Думай о Якутии

Если бы кто-нибудь спросил Тимира Васильевича Харитонова, за каким хером он двадцать лет терпит рядом с собой Юрия Сергеевича Сокольникова, он бы, наверное, не ответил. Не потому, что ответа не было. А потому, что ответ был слишком длинным, слишком сложным и, что особенно бесило, слишком иррациональным. Тимир не любил иррациональное. Он любил системы, порядок и понимание причинно-следственных связей. Но с Юрой никакой системы не работало. Сокольников был сбоем в матрице, глюком в программе, ошибкой природы, которую она по какой-то причине не исправила на стадии эмбрионального развития. Собственно, именно так Тимир его и воспринимал. Как ошибку. Как сбой. Как ту самую шелудивую псину, которая везде запихнет свою дурную башку, по этой башке получит, отлежится — и сделает то же самое, но уже с другого бока. Впервые Тимир увидел Юру в конце девяностых, когда Москва была дикой, веселой и смертельно опасной. Тимир тогда только приехал из Якутска — огромный, спокойный, с лицом, которое не выражало эмоций, и силой, которая позволяла эти эмоции не выражать без последствий. Он поступил на юрфак МГУ, жил в общаге, по выходным подрабатывал охранником в клубах. Работа была простая: стой, смотри грозно, выкидывай буйных. С его габаритами он идеально подходил. Юра появился в одном из таких клубов — тощий, наглый, одетый с иголочки на деньги, происхождение которых Тимир предпочитал не выяснять. Сокольникову было восемнадцать, и он уже тогда умудрялся производить впечатление человека, который считает себя пупом земли, а всех остальных — расходным материалом. Он влез в какую-то мутную историю с кавказцами. Кавказцев было четверо, они были старше, злее и вооружены. Юра стоял перед ними, улыбался своей фирменной улыбкой и нес что-то настолько провокационное, что даже Тимир, не слышавший слов, понял: сейчас будет кровь. Кровь и случилась. Юре разбили лицо, сломали два ребра и, вероятно, убили бы, если бы Тимир не вмешался. Вмешался он не из героизма — он вообще не был героем. Просто драка происходила на его территории, и разнимать конфликты входило в его обязанности. Он раскидал кавказцев с эффективностью ледокола, пробивающего путь через торосы, поднял Юру за шкирку и вынес на улицу. — Ты долбоеб, — сказал он ему тогда, прижимая к разбитому лицу какую-то тряпку. — Полный, законченный долбоеб. — Зато нескучный, — прохрипел Юра и улыбнулся разбитыми губами. Вот с этого все и началось. С этой улыбки и с этой фразы. Тимир не планировал становиться чьим-то другом — тем более другом этого наглого мажора с инстинктом самосохранения на уровне мотылька. Но Юра, как выяснилось, имел уникальную способность влипать в истории с регулярностью, достойной лучшего применения. И каждый раз, когда он влипал, Тимир каким-то образом оказывался рядом. Он не искал этих встреч — они случались сами. Словно какая-то высшая сила (которую Тимир, будь он религиозен, назвал бы злым роком) сталкивала их снова и снова. Через полгода Тимир понял, что знает о Сокольникове больше, чем о ком-либо другом. Еще через год — что это знание стало взаправдашним. Он знал, как Юра пьет кофе. Знал, что тот не завтракает, потому что забывает. Знал его манеру врать — виртуозную, но с крошечными зазорами, которые Тимир научился замечать. Знал его грязные приемы в спорах и мелкие подлости, на которые Юра был невероятно щедр. Знал его внезапные, редкие проявления человеческой теплоты — настолько неумелые и корявые, что их можно было принять за насмешку, если не знать контекста. И как-то так вышло, что он к этому привык. Привык к тому, что у него есть этот мудак. Привык к его звонкам в три часа ночи. Привык вытаскивать его из передряг — с каждым годом все более серьезных. Привык к его обществу — изматывающему, токсичному, но почему-то не скучному. В этом, наверное, и был секрет. С Юрой было не скучно. Тимир сам по себе был человеком спокойным, основательным, не склонным к лишним эмоциям. Его внутренний мир напоминал тайгу зимой — тихо, чисто, безветренно. Он мог провести выходные дома, за книгой и готовкой, и чувствовать себя абсолютно счастливым. Он не нуждался в людях, не искал общения, не страдал от одиночества. Одиночество было его естественной средой обитания — той, в которой он вырос, которую понимал и ценил. Но Юра вносил в эту среду хаос. Громкий, яркий, агрессивный хаос, который не давал заскучать. Он был как лесной пожар — разрушительный, опасный, но завораживающий. Тимир смотрел на него иногда и думал: «Господи, что ж ты такое?» Но ответа на этот вопрос не было. Сокольников был явлением природы. А с явлениями природы не спорят — к ним приспосабливаются. Тимир приспособился. С годами Юра стал неотъемлемой частью его жизни — как хроническая болезнь, с которой научился жить, или как сосед с перфоратором, к которому привыкаешь настолько, что тишина начинает казаться подозрительной. Тимир знал все его закидоны, все его настроения, все его «вот сейчас начнется, приготовься». Знал, когда нужно промолчать, когда — ответить, а когда — приложить ладонь к лицу и подождать, пока ураган пройдет. И он знал, что Юра — конченая мразь. Знал с самого начала и никогда не обманывался на этот счет. Он видел, как Юра обращается с людьми. Видел, как он очаровывает и использует. Видел, как он разбивает жизни с той же легкой небрежностью, с какой другие разбивают яйца для омлета. И при этом — вот что было странно — он никогда не осуждал его. Не потому, что считал такое поведение нормальным. А потому, что Юра был Юрой. Он был таким. Он не мог быть другим. Ожидать от Сокольникова человечности было так же глупо, как ожидать от тигра вегетарианства. За двадцать лет Тимир видел, как через жизнь Юры проходят женщины — яркие, красивые, успешные. Видел, как они влюбляются, как пытаются его переделать, как разбиваются о его равнодушие. И каждый раз, когда очередная пассия исчезала за горизонтом, а Юра являлся на его порог — злой, голодный и полный презрения ко всему человечеству, — Тимир кормил его, слушал его тирады и думал: «Ну вот, опять. Как в прошлый раз. Как в позапрошлый. Как всегда». Он даже перестал запоминать их имена. Зачем? Все равно через месяц-другой появится новая. Сам Тимир в отношения не лез. Не потому, что был разочарован в любви или имел какие-то травмы. Просто после нескольких попыток он понял о себе одну важную вещь: его темперамент не совпадал с темпераментом тех женщин, которые его привлекали. А привлекали его, вот беда, яркие. Сумасбродные. Женщины, под которыми земля горела. С горящими глазами, быстрой речью, планами на жизнь, которые требовали немедленного воплощения. Они были как фейерверки — ослепительные, громкие, праздничные. С ними было интересно. С ними было жарко. С ними Тимир просыпался от зимней спячки и чувствовал себя живым. Но живым он чувствовал себя недолго. Через какое-то время огонь начинал утомлять. Фейерверк хотелось выключить. Горящие глаза — закрыть ладонью, чтобы не слепили. Женщины хотели развития — движения вперед, страстей, эмоций, совместных приключений. А Тимир… Тимир хотел тишины. Спокойствия. Вечера с книгой. Воскресенья на кухне. Рутины — не в плохом смысле, а в хорошем: той рутины, из которой состоит настоящая жизнь, а не праздничная открытка. Расставался он по-человечески. Без скандалов, без битья посуды, без «ты чудовище» в спину. Просто говорил: «Прости, нам не по пути». Ему действительно было не по пути с женщинами, которые хотели превратить жизнь в вечный карнавал. Он не был карнавальным человеком. Он был человеком тайги. А женщины, которые были такими же спокойными и обстоятельными, его не привлекали от слова совсем. Как-то раз он попробовал встречаться с одной такой — хорошей, надежной, предсказуемой. Через два месяца понял, что умирает от скуки. Она была прекрасна во всех отношениях, но Тимир на ее фоне чувствовал себя диваном — устойчивым, удобным и абсолютно не нуждающимся в движении. Это было нечестно по отношению к ней. Он расстался и с ней. После нескольких таких опытов Тимир пришел к выводу, который его полностью устраивал: серьезные отношения — не его формат. Он не был создан для них. Его характер, образ жизни и потребность в одиночестве — все это делало его плохим партнером для любой женщины, независимо от темперамента. Он мог дать многое, но не то, чего от него ожидали. Он не хотел совместного будущего, не хотел обязательств, не хотел быть чьей-то «второй половинкой». Он был цельным. Сам по себе. И этого хватало. Примерно пять лет назад он открыл для себя эскорт. Решение было прагматичным и лишенным всякой моральной рефлексии. Тимир вообще был лишен моральной рефлексии в том, что касалось секса, — он вырос в суровых условиях, где тело было телом, а потребности были потребностями. Зарплата заместителя начальника отдела зачисток позволяла не экономить. Он выбирал лучших — тех женщин, которые были не просто красивы, но умны, образованны и умели поддержать разговор. С ними можно было провести вечер в ресторане, сходить в театр, а потом вернуться домой и получить ровно то, за чем он их приглашал. Раз в месяц. Иногда — два. Ровно столько, чтобы не испытывать дискомфорта от воздержания. Ровно столько, чтобы не чувствовать одиночества. Он был доволен этой системой. Она работала идеально. Жизнь Тимира Харитонова была устроена просто и разумно. У него была любимая работа, требовавшая всего его профессионализма и хладнокровия. У него был дом — его крепость, его убежище, его личный мир, в котором все лежало на своих местах. У него были книги — сотни томов, от науки до классической прозы. У него был спортзал три раза в неделю — он не качался до одури, просто поддерживал форму, которая и так была дана ему природой. У него была кухня, где он колдовал по вечерам, создавая блюда, достойные мишленовских ресторанов. У него было хорошее кино, старый виниловый проигрыватель, коллекция чая и удобное кресло, в котором он проводил тихие вечера. И у него был Юра. Мудак-друг. Шелудивая псина. Хроническая головная боль. Единственный человек в мире, ради которого Тимир мог подняться в три часа ночи и поехать на другой конец Москвы, даже не спрашивая зачем. Потому что раз Юра звонит — значит, случилось что-то, с чем он не может справиться сам. А сам он не мог справиться только с тем, что угрожало его жизни. Или с тем, что требовало участия единственного человека, которому Юра доверял. И вот в последнее время этот мудак начал вести себя странно. Очень странно. Тимир замечал все. Он вообще был наблюдательным — профессия обязывала. А уж изменения в поведении Сокольникова он чуял за версту, как старый лесник чует приближение грозы. Началось все примерно недели две назад. Юра все еще приходил по вечерам — это было незыблемо, как смена времен года. Все еще валялся на диване. Все еще требовал еды и комментировал все подряд своим ядовитым языком. Но в его поведении появились мелкие, почти незаметные трещинки, через которые проглядывало что-то... другое. Вот, например, он перестал забывать здороваться. Раньше он вваливался в квартиру Тимира, как танк, — без стука, без приветствия, сразу на кухню, к холодильнику. Теперь он, входя, бросал короткое «Привет» или «Добрый вечер». Иногда даже спрашивал: «Как дела?» И, что самое дикое, выслушивал ответ. Тимир в первый раз чуть не поперхнулся чаем. — Ты заболел? — спросил он тогда. — А что? — удивился Юра. — Нельзя поинтересоваться, как прошел день у моего любимого зама? — Ты никогда не интересуешься. — Ну вот, заинтересовался. Так как дела? Тимир заподозрил подвох. Он внимательно посмотрел на Юру — нет ли на лице признаков лихорадки, не расширены ли зрачки, не пахнет ли от него чем-то, кроме обычного парфюма и виски. Но Юра выглядел нормально. Настолько нормально, насколько он вообще мог выглядеть. — Дела нормально, — осторожно ответил Тимир. — А у тебя? — Тоже, — Юра улыбнулся и прошел на кухню. И это была еще одна странность. Улыбка. Раньше Юра улыбался либо хищно (в режиме охоты), либо саркастически (в режиме издевки). Теперь в его улыбке иногда проскальзывало что-то... мягкое? Нет, не может быть. Сокольников и «мягкое» — это два параллельных измерения, которые не пересекаются. Дальше — больше. Юра начал благодарить. Вот это уже было совсем из ряда вон. Раньше он воспринимал тимирову готовку как должное. Теперь он, принимая тарелку, говорил «спасибо». А однажды, уходя ночевать в свою комнату, бросил через плечо: «Вкусно было. Серьезно». Тимир тогда минут пять стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь гостевой спальни, и пытался понять, что происходит. Версия с болезнью отпала — две недели не болеют без симптомов. Версия с пьянством — тоже, Юра пил не больше обычного. Версия с наркотиками — маловероятна, Сокольников был слишком чистоплотен для этого дерьма. Оставалось одно: Юра что-то задумал. Что-то масштабное. Что-то, что требовало от него быть... почти человеком. Но что именно? В пятницу Сокольников превзошел сам себя. Они вернулись с работы поздно — был тяжелый день, сложная операция, которую Юра, разумеется, провел блестяще, а Тимир обеспечил тылы. Оба устали. Тимир, как обычно, пошел на кухню готовить ужин, а Юра, как обычно, рухнул на диван. Но через пять минут он вдруг появился в дверях кухни. — Давай помогу. Тимир обернулся. В руке у него был нож для нарезки овощей, и на секунду ему захотелось протереть глаза — не мерещится ли? — Чего? — переспросил он. — Помогу, говорю. Что непонятного? Порежу что-нибудь. Или помешаю. Или просто постю здесь. Ты скажи что делать. Тимир молчал. Сокольников на кухне. Сокольников предлагает помощь. Сокольников, который за двадцать лет ни разу даже тарелку за собой не убрал, стоит и спрашивает: «Что делать?» — Ты овощи резать умеешь? — спросил Тимир наконец. — Теоретически. — А практически? — Практически я никогда не пробовал. Но я быстро учусь. Тимир молча протянул ему нож и второй огурец. Юра взял его с таким видом, будто ему вручили церемониальный меч. Подошел к разделочной доске. И начал резать. Резал он, надо признать, вполне сносно. Не идеально — кусочки были разного размера, — но для первого раза неплохо. Тимир наблюдал за ним краем глаза, и его беспокойство росло. — Слушай, — сказал он наконец, — я тебя двадцать лет знаю. Ты не предлагаешь помощь. Ты не режешь огурцы. Ты не говоришь «спасибо» и «как дела». Ты либо смертельно болен, либо задумал какую-то гадость. Я ставлю на второе. Юра на секунду замер с ножом в руке. Потом рассмеялся. Это был его обычный смех — громкий, заливистый, немного истеричный. И от этого знакомого звука Тимиру почему-то стало легче. — Никакой гадости, — ответил Юра, все еще посмеиваясь. — Просто решил быть... более приятным в общении. Ты же мой друг. Двадцать лет дружим. Может, я понял, что был не самым идеальным другом все это время? — Ты был отвратительным другом. — Ну вот. Может, я решил исправиться? Тимир покачал головой. Исправляться Сокольников не умел в принципе. Это противоречило всей его природе. Юра не менялся — он адаптировался. И если он начал адаптироваться к... чему? К Тимиру? К их дружбе? К чему-то еще? — Ты меня пугаешь, — честно сказал Тимир. — Я пугаю всех, — легко отозвался Юра, откладывая нож. — Огурцы готовы. Что дальше? — Сядь на диван и не мешай. — Слушаюсь, — Юра шутливо отдал честь и удалился в гостиную. Тимир остался один на кухне, глядя на неровно нарезанные огурцы. Он взял один ломтик, повертел в пальцах. Идеальный срез. Ну, почти. Юра действительно старался. Это слово вообще было применимо к Сокольникову — старался. Он никогда не старался. Он просто делал то, что делал, с той степенью наглости и напора, которая заменяла ему усилия. За ужином Юра был особенно разговорчив. Расспрашивал о книге, которую Тимир читает («История Якутского острога» — «Ты вообще нормальный? Это же можно использовать как снотворное!»). Вспоминал какую-то их давнюю операцию — одну из первых, когда они еще не были начальниками, а были простыми исполнителями. Спрашивал о планах на выходные. — Хотел в спортзал, — отвечал Тимир. — И еще надо разобрать книжные полки — у меня там завал. — Помочь? Тимир чуть не выронил вилку. — С полками? — Ну да. Разобрать книги, протереть пыль, расставить по алфавиту... или как ты там их расставляешь. Я могу. — Юра. — Тимир отложил приборы и посмотрел на друга тяжелым взглядом. — Ты — помогать мне разбирать книжные полки. Ты. Тот самый Сокольников, который однажды сказал, что бумажные книги — это атавизм, и их место в мусорном ведре. Ты хочешь помочь мне разобрать их. — Ну да. А что такого? — Ничего. Просто я пытаюсь понять, кто ты и что ты сделал с настоящим Сокольниковым. Если ты инопланетянин, замаскировавшийся под него, — предупреди сразу. Я не буду сопротивляться, мне просто интересно. Юра от души расхохотался. Смех был настолько искренним, что Тимир почти купился. Почти. — Я настоящий, — сказал он, отсмеявшись. — Просто... двадцать лет, Тим. Я подумал о том, что мы двадцать лет вместе. И что ты — единственный человек, который все это время рядом. Может, я наконец-то начал это ценить. Тимир промолчал. Ценить. Это слово резануло слух. Не потому, что оно было неприятным. А потому, что оно не было юриным словом. Сокольников не ценил. Он использовал, потреблял, утилизировал. Он не признавал ничьей ценности, кроме собственной. И вдруг — «ценить». По отношению к Тимиру. Это было либо очень хорошо, либо очень плохо. --- На следующий день Тимир проснулся раньше обычного, в субботней тишине, которая была для него лучшей музыкой. Полежал немного, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам квартиры. Тикают часы в гостиной. Мерно гудит холодильник на кухне. Из гостевой спальни доносится ровное дыхание — Юра остался ночевать. Тимир встал, умылся, поставил чайник. Суббота была его днем. В субботу он никуда не торопился, ничего не планировал, просто жил в своем ритме — медленном, основательном, уютном. Готовил плотный завтрак. Читал книгу. Может, шел в спортзал. Может, смотрел кино. Может, просто сидел в кресле и думал о чем-нибудь приятном. Появление Юры в его субботнем графике обычно было стихийным бедствием. Сокольников просыпался поздно, требовал еды, жаловался на скуку, предлагал какие-то идиотские развлечения, критиковал все подряд и в целом вел себя как тот самый шелудивый пес, который ворвался в дом и носится по комнатам, сшибая все хвостом. Но сегодня все было иначе. Юра проснулся около десяти, вышел из гостевой в домашних брюках и футболке, босиком — и первым делом спросил: — Тебе помочь с завтраком? Тимир, уже стоявший у плиты, снова ощутил то самое чувство — смесь удивления, подозрения и легкого ужаса. — Нет, — ответил он. — Я уже почти закончил. Садись за стол. — Ладно. — Юра сел. Не развалился, не закинул ноги на соседний стул, не начал барабанить пальцами по столу в ожидании. Просто сел и терпеливо ждал. Как нормальный человек. Тимир поставил перед ним тарелку с омлетом и тостами. Юра кивнул, сказал «спасибо» и начал есть. Ел он, как всегда, быстро и жадно, но без обычного пренебрежительного вида — мол, это всего лишь еда, и я делаю тебе одолжение, поглощая ее. Он действительно был голоден и наслаждался тем, что ест. — Вкусно, — сказал он. — У тебя всегда вкусно. — Я знаю. — Только не зазнавайся. Тимир усмехнулся, садясь напротив. После завтрака Юра действительно помог ему с книжными полками. Это было сюрреалистическое зрелище. Сокольников, в домашних тапках и с тряпкой в руке, аккуратно вытирал пыль с книг. Тимир стоял рядом и переставлял тома, попутно объясняя, в каком порядке они расставлены — по жанрам, а внутри жанра по алфавиту. — Джейн Остин, — прочитал Юра, беря в руки знакомый том. — «Гордость и предубеждение». Я помню, ты читал. Говорил, что мне бы не помешало. Из-за гордыни. — Помню, — кивнул Тимир. — Я подумал об этом, — неожиданно сказал Юра. — О гордыне. Может, ты был прав. Тимир замер с книгой в руке. — Что? — Я говорю, может, ты был прав. Может, у меня слишком много гордыни. Может, поэтому у меня никогда не получалось нормальных отношений. — Юра, — медленно произнес Тимир, — ты сейчас стоишь с тряпкой в руке, вытираешь пыль с классической английской литературы и размышляешь о собственной гордыне. Ты понимаешь, насколько это ненормально? — А что, нормально — это когда я ору на всех в офисе и разбиваю вдребезги жизнь очередной любовнице? — Нормально для тебя — да. Это твоя норма. — Ну так, может, мне надоела моя норма? — Юра отложил тряпку и посмотрел на Тимира в упор. Глаза у него были светло-серые, холодные, но сейчас в них читалось что-то еще — какая-то непонятная искра, которую Тимир не мог идентифицировать. — Может, я хочу попробовать что-то другое? Тимир долго смотрел на него, пытаясь понять, где здесь подвох. Подвох должен быть. Не может не быть. Сокольников, который размышляет о гордыне и хочет попробовать «что-то другое» — это как тигр, который решил стать вегетарианцем. Теоретически возможно, практически — абсурд. — Ты меня пугаешь, — повторил Тимир вчерашнюю фразу. — Ты уже говорил. — Потому что это правда. Ты меня пугаешь. Юра улыбнулся — и на этот раз улыбка была почти теплой. Почти человеческой. — Не бойся, — сказал он. — Я все еще я. Просто... я стал чуть лучше. Самую капельку. Ты даже не заметишь. Тимир заметил. Заметил эту капельку яснее ясного. И именно это его и пугало. Потому что если Сокольников менялся — настоящий Сокольников, а не инопланетянин в его шкуре, — значит, у этого была причина. Серьезная причина. И Тимир пока не понимал, какая. Но он чувствовал: что-то надвигается. Что-то, что изменит их привычный, отлаженный мир. А он не любил, когда мир менялся. Особенно когда инициатором перемен был непредсказуемый психопат, которого он по неизвестной причине называл другом. Он дождался, пока Юра уйдет к себе — переодеваться и собираться домой, — и остался один в гостиной. Подошел к окну, посмотрел на серое московское небо. В голове крутились мысли, неоформленные, обрывочные. Что-то происходило. Что-то, чего он не понимал. А Тимир не любил не понимать. Но еще больше он не любил признавать, что этот шелудивый пес, этот психопат, эта ходячая катастрофа каким-то образом стал ему настолько дорог, что он готов был терпеть даже его «улучшенную» версию. Потому что от «улучшенной» версии веяло какой-то скрытой угрозой. Как от затишья перед бурей. А Тимир слишком хорошо знал Юру, чтобы верить в то, что тот успокоился и переосмыслил свое поведение.