Думай о Якутии

К концу декабря Москва нарядилась в гирлянды. Они висели на фонарных столбах, на фасадах, в витринах, и Тимир, который вообще-то не придавал значения праздничной мишуре, в этом году ловил себя на том, что она его не раздражает. Может быть, дело было в погоде: снег наконец лег по-настоящему, не растаял через сутки, а остался лежать пушистым слоем на газонах и карнизах. Может быть, в том, что он впервые за много лет встречал Новый год не в одиночестве и не в компании эскорт-девушки, которую заблаговременно забронировал на праздничную ночь. В этот раз все было иначе. Юра, разумеется, уже все спланировал. Он объявил об этом за ужином в четверг, положив на стол распечатанную таблицу с тремя колонками: «Меню», «Активности», «Гости (необязательно)». — Смотри, — сказал он, водя пальцем по строкам. — Я продумал три варианта. Первый: остаемся вдвоем, заказываем ресторанный ужин, смотрим советские фильмы, в полночь открываем шампанское на балконе. Второй: едем в загородный отель, я уже нашел один с камином и спа-центром, у них есть свободный коттедж на праздничную ночь. Третий: устраиваем небольшой прием здесь, зовем человек десять, ну, Гену с женой, Марка, может, Рината из логистики, ты готовишь, я обеспечиваю алкоголь. Тимир взял таблицу, просмотрел. — Ты составил бюджет для каждого варианта? — Конечно. Внизу страницы. С учетом инфляции и праздничной наценки. — И график? — На обороте. Тимир перевернул лист. График был подробным, с разбивкой по часам: когда закупать продукты, когда начинать сервировку, когда включать «Иронию судьбы», когда выходить на балкон. — Ты понимаешь, что до Нового года еще неделя? — Понимаю. Поэтому и даю тебе выбрать заранее, чтобы успеть подготовиться. Я за любой вариант. Но второй с камином мне нравится больше. Там можно будет лежать у огня и никуда не торопиться. И ты наденешь тот темно-синий свитер, в котором был на прошлой неделе. Он подчеркивает твои плечи. — Мои плечи не нуждаются в подчеркивании. — Нуждаются. Все нуждается в подчеркивании, если подчеркивать правильно. Я разбираюсь в эстетике. Тимир вернулся к таблице. Вариант с загородным отелем действительно выглядел неплохо — тихо, никого лишнего, камин. Он никогда не встречал Новый год за городом. Все его праздники последних лет проходили по стандартной схеме: заказанная еда, бутылка виски, книга и сон в половине первого. Иногда эскорт, если настроение было особенно паршивым и хотелось физического тепла. Но это случалось редко. — Давай второй, — сказал он. Юра отложил вилку и посмотрел на него с таким выражением, будто Тимир только что согласился на сделку, которую Сокольников готовил полгода. — Серьезно? Коттедж? — Да. Камин звучит хорошо. — Отлично! — Юра схватил телефон и начал что-то печатать. — Я сейчас подтвержу бронь. Они держали для меня до завтра, но лучше не тянуть. Спа-центр, кстати, работает до десяти вечера тридцать первого. Можно будет сходить. Ты любишь сауну? — Не особенно. — Я тоже. Но там есть бассейн. И массаж. Для твоего плеча — самое то. Врач говорил, что тепловая терапия полезна. Тимир не стал напоминать, что плечо уже полностью восстановилось и врач снял все ограничения месяц назад. Юра все еще использовал ранение как предлог для заботы, и Тимир научился не спорить с этим. Пусть. В конце концов, бассейн и массаж — это действительно приятно, независимо от состояния плеча. — Значит, решено, — подвел итог Юра, откладывая телефон. — Выезжаем тридцать первого утром. Я закажу продукты заранее, заберем по дороге. Вино, шампанское, закуски, что-то горячее. Готовить, я так понимаю, будешь ты. — Разумеется. — А я буду мешать. В смысле — помогать. Резать огурцы. — Ты криво режешь огурцы. — Я стараюсь. Это главное. Это действительно было главное, думал Тимир, глядя на Юру поверх таблицы. Старание. Не результат, а усилие. Сокольников, который двадцать лет не прилагал усилий ни к чему, кроме работы, теперь старался каждый день. И это старание было таким очевидным, таким неприкрытым, что не замечать его было невозможно. После ужина они, как обычно, устроились на диване. Но сегодня Тимир был не в своем углу, а полулежал, откинувшись спиной на Юру. Тот сидел, развалясь, закинув одну руку на спинку дивана, и смотрел телевизор. Тимир держал книгу, на этот раз «Нортенгерское аббатство», последний непрочитанный роман Остин из тех, что Юра купил в книжном. — Читай вслух, — потребовал Юра. — Зачем? — Мне интересно. Но самому читать лень. А ты хорошо читаешь. У тебя приятный голос. Я под него засыпаю. — Ты хочешь, чтобы я читал тебе вслух, чтобы ты уснул? — Я хочу, чтобы ты читал мне вслух, потому что мне нравится тебя слушать. А если я усну, значит, ты хорошо читаешь. Это комплимент. Тимир открыл книгу и начал читать. Глава была длинная, описательная — Кэтрин Морланд только приехала в Бат, осматривалась, знакомилась с обществом. Тимир читал ровным голосом, делая паузы на абзацах, и чувствовал, как Юрина рука ложится ему на голову. Пальцы медленно, рассеянно начали перебирать волосы, как перебирают шерсть кота. Вторая рука легла на солнечное сплетение и замерла, теплая и тяжелая. Тимир продолжал читать. Слова скользили одно за другим, за окном падал снег, телевизор бормотал что-то без звука, и в комнате стояла та особенная тишина декабрьского вечера, когда весь мир будто закутан в вату. Юрина ладонь на животе чуть сдвинулась, не вверх, не вниз, просто чуть развернулась, устраиваясь удобнее. Пальцы в волосах продолжали свое монотонное движение. Тимир чувствовал тепло его тела за спиной, слышал его спокойное дыхание и где-то на границе сознания отметил, что Юра, кажется, не заснул. Просто лежал и слушал. Он дочитал главу и замолчал, раздумывая, переворачивать страницу или на сегодня хватит. И в этой короткой тишине между двумя абзацами он поднял голову и посмотрел на Юру. Тот смотрел на него сверху вниз. В свете торшера его лицо казалось мягче, чем обычно: тени сглаживали острые скулы, серые глаза казались темнее, глубже. На губах играла легкая расслабленная и умиротворенная улыбка, как у человека, который находится именно там, где хочет быть, и делает именно то, что хочет делать. — Чего замолчал? — спросил он негромко. Тимир не ответил. Он смотрел на эту расслабленную улыбку, ощущал пальцы, замершие в его волосах, и ладонь, лежащую на солнечном сплетении, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Последний узел, который он затянул много лет назад и с тех пор даже не проверял, затянут ли он еще, вдруг развязался сам собой. Он приподнялся на локте, чуть развернулся и поцеловал Юру. Без подготовки, без мысли, без внутреннего монолога о том, правильно это или нет. Просто подался вверх и прижался губами к его губам. Юра замер. На одну короткую секунду, за которую Тимир успел почувствовать его дыхание, тепло его губ и удивиться тому, что они мягче, чем он ожидал. А потом Юра выдохнул, будто сдерживал дыхание последние два месяца и наконец получил разрешение дышать, и ответил. Он смачно поцеловал в ответ вообще не сдерживаясь. Запустил руку в волосы Тимира на затылке, чуть сжал, фиксируя, и углубил поцелуй, сразу, без разгона, с языком, с тем самым голодным напором, который Тимир уже видел в его глазах много раз за эти два месяца, но ни разу не испытывал на себе. Теперь испытывал. И это было… сильно. Слишком сильно для человека, который минуту назад читал Джейн Остин. Поцелуй длился долго. Юра целовал его так, будто пытался наверстать все то время, что они провели без этого. Потом отстранился рывком, будто заставляя себя, и посмотрел на Тимира. Губы у Тимира блестели от слюны. Юра заметил это, усмехнулся и провел большим пальцем по его нижней губе, стирая влагу. Движение было нежным, почти церемонным, как и все его прикосновения. — Ну и хули было ломаться два месяца, рыба моя? — спросил он, и в голосе его звенело торжество пополам с искренним недоумением. — Понравилось же. Тимир открыл рот, чтобы ответить и не нашел слов. Потому что да, понравилось. И да, он ломался два месяца. И если бы он мог как-то рационально объяснить, зачем он это делал, он бы объяснил. Но объяснения не было. Юра, не дождавшись ответа, снова усмехнулся. Но в его усмешке не было яда, только чистая, незамутненная радость. Он сиял. В буквальном смысле — глаза горели, улыбка растянулась до ушей, и весь он выглядел так, будто ему только что сообщили, что он выиграл в лотерею сумму с восемью нулями. — Ладно, молчи, — сказал он. — Молчание — тоже ответ. Меня устраивает. Он легко, одним движением перевернул Тимира на спину, как будто тот ничего не весил, и улегся сверху. Пристроился между его ног, оперся локтями по бокам от его головы и посмотрел сверху вниз. — Ты сам начал, — сообщил он. — Теперь я продолжу. И поцеловал снова. На этот раз поцелуй был не голодным, а скорее исследовательским. Юра целовал его медленно, пробуя, как пробуют новое блюдо, с которым хочется разобраться. Прикусывал нижнюю губу, проводил языком по верхней, отстранялся на секунду, чтобы посмотреть, и снова нырял в поцелуй. Его руки тем временем жили своей жизнью. Одна скользнула Тимиру на грудь и сжала знакомым, хозяйским движением, которое Тимир уже научился распознавать. Вторая не просто легла на задницу, а огладила, пробуя, оценивая упругость. Тимир лежал под ним, придавленный его весом, и чувствовал, как его целуют, жмякают за грудь и гладят по заднице одновременно. В другой ситуации он бы, наверное, возмутился. Или хотя бы сделал замечание. Но сейчас в голове было пусто и тихо, и единственное, на что он был способен, это лежать и отвечать на поцелуй. Раскрасневшийся Юра оторвался от него через пару минут, и выглядел Сокольников при этом абсолютно довольным, с совершенно безумным блеском в глазах. — Знаешь, — сказал он, тяжело дыша, — я надеялся, что ты когда-нибудь это сделаешь. Но не ожидал, что сегодня. Ты меня подловил. — Я не подлавливал. — Подловил. Я сидел, слушал про эту дуру Кэтрин, гладил тебя по голове и думал: «Ну ничего, я терпеливый, я подожду». А ты взял и поцеловал. Сам. — Он произнес последнее слово так, будто оно было сокровищем. — Сам, Тим. Ты меня поцеловал. Я запишу это в файл. — Юра. — Отдельной строкой. С датой и временем. И описанием контекста: «Читал вслух Джейн Остин, прервался на середине абзаца, поцеловал». Это будет лучшая запись в моей жизни. Тимир вздохнул. Юрино лицо нависало над ним, сияющее и совершенно безумное, и в этом лице было столько счастья, что Тимиру стало почти стыдно. Почти. За то, что заставил его ждать. За то, что два месяца держал дистанцию. За то, что Сокольников, оказывается, нуждался в этом поцелуе гораздо сильнее, чем показывал. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю. Но ты меня поцеловал. Это все меняет. — Юра наклонился и целомудренно коснулся губами его лба, — а потом снова рухнул на него всем весом и уткнулся лицом в шею. — Все, не двигайся. Я буду лежать тут вечно. — Ты меня задавишь. — Не задавлю. Ты большой и крепкий. Это я должен бояться, что ты меня раздавишь. Но я готов рискнуть. Тимир полежал, глядя в потолок и чувствуя, как Юрина грудь вздымается и опускается в такт дыханию. Телевизор все еще показывал что-то без звука. Снег за окном все еще падал. Книга валялась на полу, видимо, упала, когда Юра его переворачивал. Он не знал, сколько времени они так пролежали. Юра не двигался и молчал, только изредка проводил носом по его шее, как будто хотел убедиться, что Тимир все еще здесь. Тимир тоже молчал. В голове было странно спокойно — ни тревоги, ни раздражения, ни желания отодвинуться. Только тяжесть чужого тела и тепло чужого дыхания. Потом Юра завозился, приподнялся на локтях и посмотрел на Тимира. Его лицо все еще сияло, но теперь к сиянию добавилась новая уверенность, которой не было раньше. — Значит, так, — сказал он. — Раз уж ты официально дал добро на поцелуи, я буду целовать тебя теперь постоянно. Утром, вечером, в офисе, в машине, в книжном, на выставках. Предупреждаю заранее. Чтобы ты не удивлялся. — В офисе — нет. — В офисе — в твоем кабинете. За закрытой дверью. Никто не увидит. — Юра. — Тим. — Он наклонился и поцеловал его в нос. — Ты меня поцеловал. Сам. Это все, что имеет значение. Остальное — детали. А в деталях я силен. Он скатился с Тимира и сел на диване, подбирая с пола книгу. Нашел нужную страницу, разгладил загнувшийся уголок, закрыл книгу и положил на журнальный столик. — На сегодня хватит Остин, — объявил он. — У меня теперь другие планы на вечер. — Какие? — Лежать и целоваться. Ты против? Тимир посмотрел на него. Юра сидел, скрестив ноги, и смотрел в ответ с вызовом, но под вызовом угадывалась тревога. Как будто он все еще боялся, что Тимир сейчас скажет «я передумал» или «это было ошибкой» или «давай не будем торопиться». — Я не против, — сказал Тимир. Юра выдохнул. — Вот и отлично. Подвинься. Они лежали на диване до полуночи. Целовались, молчали, снова целовались. В какой-то момент Тимир поймал себя на том, что его рука лежит у Юры на затылке и перебирает короткие волосы — так же, как Юра перебирал его волосы раньше. Он не заметил, когда это началось. Просто рука сама потянулась. Юра заметил. Но ничего не сказал. Только улыбнулся в поцелуй. На следующий день Тимир проснулся с мыслью, что вчерашний вечер что-то изменил. Не кардинально, Юра все так же гремел чашками на кухне и напевал под нос, но что-то сдвинулось. Он встал, оделся и вышел на кухню. Юра стоял у кофемашины и ждал, пока нальется его порция. Увидев Тимира, он отставил кружку и подошел. — Доброе утро, — сказал он и поцеловал его. Не в щеку, не в лоб, а коротко в губы, но ощутимо. — Я предупреждал. Теперь каждое утро. — Я помню. — Отлично. Кофе готов. Сыр я нарезал криво, но старался. Огурцы для салата тоже кривые. Но сметана хорошая. И яйца почти не подгоорели. — Ты сделал салат? — Я пытался. Не уверен, что получилось съедобно. Но я старался. Тимир сел за стол. Салат действительно выглядел сомнительно — огурцы нарезаны кубиками разного размера, сметаны слишком много. Но он взял вилку и попробовал. Вкус был нормальным. Съедобным. — Нормально, — сказал он. — Опять «нормально»? — Юра картинно закатил глаза. — Я полчаса возился. Мог бы сказать «великолепно». — Ты полчаса резал два огурца? — Я отвлекался. Думал о вчерашнем. Тимир ничего не ответил. Он пил кофе и думал о вчерашнем вечере, о том, как все произошло, и о том, что теперь с этим делать. Но делать с этим, кажется, ничего не надо было. Все уже сделалось само. Дни до Нового года пролетели быстро. Юра развил бурную деятельность по подготовке к поездке: проверил бронь в отеле, заказал продукты с доставкой, составил плейлист для вечера, купил Тимиру темно-зеленый, кашемировый свитер, «потому что синий ты уже надевал, а зеленый тебе тоже пойдет». Тимир свитер принял, спорить не стал. Он уже понял: если Юра решил что-то подарить, проще принять, чем отказаться. На работе царила предпраздничная расслабленность. Гена Волобуев ходил счастливый — ему повысили премию, и он всем рассказывал, что это благодаря Тимиру Васильевичу, «потому что Юрий Сергеевич стал добрее после того, как вы… ну, вы понимаете». Тимир понимал, но предпочитал не развивать тему. Он вообще старался не думать о том, что весь офис теперь воспринимает его как громоотвод для юриного характера. В конце концов, если это снижало текучку кадров, можно было считать это частью его должностных обязанностей. Тридцатого декабря Юра объявил, что они идут на последнее в этом году свидание. — Предновогоднее, — сказал он. — Я забронировал столик в «Овощи и устрицы». Ты там не был, а кухня хорошая. Строгий интерьер, никакой мишуры, тебе понравится. — Ты меня ведешь в ресторан под названием «Овощи и устрицы»? — Не суди по названию. Я проверял, у них все серьезно. Белые скатерти, приглушенный свет, приличная винная карта. Ты будешь сидеть с каменным лицом и молча получать удовольствие. А я буду на тебя смотреть. Тимир не стал спорить. Он уже привык, что Юра выбирает места с учетом его вкуса, и должен был признать: у Сокольникова был на это талант. Каждое заведение, которое он находил, действительно оказывалось именно таким, какое понравилось бы Тимиру, — спокойным, неброским, с хорошей кухней и без лишней суеты. Ресторан и правда оказался хорошим. Тимир заказал тунца с пряным соусом, Юра — устрицы, которые ел с видом знатока. Они сидели за столиком у окна, и за стеклом падал снег, и на Страстном бульваре горели гирлянды. Юра поднял бокал с шардоне, сказав, что к рыбе полагается белое, и Тимир, который по-прежнему не разбирался в винах, просто кивнул. — За предновогодний вечер, — сказал Юра. — За предновогодний. Чокнулись. Выпили. — Знаешь, — сказал Юра, отставляя бокал, — я раньше ненавидел Новый год. Все эти люди, которые бегают с подарками, корпоративы, дурацкие фильмы по телевизору. Я обычно работал тридцать первого до ночи, а потом пил виски в одиночестве и ложился спать. — Я тоже. — Я знаю. Ты мне рассказывал когда-то. Еще до всего этого. — Юра помолчал, глядя на снег за окном. — А теперь мне нравится. Не Новый год. А то, что мы будем вместе. Что мы поедем в этот коттедж, и ты будешь готовить, а я буду тебе мешать, и мы будем лежать у камина. Это… ну, ты понимаешь. — Понимаю. — Вот и отлично. Они доели ужин, выпили еще по бокалу и вышли на улицу. Снег усилился. Тимир поднял воротник пальто, он так и не привык к московской зиме, хотя прожил здесь двадцать лет. Юра, заметив это, снял шарф и накинул ему на шею. — У тебя шея голая, — сказал он. — Простудишься. — Это твой шарф. — Теперь твой. У меня еще есть. Не спорь. Тимир не стал спорить. Шарф пах юриным одеколоном и был теплым от тепла чужого тела. Он поправил его, укутывая горло, и они пошли к машине. — Завтра выезжаем в десять, — сказал Юра, заводя мотор. — Я все проверил. Бак полный, продукты заказаны, навигатор обновлен. Ты готов? — Готов. — Вот и хорошо. — Юра вырулил на дорогу и вдруг добавил: — Тим. — М? — Спасибо. За вчера. За то, что поцеловал. Тимир посмотрел на него. Юра смотрел на дорогу, и его профиль был подсвечен огнями приборной панели. На его губах блуждала тихая, застенчивая улыбка. — Не за что, — сказал Тимир. — Есть за что. Ты даже не представляешь, насколько. Они ехали по заснеженной Москве, мимо украшенных витрин и елок на площадях, и Тимир думал о том, что завтра будет новый день. Последний день года. И они проведут его вместе впервые за двадцать лет. И это, пожалуй, было лучшим завершением того странного, тяжелого, переломного года, который начался с совещания, а закончился поцелуем на диване. Юра включил радио — играло что-то старое, новогоднее, из советской классики. И Тимир, закрыв глаза, слушал музыку и чувствовал тепло юриного шарфа на своей шее. Завтра будет Новый год. А пока можно было просто сидеть в машине и никуда не торопиться.