Море и волны

Дождливые дни в кафе стали для Шарлотты чем–то вроде наваждения. Каждый раз, когда за окном лило как из ведра, она ожидала увидеть ее. Энгфу. Неудивительно, что после той их стычки в зале, Шарлотта стала еще более замкнутой. Она старалась выполнять свою работу максимально незаметно, избегая любых лишних контактов. Счастье, что ее смена часто заканчивалась до того, как Энгфа успевала прийти, или наоборот. Но эти редкие столкновения, эти несколько секунд напряжения, казалось, высасывали из нее все силы. Но самым странным было то, что, несмотря на всю свою неприязнь, Шарлотта не могла перестать думать об Энгфе. Воспоминания из детства, всегда такие яркие и обидные, теперь смешивались с образом взрослой, уверенной в себе женщины, которая смотрела на нее с каким-то непонятным вызовом. Это раздражало. Шарлотта никогда не хотела ничего от Энгфы, кроме как чтобы та оставила ее в покое. Но почему-то Энгфа не оставляла. Энгфа, в свою очередь, чувствовала, что эта встреча оставила в ней больше, чем просто раздражение. Ее самоуверенное поведение было лишь маской, призванной скрыть что-то другое, что она сама не могла до конца понять. После ее слов "Я просто не хочу говорить с тобой", Шарлотта исчезла из кафе на несколько дней. Этот пробел в ее обычном, предсказуемом присутствии, казалось, выбил опору из-под ног Энгфы. Она привыкла к этой игре в игнорирование, к этой медленной, но верной вражде. А теперь Шарлотта просто исчезла. Когда Шарлотта снова появилась, она была еще более настороженной. Она выполняла свои обязанности с механической точностью, стараясь не поднимать глаз. Энгфа пробовала снова. Приходила, заказывала кофе, но Шарлотта молча выполняла заказ, избегая зрительного контакта. Ее холодность была почти осязаемой. Однажды, когда Шарлотта выносила пустые столики, Энгфа ее остановила. — Опять прячешься? – спросила она, на этот раз без тени вызова, скорее с какой-то усталостью. Шарлотта остановилась, но не повернулась. — Я работаю. — И я прихожу сюда выпить кофе. Мы обе в одном месте, но делаем вид, что не видим друг друга. Это абсурдно. Шарлотта наконец повернулась. В глазах Энгфы не было той прежней надменности. Было что-то другое. Что-то, напоминающее то, что она чувствовала по отношению к себе – растерянность, непонимание. — Это ты первая начала, – тихо сказала Шарлотта. – С тех пор, как мы были детьми. Лицо Энгфы будто стало мягче. — Может быть. А может, наши матери старались нас подружить, а мы просто не хотели. Они стояли неподвижно, в тишине, которая казалась наполненной всем, что они никогда не сказали друг другу. Шарлотта чувствовала, как что-то в ней начинает оттаивать. Может быть, Энгфа тоже видела в ней не просто девочку, над которой можно поиздеваться, а человека? — Я… я не хочу ссориться, – сказала Шарлотта, и эти слова прозвучали для нее самой как откровение. Энгфа смотрела на нее, и в ее взгляде мелькнула едва заметная улыбка. — А я и не хочу ссориться. Хочу понять. В этот момент, среди запаха кофе и шума моря, что-то изменилось. Старые обиды все еще витали в воздухе, но на смену им приходило что-то новое. Неуверенное, хрупкое, но такое же искреннее, как и бушующее за окном море.