Думай о Якутии

Прошла неделя. Тимир, если бы его спросили, как именно она прошла, ответил бы коротко: «Странно». Потому что происходящее было странным — не плохим, не хорошим, а именно странным, как если бы привычный мир сдвинулся на полсантиметра влево и все предметы оказались чуть-чуть не на своих местах. Или на своих, но под другим углом. Он все еще был дома. Врачи рекомендовали не торопиться с возвращением в офис — плечо заживало хорошо, но нагрузки требовали осторожности, а работа у них была нервная, даже в кабинетном варианте. Так что Тимир работал удаленно: планшет, ноутбук, видеозвонки с подчиненными, бесконечные отчеты. Все то же самое, что и в офисе, только без необходимости надевать костюм. Впрочем, он все равно надевал — не пиджак, но хотя бы рубашку. Привычка. Квартира, еще месяц назад бывшая его личной крепостью, теперь стала их общей территорией. Юра не выводился из нее совершенно. Он уходил утром на работу — всегда с кружкой кофе, которую сам варил, всегда с вопросом «Тебе что-нибудь нужно?» и всегда с обещанием вернуться к ужину. Возвращался вечером — с пакетом из очередного ресторана, иногда с двумя, если не мог выбрать между китайским и японским. И с порога, еще не сняв обувь, начинал говорить. Тимир, сидя в своем кресле с ноутбуком на коленях, слышал его еще из коридора — быстрые шаги, звон ключей, шорох пакетов, и голос: «Тим, я пришел! Ты как? Есть хочешь? Я тут взял утку, представляешь, они ее восемь часов готовят! Восемь! Могли бы и быстрее, но сказали — традиция». И вот тут начиналось то, что Тимир про себя называл «легким вариантом цирка». Юра входил в гостиную, ставил пакеты на журнальный столик и первым делом — даже не переодевшись, даже не сняв пиджак — подходил к креслу Тимира. Брал его руку — левую, здоровую, не ту, что со стороны раненого плеча, — и подносил к губам. Не целовал в привычном смысле, а касался губами костяшек, замирая на секунду. Жест был церемонный, почти ритуальный, совершенно безумный в исполнении Сокольникова — и при этом настолько искренний, что у Тимира не находилось слов. В первый раз он чуть не отдернул руку — рефлекторно, потому что это было слишком. Слишком странно. Слишком не по-юриному. Но Юра посмотрел на него тогда — без обычной насмешки, без вызова, — и Тимир промолчал. Теперь, спустя неделю, он уже не дергался. Привык — насколько можно привыкнуть к тому, что конченый социопат целует тебе руки с благоговейным трепетом. Абсолютно не религиозный якут мысленно крестился каждый раз, когда это происходило, но в целом не сказать, чтобы его от этого корежило. Скорее, это было… приятно? Нет, слово «приятно» все еще резало слух. Но где-то в том направлении. — Добрый вечер, — говорил Юра, выпрямляясь. — Как плечо? — Нормально. — Нормально — это как? Болит? Не болит? Тянет? Дай посмотрю. Ритуал номер два. Тимир откладывал ноутбук, спускал с плеч кардиган или рубашку (или задирал футболку, смотря во что был одет), обнажая шрам. Юра подходил ближе, склонялся, и теперь — вот что изменилось за последние дни — не просто смотрел. Он касался. Самыми кончиками пальцев, едва ощутимо, ведя вдоль багровой линии от ключицы к плечевому суставу. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Тимир чувствовал его кожей, мышцами, какими-то глубинными слоями, о существовании которых раньше не подозревал. И лицо у Юры при этом становилось невероятно расстроенным. Это было странное выражение — не наигранное, не утрированное, а какое-то по-настоящему горькое, как у ребенка, который разбил любимую игрушку и теперь не знает, как ее склеить. Светло-серые глаза темнели, уголки губ опускались, брови сдвигались к переносице. Он смотрел на шрам так, будто это была его личная неудача. Тимир, глядя на это лицо, каждый раз испытывал иррациональное желание извиниться за шрам. За ситуацию с его появлением. За то, что полез под пули, хотя мог не лезть. За то, что заставил Юру волноваться. Это было глупо. Шрам был на его теле, не на юрином. Это он рисковал, он получил ранение, он прошел через операцию и реанимацию. Но когда Сокольников стоял над ним с таким лицом, логика отступала, и оставалось только это нелепое, совершенно неуместное чувство вины. — Почти зажил, — говорил Юра тихо. — Я знаю. — Еще немного, и будет не так заметно. — Останется все равно. Юра на это ничего не отвечал. Просто убирал руку, выпрямлялся и шел переодеваться. Через пять минут он возвращался — в домашних брюках и футболке, босиком, волосы чуть растрепаны после рабочего дня. И начинался ужин. Сервировал Юра теперь сам. Это тоже было новым — раньше он просто ставил контейнеры на стол и ждал, пока Тимир все разложит. Теперь он расставлял тарелки, раскладывал приборы, даже тканевые салфетки сворачивал хитрым способом, подсмотренным, видимо, в интернете. Тимир наблюдал за этим с легким оттенком сюрреализма — Сокольников, который красиво сворачивает салфетки, был зрелищем примерно того же порядка, что и летающая корова. Вроде бы возможно в теории, но в реальности вызывает вопросы к устройству вселенной. После ужина легкий вариант цирка продолжался. Юра заваливался на диван. Не просто садился — а именно заваливался, всем телом, длинный, разморенный после еды, и при этом устраивался так, чтобы быть как можно ближе к Тимиру. Если Тимир сидел в углу дивана — Юра пристраивался рядом, почти вплотную, касаясь бедром его ноги. Если Тимир перебирался в кресло — Юра перемещался на подлокотник, свешиваясь оттуда, как большая хищная птица. Если Тимир вставал и шел на кухню за чаем — Юра шел следом, якобы помочь, а на самом деле просто чтобы быть в том же помещении. Это не было навязчиво или, может, было, но в той степени, которую Тимир научился терпеть за двадцать лет. Это было скорее… физиологической потребностью. Как будто Сокольникову жизненно необходимо находиться в радиусе вытянутой руки от своего якута. И он делал это, кажется, сам не замечая. Как не замечал и того, что называет Тимира «малышом». Это случилось впервые на третий день после возвращения. Юра, увлеченно раскладывающий на столе какие-то бумаги, бросил через плечо: «Малыш, тебе чай с сахаром или без?» — и продолжил что-то писать, совершенно не заметив, что сказал. Тимир замер. Открыл рот. Закрыл. Решил, что ослышался. На четвертый день Юра сказал «солнышко». Это прозвучало так буднично «Солнышко, ты не видел мои очки?», что Тимир на автомате ответил: «На тумбочке», и только потом до него дошло. — Ты меня как назвал? — спросил он. — Никак. Очки искал. Нашел, спасибо. — Юра. — Что? — Он обернулся, с очками в руке, с совершенно невинным выражением лица. — Что-то не так? — Ты назвал меня «солнышком». — Я? — Юра нахмурился, явно роясь в памяти. — Не помню. Может, и назвал. А что, нельзя? — Это… странно. — Странно — это когда ты меня нахуй посылаешь, а я от этого млею. А «солнышко» — это нормально. Для пар, которые встречаются. Я читал. — Ты читал? — Ну да. Статьи по психологии отношений. Я готовлюсь. — Юра водрузил очки на нос и вернулся к бумагам, показывая, что тема закрыта. Тимир остался сидеть с чувством, что мир ушел из-под ног. Сокольников читает статьи по психологии отношений. Чтобы называть его «солнышком» на законных основаниях. Это был уже не легкий вариант цирка — это был цирк шапито с выездной программой. На пятый день список ласковых обращений пополнился «сладкой якутской булочкой». Это случилось за ужином. Юра, передавая Тимиру контейнер с рисом, произнес: «Держи, моя сладкая якутская булочка», и продолжил есть, будто сказал что-то совершенно обыденное. Тимир поставил контейнер на стол. — Так, — сказал он. — Стоп. — Что? — Ты сейчас меня как назвал? — Якутской булочкой, кажется. — Юра поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на осознание. — А что? Плохо звучит? — Ты серьезно? «Сладкая якутская булочка»? — Ну… да. Ты сладкий. Ну, в смысле, хороший. И якут. И… блядь, я не знаю, Тим, я просто сказал, что в голову пришло! — Он всплеснул руками. — Ты же не обижаешься? Тимир посмотрел на него. Юра смотрел в ответ — растерянно, почти испуганно, как человек, который случайно нажал не на ту кнопку и теперь ждет, взорвется бомба или нет. — Я не обижаюсь, — сказал Тимир. — Но, Юра. Ты в курсе, что ты это говоришь? Ты вообще замечаешь? — Что именно? — «Малыш», «солнышко», теперь «булочка». Ты сыплешь этими словами, как будто ты их всю жизнь использовал. Но ты никогда раньше так не говорил. Ни со мной, ни с кем-либо еще. Юра задумался. Отложил вилку, откинулся на спинку дивана. — Я правда не замечаю, — признался он. — Серьезно. Оно само выходит. Я не планирую это говорить, не готовлюсь, оно просто… вырывается. Как будто это всегда было внутри, но раньше я не давал этому ходу. А теперь даю. — И что еще у тебя там внутри? — Не знаю. — Юра усмехнулся, но как-то неуверенно. — Может, еще что-то вырвется. Ты уж предупреди, если что-то совсем дикое. Я постараюсь контролировать. — Не надо контролировать, — сказал Тимир, и сам удивился своим словам. — Просто… предупреждай, что ли. — Договорились. — Юра просиял — и это была та самая улыбка, от которой у Тимира внутри все холодело и теплело одновременно. — Я буду предупреждать. Примерно за секунду до того, как скажу что-то дикое. Успеешь приготовиться. — За секунду я не успею. — Тогда за две. Больше не могу — я импульсивный. Тимир только вздохнул и вернулся к ужину. А потом, после ужина, начинался полноценное выступление цирковой труппы, марширующей в голове Сокольникова. Юра заваливался на диван — теперь уже вплотную к Тимиру, прижимаясь плечом, бедром, всей своей длинной тушкой, и доставал телефон. Тимир уже знал, что сейчас будет. Ритуал номер три: чтение вслух списка «активностей и способов сближения для пар» с последующим комментированием и требованием хотя бы номинального участия. — Так, — говорил Юра, открывая очередную статью. — «Совместные прогулки по вечерам». Это мы уже обсуждали. Ты пока не можешь много ходить, но как только врач разрешит — обязательно. Парк, набережная, может, ботанический сад. Я там не был ни разу, но говорят, красиво. — Я был. — Вот и сходим вместе. Ты покажешь мне, где там что. Будешь моим гидом по ботаническому саду. Я буду задавать дурацкие вопросы про цветочки, а ты будешь на меня рычать. Красота. — Я не рычу. — Рычишь. Но мне нравится. — Юра не отрывался от экрана. — Дальше. «Совместный просмотр фильмов». Ну, это мы и так делаем, только теперь можно официально. Я даже готов смотреть твою «Историю Якутского острога», если ее экранизировали. Ее экранизировали? — Нет. — Жаль. Могло бы быть захватывающе. «Совместное приготовление еды» — это мимо, я готовить не умею, ты знаешь. Но я могу стоять рядом и подавать тебе ингредиенты. Или мешать что-нибудь в кастрюле. Я умею мешать. — Ты умеешь мешать, — согласился Тимир. — Вот! Так и запишем. Юра мешает, Тим готовит. Командная работа. «Совместное чтение книг» — ты будешь читать вслух, а я буду лежать у тебя на коленях и делать вид, что слушаю. — Ты не будешь лежать у меня на коленях. — Буду. Не сразу, но буду. Я упрямый. Тимир закатил глаза. Юра хихикнул и пролистнул дальше. — Так, что тут еще… О! «Доверие в бытовых вопросах». Это про то, чтобы не стесняться друг друга в повседневной жизни. Ну, типа, чистить зубы вместе, ходить по дому в трусах… — Мы и так ходим по дому в домашнем. — В трусах, Тим, а не в домашнем. Это разные уровни открытости. — Юра многозначительно поднял палец и продолжил читать. — «Не стесняться естественных проявлений организма». Это… — он запнулся. Тимир, до этого слушавший вполуха, насторожился. Сокольников замолчал — а это всегда было плохим знаком. Если Юра замолкал посреди своего монолога, значит, он наткнулся на что-то, что даже его заставило задуматься. — Что там? — спросил Тимир. — Тут написано… — Юра поднес телефон ближе к глазам, вчитываясь. — «Не стесняться пердеть и рыгать при партнере, так как это естественные проявления организма и способствуют…» Он не договорил. Потому что Тимир повернулся к нему — медленно, всем корпусом, — и посмотрел на него очень тяжелым взглядом. Тем самым, от которого у Гены Волобуева начиналась нервная икота, а у бывших клиентов — острое желание покинуть страну. Юра осекся и поднял глаза от телефона. — Тим? — Юра, — сказал Тимир. Голос у него был ровный, спокойный, как всегда, но именно этот тон заставлял собеседников нервничать больше, чем любой крик. — Ты сейчас читаешь мне советы о том, чтобы пердеть при партнере. — Я не читаю! Я зачитываю. Это другое. Это из статьи. Я не согласен с этим, я просто… — Послушай меня очень внимательно. — Тимир наклонился ближе. — Если ты вычморишь такое хоть раз, хоть в шутку, хоть случайно, я сломаю тебе ноги. Обе. И засуну их тебе в задницу. Это не фигура речи, Сокольников. Я абсолютно серьезен. Юра моргнул. Потом еще раз. Потом отложил телефон и прижал руку к груди в жесте оскорбленной невинности. — Ты меня за кого принимаешь? — спросил он, и в голосе его звенела неподдельная обида. — За быдло? За дегенерата какого-то? — Я тебя принимаю за человека, который только что всерьез зачитывал мне статью о пользе пердежа при партнере. — Я зачитывал, потому что это было в списке! Я не виноват, что в интернете пишут всякую хуйню! Но ты! Ты подумал, что я — я, Юрий Сергеевич Сокольников, — способен на такое?! Пердеть?! При тебе?! — Он аж задохнулся от возмущения. — Я мразь, я социопат, я манипулятор, но я не быдло! У меня воспитание! У меня эстетика! Я, блядь, цветы в вазе меняю раз в три дня, какие, нахуй, пердежи?! Тимир молча смотрел на него. — И рыгать! — продолжал Юра, распаляясь. — Рыгать при своей… — он запнулся на слове, но выдохнул и продолжил, — при своей сладкой якутской булочке! При своей… при тебе! Ты представляешь?! Ты можешь себе это представить? Я, который ради тебя ресторанную еду заказывает так, чтобы соус был в отдельном контейнере, потому что ты не любишь, когда смешивается! Я, который тебе салфетки тканевые сворачивает, как в «Пушкине»! Я буду рыгать?! Это каким дегенератом надо быть, чтобы до такого додуматься?! Это же пиздец! — Ты закончил? — спросил Тимир. — Нет! — Юра вскочил с дивана и начал мерить комнату шагами. — Это даже не смешно, Тим! Это оскорбительно! Ты реально подумал, что я могу такое вытворить? После всего, что я для тебя делаю? После кашемировой пижамы? После кофе с термометром? После того, как я две недели учился сворачивать эти ебучие салфетки по видео на ютубе?! — Ты учился сворачивать салфетки по видео на ютубе? — Не уходи от темы! — Юра ткнул в него пальцем. — Я оскорблен! В лучших чувствах! Я, понимаешь, стараюсь быть лучшей версией себя, а ты думаешь, что я могу пернуть при тебе и рыгать как свинья! — Я не думал, что ты будешь рыгать. — Какая разница! Ты подумал, что я на это способен в принципе! — Юра рухнул обратно на диван, скрестил руки на груди и надулся. — Я, между прочим, даже когда один дома, не позволяю себе ничего такого. Потому что это… это вульгарно. Неэстетично. По-плебейски. А я не плебей. Я потомственный московский мудак с хорошим вкусом. Тимир смотрел на него. Юра сидел надутый, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, и в его светло-серых глазах стояла самая настоящая, неподдельная обида. И Тимир вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не от жалости — от чего-то другого. От понимания, что Юра действительно оскорбился. Не наиграно. Не для манипуляции. Его правда задело, что Тимир мог предположить в нем такую вульгарность. Это было… мило? Пожалуй, да. Насколько вообще Сокольников мог быть милым. — Ладно, — сказал Тимир. — Извини. Юра покосился на него. — Что? — Извини. Я погорячился. Ты не быдло. Ты не дегенерат. И я не думаю, что ты способен на такое. — Правда? — Правда. Юра помолчал, переваривая. Потом плечи его чуть опустились, лицо разгладилось. — Вот так-то лучше, — сказал он. — А то «сломаю ноги и засуну в жопу». Я, между прочим, испугался. Ты страшный, когда злой. — Я не был злой. Я был суров. — Это одно и то же. — Юра снова взял телефон, но уже без прежнего энтузиазма. — Ладно, давай дальше. Что тут еще есть… Он пролистнул пару пунктов, и его лицо просветлело. — О! «Совместные прогулки по вечерам». Возвращаясь к началу. Тим, а может, все-таки начнем с этого? Прямо завтра? Врач же говорил, что тебе нужно начинать ходить понемногу. А я буду рядом. Если что — поддержу. В прямом смысле. Ты сможешь на меня опираться. Тимир задумался. Сидеть в четырех стенах действительно слегка поднадоело. Последние дни он работал, ел, спал и читал — и хотя это было вполне в его духе, даже ему хотелось сменить обстановку. А прогулка в парке на территории их ЖК казалась приемлемым вариантом. К тому же предложение прозвучало сразу после истории с пердежом — и на контрасте выглядело настолько разумным и нормальным, что Тимир согласился почти автоматически. — Хорошо, — сказал он. — Завтра вечером. Если не будет дождя. Юра просиял. — Отлично! Я запланирую. Маршрут, темп, места для отдыха. У меня уже есть наработки. — Наработки? — Ну да. Я готовился. Я знал, что ты рано или поздно согласишься. — Юра открыл другую заметку в телефоне и показал Тимиру: там был список маршрутов с пометками «короткий, щадящий», «средний, живописный» и «длинный, на будущее». — Видишь? Я все продумал. Тимир смотрел на список. Потом на Юру. Потом снова на список. — Ты продумал маршруты прогулок, — сказал он. — Да. — С разными уровнями сложности. — Да. — На случай, если я когда-нибудь соглашусь. — Ну да. Я же говорил — я готовлюсь. Я серьезно настроен, Тим. Очень серьезно. Тимир откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. В голове крутилась одна-единственная мысль: этот человек — нечто. Абсолютно, уникально, неповторимо ебанутое нечто. И он, Тимир, согласился с ним встречаться. В здравом уме и твердой памяти. Добровольно. — Юра, — сказал он. — М? — Ты в курсе, что ты сумасшедший? — В курсе, — отозвался Юра, не отрываясь от телефона. — Но я очаровательный. Это компенсирует. Тимир не нашелся, что возразить. На следующий день Юра вернулся с работы на час раньше. Он ворвался в квартиру с пакетами — в одном был ужин, в другом, как выяснилось, новый кардиган для Тимира. Темно-синий, кашемировый, «чтобы плечо не продуло на прогулке, а то вечера уже прохладные». Тимир принял подарок молча. Спорить было бесполезно. Он надел кардиган — тот сел идеально, Юра знал его размеры до миллиметра — и почувствовал себя… странно. Не в плохом смысле. В том смысле, в каком чувствуешь себя, когда о тебе кто-то заботится. Не потому, что должен, а потому, что хочет. Ужин прошел быстро. Юра, вопреки обыкновению, почти не говорил — был сосредоточен, собран, как перед важной операцией. Проверил шрам — уже привычно, пальцы скользнули по коже, лицо на секунду омрачилось, но он ничего не сказал. Потом убрал посуду, переоделся в удобное для прогулки — темные джинсы, свитер, легкая куртка — и встал у двери. — Готов? — спросил он. — Готов, — ответил Тимир, поправляя пальто Они вышли. Вечер был тихий, прозрачный, из тех осенних вечеров, что случаются в Москве нечасто и запоминаются надолго. Воздух пах прелой листвой и чем-то сладким — кажется, поздними яблоками из чьего-то сада. Небо на западе горело оранжевым, на востоке уже сгущалась синева. Фонари только начинали зажигаться. Они шли по аллее парка медленно, подстраиваясь под шаг Тимира. Юра держался слева — со стороны здорового плеча, — и иногда, когда Тимир чуть спотыкался на неровной дорожке, его рука тут же оказывалась рядом. Не хватала, не держала — просто страховала. — Ну, как ты? — спросил Юра через несколько минут. — Хорошо. Свежо. — Не холодно? Кардиган греет? — Греет. Спасибо. — Пожалуйста. — Юра улыбнулся и зашагал чуть бодрее. — Знаешь, Тим, это приятно. Гулять вот так. — Приятно, — согласился Тимир. — Мы можем сделать это регулярным. Ну, традицией. Как… — он запнулся. — Как все остальное. — Посмотрим. — Я записал тебя в график на завтра. И послезавтра. И на выходные. — Ты записал меня в график? — Ну да. У меня теперь есть график. Совместных дел. Я его составил, пока ты спал. — Юра достал телефон и показал экран. Там действительно был график — таблица в Excel, раскрашенная в разные цвета, с пометками и примечаниями. «Прогулка (короткая)», «Просмотр фильма (выбирает Тим)», «Обсуждение книги (выбирает Тим)», «Совместный заказ еды (выбирает Тим)». — Тут почти везде выбираю я, — заметил Тимир. — Ну да. Ты восстанавливаешься. Тебе нужно, чтобы было комфортно. Я подстроюсь. — А где то, что выбираешь ты? Юра чуть смутился — насколько вообще умел смущаться. — Ну… я выбираю быть с тобой. Это мой выбор. Остальное неважно. Тимир промолчал. Они шли по аллее, и фонари зажигались один за другим, и в их желтом свете лицо Юры казалось почти мягким. Почти обычным. Почти человеческим. — Ты меня пугаешь, — сказал Тимир в третий раз за последние недели. — Я знаю, — ответил Юра. — Но ты все еще здесь. Это главное. Они дошли до конца аллеи, развернулись и пошли обратно. Юра всю дорогу что-то рассказывал — о работе, новой статье про отношения, которую он прочитал, о том, что ему теперь нравится заказывать еду на двоих, потому что это дает ощущение семьи. Тимир слушал вполуха, а сам думал о том, что этот безумный цирк, кажется, становится его жизнью.