Думай о Якутии

В середине ноября Тимир осознал, что его перестало напрягать слово «малыш». Не то чтобы оно ему нравилось, нет, резало слух по-прежнему, особенно когда Юра употреблял его при посторонних, что, к счастью, случалось редко. Но внутри квартиры, в их замкнутом мире из двух спален, кухни и гостиной, это слово стало чем-то вроде фонового шума — холодильник гудит, часы тикают, Сокольников называет его малышом. Рутина. Бытовой звук. Сложнее было с остальным. С тем, что Юра, оказывается, был тактильным. За двадцать лет дружбы Тимир знал его как человека, который соблюдал физическую дистанцию почти маниакально. Юра не хлопал по плечу, не жал руку дольше необходимого, не обнимал при встрече. Вся его коммуникация строилась на словах, интонациях и манипуляциях, а тело в этом почти не участвовало. Тимир привык к этому и считал это частью юриной натуры: холодная, просчитанная мразь, которая брезгует прикосновениями, потому что они для плебеев. Поэтому когда Сокольников начал его постоянно, ежедневно, по поводу и без трогать, Тимир сперва решил, что это какая-то новая форма издевательства. Началось с мелочей. Юра, проходя мимо кресла, в котором Тимир работал с ноутбуком, клал руку ему на плечо. Или, подавая кружку с кофе, касался пальцами его пальцев и не отдергивал руку сразу, а задерживал. Или садился на диван не на свою половину, а вплотную, прижимаясь бедром, и сидел так, читая что-то в телефоне, как будто это нормально — сидеть, касаясь друг друга, когда на диване еще полтора метра свободного места. Тимир сперва не реагировал, думал — пройдет. Юра вообще был склонен к закидонам, которые вспыхивали и гасли без видимой причины. Но этот закидон не гас. Напротив, он разрастался медленно, незаметно, но неотвратимо, как плесень в сыром углу. Через две недели после ресторана Тимир поймал себя на том, что составляет в голове список. Не специально, просто факты накапливались, и мозг, привыкший анализировать, автоматически их систематизировал. Пункт первый: утренние объятия со спины. Это началось во вторник. Тимир стоял у плиты, помешивая овсянку. Юра подошел сзади неслышно (он умел двигаться бесшумно, профессиональная привычка), и вдруг обхватил его поперек живота. Обеими руками. И прижался грудью к спине, положив подбородок Тимиру на здоровое плечо. Тимир замер с ложкой в руке. Овсянка булькала. Юра молчал. За окном шел дождь. — Что ты делаешь? — спросил Тимир, не оборачиваясь. — Стою, — ответил Юра. Голос у него был сонный, еще не проснувшийся. — Ты теплый. — У меня каша на плите. — Я не мешаю каше. Мешай дальше. Тимир помешал. Юра не уходил. Он стоял, прижавшись, и, кажется, даже глаза закрыл, по крайней мере, дыхание стало ровнее, глубже, как у человека, который задремывает на ходу. — Ты долго так собираешься? — спросил Тимир. — Пока ты не позавтракаешь. Я соскучился. — Мы расстались сорок минут назад. Ты был в душе. — Сорок минут — это много. Я за это время успел помыться, одеться и понять, что скучаю. Тимир хотел сказать что-то резкое. Но вместо этого промолчал и продолжил помешивать. Юра тихо и очень удовлетворенно вздохнул где-то у него за ухом. С тех пор это повторялось каждое утро. Тимир вставал раньше, шел на кухню, начинал готовить завтрак, и через несколько минут появлялся взлохмаченный и сонный Юра в мятой футболке, и молча пристраивался сзади. Иногда клал подбородок на плечо или прижимался щекой между лопаток. Иногда просто обнимал и замирал, явно досыпая стоя. Тимир за две недели изучил все разновидности этого утреннего ритуала и мог по тому, как именно Юра его обнимает, определить, насколько тяжелый день у того ожидается. Если просто клал руки на талию — нормальный день, рабочий. Если прижимался всем телом и сопел в шею — день будет тяжелый, и Юра заранее набирается ресурса. Тимир ни разу не сказал ему «прекрати». Сам не знал почему. Может, потому что это было приятно — чувствовать чужое тепло по утрам, когда за окном ноябрьская серость, а впереди долгий день отчетов и звонков. Может, потому что Юра, при всей своей мразотности, делал это так искренне и так беззащитно, что отказывать ему казалось почти жестокостью. Пункт второй: диванные объятия с чтением. Раньше их вечерний ритуал выглядел так: Тимир садился в кресло с книгой, Юра заваливался на диван с телефоном, и они существовали параллельно — в одном пространстве, но каждый сам по себе. Потом, когда появилось «мы попробуем», Юра начал перемещаться с дивана на подлокотник тимирова кресла. Потом — на сам диван, но так, чтобы касаться Тимира ногой или плечом. Потом — на ту же половину дивана, что и Тимир, потому что Тимир после выписки из больницы перебрался с кресла на диван — так было удобнее для плеча. Теперь это выглядело иначе. Юра ждал, пока Тимир устроится с книгой, и через минуту-другую оказывался рядом. Не просто рядом — он перекладывал Тимира, как большую подушку. Закидывал его ноги себе на колени, приваливался боком, подтыкал под локоть подушку, поправлял плед — и только после этого включал телевизор. При этом одна его рука обязательно лежала на Тимире. На плече, на предплечье, на груди — неважно, главное, чтобы был контакт. Тимир, уткнувшись в книгу, делал вид, что ничего не происходит. Это было нетрудно — Юра вел себя тихо, почти неподвижно, только иногда проводил пальцами по рукаву его рубашки или поглаживал плечо рассеянным, механическим движением. Как гладят кота, который лежит рядом, без мысли, просто потому что рука сама тянется. — Ты мне мешаешь, — заметил Тимир на третий день этого нововведения. — Я тебе вообще не мешаю. Я лежу. Ты читаешь. Все довольны. — Ты гладишь меня по плечу. — Тебе неприятно? Тимир задумался. Ему не было неприятно. Это было непривычно, но не неприятно. Рука у Юры была теплая, сухая, и движения размеренные, как успокаивающий ритм. Если отвлечься от мысли, что это Юра Сокольников его гладит, можно было даже получить удовольствие. — Нет, — честно ответил он. — Ну вот. Я продолжу. И он продолжил. И теперь каждый вечер Тимир читал книгу, а Юра смотрел телевизор, и его пальцы вырисовывали на тимировом плече, предплечье, иногда на груди (если рука соскальзывала, со слов Сокольникова, рахумеется, совершенно случайно) незамысловатые узоры. Это стало такой же частью вечера, как чай и плед. Пункт третий: объятия при готовке (усиленная версия). Утренние обнимания со спины никуда не делись, но со временем они мутировали. Юра теперь не просто стоял сзади, пока Тимир готовил, он начал участвовать. Одной рукой он обнимал Тимира поперек живота, а второй пытался помогать. Помощь заключалась в том, что он подавал все, что находилось в зоне досягаемости. Иногда он угадывал и действительно давал нужное. Иногда — нет. — Это сахар, — сказал Тимир, глядя на ложку, которую Юра совал ему под нос. — Ты просил соль. — Соль в солонке. Это сахарница. — Они похожи. — Они подписаны. — Я без очков. — Значит, надень очки. Юра вздыхал, нехотя отлипал от тимировой спины, шел за очками, возвращался и снова пристраивался сзади. Тимир уже не вздрагивал, когда горячие ладони ложились ему на живот. Привык. Более того, он научился готовить с учетом дополнительного веса за спиной — это было почти как раньше, в полевые времена, когда приходилось таскать рюкзак с амуницией. Только рюкзак был навязчивее. — Ты как ракушка, — сказал он однажды, помешивая соус. — В смысле? — Прилип и не отдирается. — Ракушки не прилипают, они прирастают. Это другое. — Тем более. Юра фыркнул, но не отлип. Напротив, прижался крепче и пробормотал куда-то Тимиру в лопатку: — Сам виноват. Не надо было быть таким теплым и уютным. Тимир помешал соус и подумал, что два месяца назад он бы двинул локтем назад и попал бы Юре точно в солнечное сплетение. А сейчас — просто помешал соус. Пункт четвертый: жопа. Вот тут начиналась территория, на которой тимирово смирение давало трещину. Потому что одно дело — обнимать со спины, когда готовишь. Другое дело — класть руку на задницу, когда проходишь мимо, как будто это нормально. Первый раз это случилось на кухне. Тимир стоял у столешницы, нарезал овощи для ужина, и вдруг почувствовал чужую ладонь на своей правой ягодице. Не шлепок — шлепок был бы даже понятнее, потому что его можно было бы списать на дурацкую шутку. Нет, Юра именно положил ладонь и замер. И стоял так, пока Тимир не повернул голову и не посмотрел на него тяжелым взглядом. — Что? — спросил Юра с невинным выражением. — Руку убери. — Зачем? — Юра. — Ладно-ладно. — Он убрал руку, но как-то нехотя, с задержкой в полсекунды. — Просто ты стоял, и она… ну, была в доступе. Я не специально. Ну, почти. — Ты положил руку мне на задницу и говоришь «почти не специально»? — Это был импульс. Я импульсивный, ты знаешь. — Контролируй свои импульсы. — Я попробую. Он попробовал. И у него даже получилось на целых полтора дня. А потом Тимир мыл посуду, и знакомая ладонь снова оказалась на прежнем месте. Теперь уже чуть более наглая, не просто лежала, а слегка сжала. Как пробуют спелый фрукт на рынке. Тимир выключил воду. — Ты издеваешься? — Нет. Я проверяю. — Что ты проверяешь? — Упругость. — Юра сказал это таким тоном, каким обсуждают качество ткани или свежесть продуктов. — У тебя очень упругая задница, Тим. Я серьезно. Ты в спортзал ходишь три раза в неделю, и это заметно. Я не могу пройти мимо. Это как… ну, как смотреть на произведение искусства. Руки сами тянутся. — Я не произведение искусства. Я мою посуду. — Ты можешь мыть посуду и быть произведением искусства одновременно. Это не взаимоисключающие понятия. Тимир вытер руки полотенцем, повернулся и посмотрел на Юру. Тот стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и расслабленно, нагло улыбался, с искренним удовольствием человека, который только что съел что-то очень вкусное. — Послушай, — сказал Тимир. — Мы договаривались: никакого секса. — А это не секс. Это тактильный контакт. Я читал, что в парах важно поддерживать физическую близость, даже если до секса пока не дошло. Это укрепляет связь. — Юра произнес это с видом лектора, читающего доклад на научной конференции. — Где ты читал, что лапать партнера за задницу — это «тактильный контакт»? — В интернете. Есть много статей. — Пришли мне ссылки. — Зачем? — Хочу убедиться, что ты их не выдумал. Юра вздохнул и полез в телефон. Через минуту Тимир получил три ссылки на статьи о важности физической близости в отношениях. Статьи были настоящими — не научные работы, конечно, но вполне серьезные публикации в психологических блогах. Ни в одной из них не было прямых рекомендаций лапать партнера за задницу, но общий посыл «прикосновения важны» там действительно присутствовал. — Видишь? — Юра торжествующе убрал телефон. — Я не выдумываю. Я следую рекомендациям специалистов. А специалисты говорят, что прикосновения — это важно. Особенно для таких людей, как я. У меня, знаешь ли, проблемы с выражением эмоций. А через прикосновения мне проще. Я так показываю, что ты мне дорог. — Ты показываешь, что я тебе дорог, лапая меня за задницу? — Это один из способов. Не единственный. Но один из. Тимир понял, что проигрывает этот спор. Не потому, что Юра был прав, а потому, что у него была отработанная тактика: смешать искренность, наукообразные обоснования и щепотку абсурда и получить на выходе аргумент, который невозможно опровергнуть, не чувствуя себя занудой. — Ладно, — сказал он. — Но не при людях. Юра просиял. — То есть без людей можно? — Я сказал — не при людях. Остальное обсуждаемо. — Обсуждаемо, — повторил Юра, и его улыбка стала еще шире. — Отлично. Меня устраивает. Мы обсудим. Они не обсудили. Потому что в этот момент закипела вода для пасты, и Тимир отвернулся к плите, а Юра снова пристроился сзади, на этот раз с обеими руками на тимировой талии, и начал рассказывать про новый контракт, который они должны были закрыть до конца месяца. Но с этого дня ладонь на заднице стала регулярным явлением. Юра больше не спрашивал разрешения. Он просто делал это проходя мимо, стоя рядом или сидя на диване. Иногда это было мимолетное касание, иногда полноценное «зависание» на несколько секунд. Тимир перестал реагировать. Не потому, что ему нравилось, а потому, что он понял: это бесполезно. Юра будет делать это снова и снова, с той же неотвратимостью, с какой зима сменяет осень. И, в конце концов, это была не самая большая проблема. Самая большая проблема возникла позже. Это случилось в пятницу вечером. День был тяжелый. Тимир впервые после больницы провел полноценную видеоконференцию с региональными представителями, и это вымотало его сильнее, чем он ожидал. Плечо ныло, голова гудела от трехчасового вглядывания в экран, хотелось тишины и книги. Он устроился в своем углу на диване, с пледом на коленях и Джейн Остин в руках. «Доводы рассудка» давно стали проверенным средством от рабочей суеты. Через пять минут появился Юра. Плюхнулся рядом, привалился к тимировому боку, взял пульт и включил документальный фильм про подводный мир. Звук убрал почти в ноль, чтобы не мешать Тимиру читать. Положил левую руку Тимиру на плечо, начал поглаживать — привычный вечерний ритуал. Минут двадцать все было тихо. Тимир читал. Юра смотрел на проплывающих в телевизоре медуз и рассеянно водил пальцами по рукаву тимировой рубашки. А потом его рука сползла ниже. Сперва — на предплечье. Это было привычно, Тимир не отреагировал. Потом — на локоть. Тоже нормально. Потом — на грудь. Тимир продолжал читать. Юрина рука лежала на его грудной мышце, не двигаясь. Ну и пусть. Бывало и раньше. В конце концов, они сидели вплотную, и рука сама могла соскользнуть. Но потом Юра ее сжал. Не грубо, аккуратно, даже деликатно. Как сжимают что-то, что хочется оценить по достоинству. Большой палец чуть сместился, надавил. Остальные пальцы сомкнулись. А потом последовало уже более уверенное, даже хозяйское сжатие. Тимир опустил книгу. Юра, уставившись в телевизор с абсолютно каменным лицом, жмякал его за грудь. Методично, ритмично, с сосредоточенным выражением человека, который разминает эспандер или проверяет качество поролона. — Юра, — сказал Тимир. — М? — Что ты делаешь? Юра перевел на него невинный взгляд. — Ничего. Смотрю фильм. — Ты жмякаешь меня за грудь. — А. Это. — Он не убрал руку. Даже не ослабил хватку. — Ну да. Жмякаю. И что? — Ты не перепутал меня с женщиной? — спросил Тимир, и в его голосе зазвенела та особая интонация, которая обычно предшествовала тому, что Гена Волобуев называл «тихим ужасом». Юра моргнул. Потом фыркнул. Потом отмахнулся свободной рукой, потому что та, что лежала на груди Тимира, продолжала свое черное дело. — Не говори глупостей, — сказал он. — Грудь у тебя роскошная. Упругая. Крупная. Вообще не женская — у женщин такая не бывает. У женщин мягкая, а у тебя — чувствуешь? — Он сжал еще раз, для демонстрации. — Мышцы. Плотные. Рельеф. В руке лежит как родная. Я когда трогаю, у меня ощущение, что я держу в руках что-то очень… — он замялся, подбирая слово, — …основательное. Надежное. Как скала. — Ты сравнил мою грудь со скалой. — Это комплимент! Я люблю скалы. Особенно те, на которых можно построить дом. Тимир отложил книгу на подлокотник и сел прямее. Юрина рука нехотя сползла с его груди на диван. — Юра, — сказал он медленно, — я сейчас задам тебе вопрос. Простой. А ты постарайся ответить без ссылок на статьи из интернета. Почему ты жмякаешь меня за грудь? Юра посмотрел на него. В светло-серых глазах мелькнула не вина, нет, Сокольников не умел чувствовать вину в бытовых масштабах, но что-то близкое к осознанию, что он снова зашел чуть дальше, чем планировал. — Потому что я тебя обожаю, — сказал он без обычных своих интонационных фокусов. Тимир ожидал шутки, отмазки или, на худой конец, очередной ссылки на психологию отношений. Но этого он не ожидал. Такого прямого ответа, лишенного обычной юриной брони. — Что? — Обожаю. — Юра пожал плечами, как будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. — Я тебя обожаю настолько, что мне хочется не просто сексом с тобой заняться. Мне хочется тебя сожрать. Целиком. С костями. Чтобы ты был внутри меня, и я был внутри тебя, и вообще чтобы никаких границ не существовало. Чтобы ты был моим. Вот здесь. — Он ткнул себя пальцем в грудь, куда-то в район солнечного сплетения. — И когда я тебя трогаю, я чувствую, что ты мой. И это… — он замолчал, подбирая слово, — …успокаивает. В комнате повисла пауза. По телевизору бесшумно проплывала акула-молот. За окном гудел город. Тимир смотрел на Юру и видел то, что уже замечал несколько раз за последние два месяца, — странный, почти пугающий блеск в его глазах. Какой-то голодный, собственнический, почти животный блеск. Так смотрят на вещь, которую искали всю жизнь и наконец нашли. Или на еду после долгого голода. Нездоровый блеск. Вот как это называлось. У Сокольникова в глазах стоял нездоровый блеск, и Тимир вдруг понял: если сейчас Юра начнет развивать тему обожания им, своей якутской булочки, это затянется минут на тридцать. А то и на сорок. С деталями, метафорами и цитатами из статей по психологии. И в какой-то момент Тимир не выдержит и даст ему книгой по лбу. «Доводы рассудка» — книга толстая, в твердой обложке, удар будет чувствительный. Но толку от этого не будет никакого — Юра все равно не поймет, что нехер лапать его за грудь. Потому что Сокольников никогда не понимал, что такое «нехер». У него не было этого тормоза. — Ладно, — сказал Тимир. Юра моргнул. — Что «ладно»? — Ладно, я услышал. — И?.. — И ничего. Я продолжаю читать. А ты продолжай смотреть своих медуз. Он взял книгу, открыл на нужной странице и демонстративно уткнулся в текст. Юра помолчал, переваривая. Потом вздохнул полуразочарованно, полуоблегченно, и снова привалился к тимировому плечу. — Ты не злишься? — спросил он через минуту. — Не злюсь. — А что ты? — Я забил. — В смысле? — В прямом. Проще забить, чем объяснить тебе, что не надо лапать меня за грудь. Ты все равно не поймешь. Или поймешь, но сделаешь вид, что не понял. Итог один и тот же. Поэтому я забил. Юра хмыкнул. Его рука снова легла Тимиру на плечо на этот раз без эксцессов, просто лежала, теплая и тяжелая. — Это лучшая стратегия, — сказал он. — Я неисправим. Ты знаешь. Я знаю. Весь офис знает. Так что да, проще забить. — Вот я и забил. — Ты мудрый. — Я терпеливый. Это другое. — Терпеливый и мудрый. И красивый. И грудь у тебя роскошная. Я уже говорил? — Говорил. Три минуты назад. — Повторю. Чтобы закрепить. Тимир перевернул страницу. Юра теперь гладил его по плечу, медленно, размеренно, как и обещал. В телевизоре акула-молот уплыла, уступив место косяку разноцветных рыб. Тимир читал и думал о том, что «забить» — это, конечно, правильное слово, но оно не совсем точное. Потому что если бы он действительно забил, его бы не волновало. А его волновало — не в смысле раздражения, а в смысле какого-то фонового осознания, что это происходит. Что Юра его трогает, и это нормально. Что ему не хочется ни двигать локтем, ни бить книгой по лбу, ни посылать нахуй. Ему хочется читать дальше и чувствовать теплую ладонь на плече. Может, в этом и была суть. В том, что он сдался. Не Юре — себе. Признал, что ему это нравится. Не жмяканье за грудь — это по-прежнему было странно и слегка раздражало. А вот это — плечо, тепло, тяжесть чужого тела рядом. Присутствие. Когда-то давно, еще до всей этой истории, Тимир думал, что ему никто не нужен. Что он цельный сам по себе, самодостаточный, как скала посреди тайги. И он действительно не нуждался в ком-то, чтобы быть собой. Но теперь он начал подозревать, что «не нуждаться» и «не хотеть» — разные вещи. Он не нуждался в Юре. Но, кажется, хотел, чтобы тот был рядом. И это было самое странное открытие за последние два месяца. Утро понедельника началось с того, что Тимир проснулся от запаха кофе и звука работающей кофемашины. Это было нормально — Юра всегда вставал раньше. Ненормально было то, что в спальне кто-то был. Тимир повернул голову и увидел Юру. Тот сидел на краю кровати с кружкой в руке и смотрел на него. — Доброе утро, — сказал Юра. — Давно ты здесь? — Минут десять. Ты смешно спишь. Хмуришься. — Я не хмурюсь. — Хмуришься. Как будто тебе снится что-то серьезное. Может, ты во сне работаешь. Анализируешь отчеты. Тимир сел, принял кружку. Кофе был идеальной температуры. Разумеется. — Ты пришел меня будить или смотреть, как я сплю? — И то и другое. — Юра улыбнулся. — Я соскучился. — Мы расстались вчера, когда пошли спать. — Восемь часов — это много. Я выспался и начал скучать примерно в четыре утра. Но терпел до семи. Видишь, какой я молодец? — Вижу, — сказал Тимир и сделал глоток. Юра посидел еще немного, глядя на него с тем же выражением собственнической нежности, которое в последнее время стало его основным лицом в домашней обстановке. Потом наклонился и быстро поцеловал Тимира в щеку. И тут же встал, как будто ничего не произошло. — Завтрак готов, — бросил он уже от двери. — Я заказал завтрак Тимир кивнул и откинул одеяло. Этот целомудренный поцелуй в щеку не выходил из головы. И то, как Юра сидел на краю кровати и смотрел на него спящего, — жутковато, конечно, но это было в его духе. Сокольников никогда не понимал и не принимал чужих границ. И Тимир, одеваясь к завтраку, поймал себя на том, что улыбается. Краем губ, почти незаметно. Но все же. Он быстро стер улыбку с лица, пока Юра не увидел. Не хватало еще поощрять его в этом цирке. Днем Юра уехал в офис. Тимир остался дома — у него было еще как минимум две недели удаленной работы, врачи не рекомендовали спешить с возвращением. Он провел несколько звонков, разобрал почту, отредактировал отчет. В три часа взял книгу и устроился на диване. Юра вернулся в шесть. Вошел шумно, как всегда, с пакетами, с криком «Тим, я дома!», с ритуальным поцелуем руки и осмотром шрама. Шрам уже почти не беспокоил, но Юра все равно касался его с тем же расстроенным лицом, что и месяц назад. — Как плечо? — спросил он. — Нормально. — Дай посмотрю. Потом они ужинали. Юра заказал из нового ресторана, который открылся в их районе, — итальянская кухня, ризотто с грибами, тирамису на десерт. Ели прямо с кофейного столика, потому что Тимиру так было удобнее — не надо сидеть прямо, плечо меньше напрягалось. После ужина Юра сам, без всяких просьб мыл посуду. Тимир сидел на диване и слушал, как он гремит тарелками и что-то напевает под нос, кажется, песню из старого советского фильма. «Позвони мне, позвони». У него был неплохой голос — низкий, чуть хрипловатый. Через десять минут он пришел в гостиную, рухнул на диван и положил голову Тимиру на колени. Тимир замер. — Что? — спросил Юра, глядя в потолок. — Ты читаешь, я лежу. Я не мешаю. — Ты лежишь у меня на коленях. — Ну да. А что? Ты говорил, что я не буду лежать у тебя на коленях. Я помню. Но это было месяц назад. Ситуация изменилась. — Каким образом? — Мы стали ближе. У нас теперь другой уровень отношений. Я считаю, что колени — это следующий этап после плеча. Логично? — Нет. — Логично, — повторил Юра убежденно. — Сначала я трогал твое плечо. Потом твою спину. Потом твою задницу. Потом твою грудь. Теперь — колени. Это естественная прогрессия. — Ты выстроил прогрессию от задницы к коленям? — Я выстроил прогрессию от менее интимного к более интимному. Плечо — это нейтрально. Задница — более личное. Грудь — очень личное. Колени — это интимно. Никто не лежит на коленях у того, кого не любит. Это жест доверия. Тимир хотел возразить, но не нашел аргументов. Действительно, лежать у кого-то на коленях — это интимно. И если уж он позволил жмякать себя за грудь, то колени — явно меньшее из зол. — Ладно, — сказал он. Юра торжествующе улыбнулся, но без обычной наглости. Просто довольный человек, который добился своего. Тимир раскрыл книгу и положил ее на подлокотник дивана, потому что читать, держа книгу над юриной головой, было невозможно. Юра лежал, глядя в телевизор, и снова гладил его теперь уже по бедру. Рука двигалась лениво, рассеянно, кончики пальцев вырисовывали на ткани брюк незамысловатые узоры. — Тим, — сказал он через некоторое время. — М? — Как ты думаешь, у нас получается? — Что именно? — Ну, пробовать. Отношения. Ты не жалеешь? Тимир опустил книгу и посмотрел на Юру сверху вниз. Тот лежал, запрокинув голову, и смотрел на него без обычной самоуверенности, с детской тревогой в глазах. — Я не жалею, — сказал Тимир. — Правда? — Если бы я жалел, я бы сказал. — Ну да, ты бы сказал. Ты всегда говоришь прямо. — Юра помолчал. — А тебе… нормально? Я не слишком? С этими всеми… объятиями, руками, «малышом»? — Ты слишком. Но я привык. — Привык — это хорошо? Или плохо? — Привык — это привык. Я знаю тебя двадцать лет. Я знаю, что ты не умеешь вполсилы. Ты либо выносишь мозг, либо вообще не участвуешь. Так что я знал, на что соглашался. Юра улыбнулся на этот раз мягко, без торжества. — Я стараюсь выносить мозг поменьше, — сказал он. — Но ты прав, вполсилы я не умею. Если я люблю, то… ну, ты видишь. — Вижу. — И ты все еще здесь. — Я здесь. Юра закрыл глаза. Его рука замерла на бедре Тимира и больше не двигалась, просто лежала. — Это главное, — пробормотал он. Через несколько минут он уснул. Прямо так, головой на коленях у Тимира, лицом к телевизору, с рукой, все еще лежащей на его бедре. Засопел тихо, по-детски, чуть приоткрыв рот. Тимир смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Два месяца назад они были в этой же комнате, только Юра тогда лежал на своей половине, а Тимир в кресле. Два месяца назад Юра был просто его другом, мудаком-начальником, конченым социопатом, которого он терпел по привычке. А теперь этот мудак спит у него на коленях, и Тимиру не хочется его будить. Больше того, Тимир поправил плед, чтобы укрыть юрины плечи. Цирк, подумал Тимир. Но уже даже не смешно. Уже как-то… привычно. Он вернулся к книге. Джейн Остин, «Доводы рассудка». Капитан Уэнтворт писал письмо своей возлюбленной, признаваясь в чувствах, которые не угасли за восемь лет разлуки. Тимир читал и рассеянно гладил Юру по голове, не отдавая себе в этом отчета. Юра спал. Ноябрьский вечер за окном сгущался в ночь. В квартире было тихо и тепло.