был тыквенный суп с имбирем, из того ресторана, который Юра нашел месяц назад и с тех пор регулярно заказывал. — Ты сегодня был в особенной форме, — заметил Тимир. — Я был в обычной форме. Просто давно не практиковался. Праздники расслабляют, а я не могу позволить себе расслабляться надолго. Теряю хватку. — Юра допил кофе и поставил кружку. — Но ничего, восстановил. Теперь все в порядке. — Гена Волобуев после совещания пошел в туалет и не выходил оттуда пятнадцать минут. — Гена — чувствительная душа. Зато он больше никогда не перепутает дедлайны по контракту с «Нортексом». Я ему популярно объяснил разницу между «сдать вчера» и «сдать завтра». С примерами. С метафорами. С визуализацией последствий. — Ты угрожал ему? — Я мотивировал его. Угрозы — это когда без визуализации. А у меня была визуализация. Тимир съел ложку супа и не стал продолжать расспросы. Он знал этот юрин режим: после больших разносов наступало что-то вроде катарсиса. Сокольников выплескивал напряжение, очищал организм от токсинов и становился почти нормальным. Почти. Насколько это слово вообще применимо к человеку, который только что довел двух сотрудников до увольнения и одного до пятнадцатиминутной медитации в туалетной кабинке. Вечером они поехали домой вместе. Юра был за рулем, что случалось редко, обычно он предпочитал, чтобы возил водитель, но в последнее время все чаще садился за руль сам, объясняя это тем, что «не хочет лишних ушей в машине». Тимир сидел на пассажирском сиденье, смотрел на пробки и слушал, как Юра комментирует прошедший день уже не с начальственной интонацией, а с какой-то домашней, расслабленной. Он перечислял, кого уволил, кого оставил, какие контракты продлили, какие закрыли, и в его голосе звучало удовлетворение хорошо сделанной работой. — …и знаешь, что самое приятное? — говорил он, обгоняя троллейбус. — Они все еще меня боятся. Я проверял. Специально. Когда я заходил в опенспейс, уровень кортизола в воздухе подскакивал до измеримых величин. Я прямо чувствовал запах страха. Это бодрит. — Ты говоришь как серийный убийца. — Я серийный управленец. Это близкие профессии. И там и там нужно уметь работать с людьми. Тимир отвернулся к окну. Пробка на Садовом стояла мертво, фары машин отражались в мокром асфальте, и в этом свете московский вечер казался почти красивым. Юра продолжал говорить, теперь он переключился на планы на выходные: хотел снова куда-нибудь выбраться, может быть, в музей архитектуры, может быть, просто погулять в парке, если погода позволит. — Только без распахивания пальто перед посторонними, — напомнил Тимир. — Это было один раз. — Этого хватило. — Ладно-ладно, никаких пальто. Но за жопу держать можно? Это уже традиция. Тимир не ответил. Он уже понял: если Юра что-то объявил традицией, спорить поздно. Традиция — это как закон, только хуже, потому что Сокольников соблюдал законы выборочно, а традиции — с религиозным рвением. Дома их ждал ужин. Юра заказал доставку еще из офиса — что-то итальянское, паста с морепродуктами, ризотто, салат. Они поели на диване, потому что Тимир после долгого дня в офисе хотел сидеть в мягком, а не на жестком стуле, а Юра хотел сидеть рядом с Тимиром, так что диван был компромиссом. Потом Юра сам убрал посуду молча, сосредоточенно, как будто это была важная часть ритуала, и вернулся в гостиную. Тимир уже лежал на диване. Он переоделся в домашние мягкие брюки и футболку, и вытянулся во весь рост, прикрыв глаза. День был долгий, хоть и не такой напряженный, как у Юры, но все равно выматывающий. Плечо не болело, но где-то под лопаткой скопилась усталость, и он надеялся, что полчаса тишины ее разгонят. Юра тишину не планировал. Он подошел к дивану, посмотрел на Тимира сверху вниз долгим, оценивающим взглядом, и вдруг залез на диван сам. Не сел рядом, не привалился к боку, а именно залез сверху. Уперся коленями в подушки по бокам от тимировых бедер, наклонился вперед, опираясь на локти, и посмотрел ему в лицо. — Тим, — сказал он. — М? — У меня был тяжелый день. — Я заметил. — Я много работал. Я был продуктивен. Я решил кучу проблем. Я уволил двух бездарей и одного перевоспитал. — Юра говорил это медленно, почти торжественно. — Я заслужил терапию. Тимир приоткрыл глаза. — Какую терапию? — Сейчас покажу. Юра взялся за край тимировой футболки и задрал ее вверх не снимая совсем, а просто сдвинув к ключицам, открывая грудь. Тимир хотел было спросить, что он делает, но Юра уже уткнулся носом в ложбинку между его грудными мышцами и шумно, тяжело вздохнул. Это был вздох человека, который весь день таскал мешки с цементом, а теперь наконец добрался до кровати. Или человека, который вернулся с войны и увидел родной дом. Или человека, который просто очень, очень устал быть мудаком и теперь нуждался в утешении. — Юра, — сказал Тимир. — Тшшш. — Юра приложил палец к его губам, не поднимая головы. — Не мешай. У меня терапия. Он снова уткнулся носом в грудь Тимира и замер. Потом его губы начали двигаться, он целовал кожу, легонько, почти невесомо, как целуют что-то очень хрупкое. Потом поцелуи стали более ощутимыми. Потом он слегка прикусил кожу не больно, скорее пробуя, и тут же зализал место укуса языком. Тимир лежал и смотрел в потолок. Ситуация была настолько странной, что он даже не сразу нашел нужную реакцию. Возмутиться? Но Юра сказал «терапия», и в его голосе было что-то настолько искреннее, что возражать казалось кощунством. Промолчать? Но Юра целовал его грудь, как целуют икону, и это было… не то чтобы неприятно. Просто очень, очень странно. — Ты знаешь, какой сегодня был день? — спросил Юра, не переставая целовать его грудь. Голос звучал приглушенно, потому что губы были прижаты к коже. — Ты рассказывал, — напомнил Тимир. — Я рассказывал тебе. А теперь я рассказываю им. — Кому — им? — Им. — Юра легонько сжал обе грудные мышцы и приподнял голову, чтобы посмотреть на них. — Роскошным папочкиным малышкам. Они меня слушают. Они не перебивают. Они не пишут заявления об увольнении. Они просто есть, и это лучшее, что может быть после тяжелого дня. У Тимира дернулся глаз. — Папочкиным? — переспросил он. — Ага. — Юра снова уткнулся носом в ложбинку и вздохнул, на этот раз — удовлетворенно. — Папочкиным. Потому что они принадлежат папочке. Папочка — это я. А они — мои малышки. Мои сладкие, роскошные, упругие малышки. — Ты сейчас серьезно. — Абсолютно. — Юра повернул голову и прижался щекой к левой стороне груди. — Тшшш, не мешай. Я еще не закончил. У меня важная беседа. Я им еще не рассказал про Марка Гольдберга. Тимир открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, например, что он не намерен лежать и слушать, как его партнер обсуждает рабочие вопросы с его собственными грудными мышцами, но Юра снова приложил палец к его губам. — Тшшш, — повторил он. — Моя сладкая якутская булочка, я все понимаю. Ты тоже хочешь внимания. Ты его получишь. Но сначала — терапия. Я должен выговориться. Им. — Он погладил грудь. — А потом дойдет время и до тебя. Тимир закрыл рот. Не потому, что согласился, просто понял, что спорить с человеком, который разговаривает с чужими сиськами, бесполезно. Это как спорить с ветром. Или с дождем. Или с Геной Волобуевым, когда тот пытается объяснить, почему отчет опять не готов. Бессмысленная трата ресурсов. Юра тем временем устроился удобнее. Он подтянул подушку, подложил ее себе под грудь и теперь лежал на Тимире, как на матрасе, подперев голову рукой и глядя на его грудь с выражением глубокой задумчивости. — Значит, так, малышки, — начал он доверительным тоном. — Сегодня ваш папочка совершил подвиг. Он уволил того мудака. Помните его? Я вам рассказывал. Тот, который путал дебет с кредитом и считал, что форс-мажор — это когда у него кофе пролился на клавиатуру. Я его уволил. С отступными. Потому что ваш второй папочка — ну, тот, на котором вы растете, научил меня, что увольнять с отступными выгоднее, чем без. Меньше судов, меньше рисков. Так что спасибо ему. — Юра поцеловал грудь. — Это благодарственный поцелуй. Передайте ему. Тимир лежал и смотрел в потолок. Глаз все еще дергался. — Дальше, — продолжил Юра. — Марк Гольдберг. Вы его не знаете, он скользкий тип, я вам о нем рассказывал в прошлый раз. Он сегодня попытался провернуть какую-то мутную схему с подрядчиками. Я его вызвал в кабинет и сказал: «Марк, если ты еще раз попытаешься меня обмануть, я не просто тебя уволю — я сделаю так, что тебя не возьмут даже в дворники. У меня есть контакты в администрации, у меня есть знакомые в налоговой, у меня есть люди, которые умеют находить информацию. Ты исчезнешь из этого бизнеса, как будто тебя никогда не было». — Юра замолчал, потом поцеловал грудь снова. — Вы бы видели его лицо, малышки. Оно было белое как мел. Я думал, он упадет в обморок. Но он не упал. Он сказал: «Юрий Сергеевич, я все понял, я исправлюсь». А я сказал: «Исправляйся, Марк. Но помни — я слежу». И он ушел. На полусогнутых. Юра снова поцеловал грудь, на этот раз чуть выше, у самого края футболки. — Это поцелуй за успешное завершение беседы, — пояснил он. — Передайте папочке номер два. Тимир подумал, что его жизнь в какой-то момент свернула куда-то не туда, и он этот момент пропустил. Может быть, это случилось, когда он согласился попробовать. Может быть, когда он впервые не отдернул руку. Может быть, когда он поцеловал Юру сам на этом же диване, вечером, под снег за окном. Но где-то там, в цепочке событий, была точка невозврата, и он ее проскочил, не заметив. Теперь он лежал на собственном диване, и его непосредственный начальник, партнер и лучший друг последних двадцати лет нахваливал его грудные мышцы, называя их «малышками», и рассказывал им о своем рабочем дне. — Дальше, — продолжал Юра, поглаживая правую сторону груди, — Гена Волобуев. Я вам о нем рассказывал, это тот лысеющий волнистый попугайчик, который боится меня до икоты. Сегодня я его не уволил. Да, малышки, представьте себе. Я его похвалил. Почти. Я сказал: «Гена, в этом отчете только три ошибки. Это прогресс. В прошлом квартале было пять. Если ты продолжишь в том же темпе, к лету мы выйдем на ноль. Я в тебя верю». Он чуть не заплакал. Честное слово. У него глаза заблестели. Я думал, он меня обнимет. Но он сдержался. Молодец Гена. Юра поцеловал грудь на этот раз долгим, смачным поцелуем, с легким причмокиванием. — А это поцелуй за Гену. За то, что он старается. Передайте ему, когда увидите. Тимир снова подумал, что надо бы что-то сказать. Например: «Юра, ты разговариваешь с моей грудью». Или: «Юра, у тебя свистит фляга, и я говорю это не как метафору, а как клинический факт». Или просто: «Юра, слезь с меня». Но он ничего не сказал. Потому что, во-первых, Юра действительно выглядел расслабленным — морщина между бровей, которая обычно появлялась после тяжелого дня, разгладилась, плечи опустились, дыхание стало ровным и спокойным. А во-вторых, Тимир начинал подозревать, что эта «терапия» и вправду работает. Не для него, для Юры. И если Сокольникову нужно поговорить с чужими сиськами, чтобы снять стресс после рабочего дня, что ж, это не самая странная его потребность. Самая странная его потребность была озвучена две недели назад, когда он попросил Тимира читать ему вслух Джейн Остин. А разговоры с сиськами — это, пожалуй, даже мило. В масштабах юриной личности. — Знаешь, Тим, — сказал Юра, не поднимая головы, — я раньше думал, что терапия — это когда сидишь в кресле и рассказываешь чужому человеку про свои детские травмы. Но это херня. Настоящая терапия — это вот. Теплая грудь. Тишина. Возможность выговориться. И никаких встречных вопросов. Малышки — идеальные слушатели. Они не осуждают. Они не дают советов. Они просто есть. — Они — это часть меня, — напомнил Тимир. — Я знаю. Поэтому ты — лучший. Ты даешь мне не только себя, но и их. Это вдвойне ценно. — Юра наконец поднял голову и посмотрел на Тимира. — Кстати, у меня к тебе предложение. — Какое? — Давай сделаем эту терапию регулярной. Ну, не каждый день, но раз в неделю обязательно. Я буду приходить после работы, укладывать тебя на диван и рассказывать малышкам, как прошел мой день. Ты будешь лежать и гладить меня по голове. Это будет наш ритуал. Как осмотр шрама, только лучше. — Ты хочешь, чтобы я раз в неделю лежал и слушал, как ты жалуешься моей груди на Марка Гольдберга? — Не жалуюсь. Делюсь. Жаловаться — это когда ты бессилен. А я не бессилен. Я просто рассказываю. Им интересно. — Ты уверен, что им интересно? Юра опустил взгляд на грудь, потом снова поднял его на Тимира. — Они не возражали, — сказал он с абсолютной серьезностью. — Я бы заметил. Тимир вздохнул. Ему вдруг захотелось оказаться где-нибудь в другом месте, например, в тайге, в зимовье, с печкой и книгой, где нет ни Сокольникова, ни его «малышек», ни Гены Волобуева с его мокрыми от слез глазами. Но вместо этого он лежал на диване в московской квартире, и его парень сидел на нем верхом и гладил его грудь с выражением религиозного экстаза. В какой момент, подумал Тимир, его жизнь свернула в это гребаное не туда. — Ладно, — сказал он. — Но раз в месяц. — Раз в две недели. — Раз в три недели. — Раз в две, и я перестану называть их папочкиными малышками. Тимир приподнял бровь. — Ты готов отказаться от «папочкиных малышек» ради переговоров? — Это сложная жертва, но я готов. — Юра погладил грудь, будто прощаясь. — Я буду называть их просто «малышки». Или «сладкие булочки номер два». Или «тимировы сокровища». Я еще не придумал. — Называй как хочешь. Но никаких «папочек». — Договорились. — Юра просиял и снова уткнулся носом в ложбинку. — Слышали, малышки? Вы больше не папочкины. Вы теперь тимировы сокровища. Звучит даже лучше. Тимир закрыл глаза и начал думать о том, что у него теперь есть ответ на вопрос «как прошел твой день». Раньше он отвечал: «Нормально, поработал, почитал». Теперь он может ответить: «Мой парень провел сеанс психотерапии с моими сиськами. Они обсудили кадровые перестановки и квартальные отчеты. Я лежал и смотрел в потолок». Но почему-то от этой мысли ему не хотелось ни в тайгу, ни в зимовье. Ему хотелось лежать дальше и чувствовать тепло юриного дыхания на своей коже. — Тим, — позвал Юра через минуту. — М? — Ты гладишь меня по голове. Тимир открыл глаза и посмотрел на свою руку. Она действительно лежала на затылке Юры и перебирала его волосы медленно, автоматически, как будто у нее была своя жизнь. Он не заметил, когда это началось. — Это рефлекс, — сказал он. — Это любовь, — возразил Юра. — Я записываю. — Не надо ничего записывать. — Поздно. Уже записал. — Юра поднял голову и улыбнулся. — Знаешь, что я сейчас чувствую? Я чувствую, что я самый счастливый мудак в этом городе. У меня есть ты. У тебя есть грудь. У груди есть я. Это замкнутый круг совершенства. — У тебя серьезные проблемы с головой. — Пусть. Лишь бы ты был рядом. Юра снова улегся, и на этот раз его дыхание стало медленнее и глубже. Кажется, он начал засыпать прямо так, на Тимире, с лицом, уткнутым в его грудь. Тимир продолжал гладить его по голове. В квартире было тихо. За окном падал снег. «В какой момент, — думал Тимир, — моя жизнь свернула не туда?» Ответа не было. Но, возможно, это было и не важно. Потому что «не туда» — это когда тебе плохо. А ему не было плохо. Ему было странно, нелепо, иногда до зубного скрежета безумно, но не плохо. И это, наверное, что-то значило.