Вредная привычка

С того вечера простой телефонный разговор стал их личным ритуалом. С каждым звонком становилось всё легче, а разговоры — всё длиннее. Уже минули предсезонные тесты, и команды начали готовить оборудование к транспортировке в Австралию. Времени было катастрофически мало. Почти всё время парни проводили на базах команд, помогая скорректировать и довести настройки до идеала. Между изучением графиков телеметрии и запоминанием изменения конфигурации трассы Макс успевал отправлять сообщения Шарлю, а монегаск в ответ присылал свои смешные селфи. Живя в одном княжестве, почти на соседних улицах, они не могли не пересечься. И единственной темой для разговоров стало предстоящее Гран-при Австралии. Буквально за пару дней до вылета Макс долго не мог уснуть. Ворочаясь в постели, его одолевали мысли: это был первый сезон в Формуле-1 вместе с Шарлем. В голове голландца возникла гениальная идея. Он приподнялся на кровати и протянул руку к прикроватной тумбочке. Не включая свет, он на ощупь нашёл свой телефон и решился набрать сообщение с содержанием: «Ты спишь?» Ответ пришёл буквально через минуту — словно его собеседник только и делал, что ждал, когда Макс напишет. «Не могу уснуть». Не долго думая, Ферстаппен застрочил сообщение: «Пройдемся? Сейчас глубокая ночь, мы можем не переживать, что нас кто-то заметит». Это была отчасти неправда: переживать о приватности жизни в Монако не стоило — тут все уважали чужие границы, но того нельзя сказать о назойливых фанатах. «Встретимся в порту». Ферстаппен буквально вылетел из кровати и направился к шкафу за спортивным костюмом. Он натянул первую попавшуюся толстовку (которая, к счастью, оказалась чистой) и, тихо ругаясь на запутавшиеся шнурки кроссовок, выскользнул из квартиры. Ночное Монако дышало солёной свежестью и тишиной — редкие фонари отражались в чёрной воде, как дрожащие звёзды. Через 15 минут голландец уже подходил к причалу. У самого края стоял одинокий Шарль: он внимательно смотрел на невысокие гребни волн и был погружён в свои мысли. В тусклом свете мачт его профиль казался выточенным из мрамора, и у Макса на секунду перехватило дыхание. — Отлично выглядишь для человека, которого 15 минут назад достали из кровати. — Леклер обернулся, и его губы тронула улыбка. Он окинул Макса оценивающим взглядом, задержавшись на мятых складках толстовки. — Хотя, судя по твоему виду, ты одевался в полной темноте. Это «Ред Булл» теперь спонсирует пижамные вечеринки? Ферстаппен опустил взгляд на свою толстовку и только сейчас понял, что она была не просто синей, а с логотипом собственной команды, да ещё и наизнанку. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся он, пытаясь незаметно поправить воротник. — Я, между прочим, ради тебя из кровати вылез. Мог бы и спасибо сказать. — Спасибо, — покладисто кивнул Шарль. — За то, что ты пришёл в пижамной версии своей формы. Теперь я буду всю ночь думать, а есть ли у «Ред Булл» коллекция ночных рубашек с логотипом Хонды? — Очень смешно, — Макс закатил глаза. — А у тебя, я смотрю, совесть ночью не мучает? Или ты всегда так свеж в два часа ночи? Шарль грациозно развёл руками, словно позировал для обложки журнала. — Генетика, Ферстаппен. И хороший ночной крем. Не советую, тебе уже поздно. — Мне двадцать, — напомнил Макс. — А выглядишь на тридцать после пяти кругов позади Хэмилтона, — парировал Шарль, но тут же рассмеялся, показывая, что это шутка. — Ладно-ладно, молчу. Ты прекрасен в любом состоянии. Даже с наизнанку. Макс хотел было возмутиться, но слова застряли в горле, потому что Шарль смотрел на него так, будто говорил чистую правду. В ночном свете фонарей его глаза казались почти чёрными, а на губах застыла та самая полуулыбка, которая сводила с ума всех — но Макс подозревал, что только ему она достаётся вот такой, настоящей, без капли притворства. — Ты невыносим, — выдохнул он вместо того, чтобы сказать что-то ещё более опасное. — Знаю, — легко согласился Шарль. — Иди сюда. Монегаск неспешно подошёл к Максу и, не спрашивая разрешения, взял его за руку. Тёплые пальцы сомкнулись вокруг ладони — уверенно, будто они делали это сотни раз до того. Потом Шарль развернул их обоих лицом к марине — к чёрной воде, в которой отражались огни яхт, как рассыпанные бриллианты. — Смотри, — тихо сказал он. — Даже в два часа ночи Монако умеет быть красивым. А ты говорил — «скучное княжество». — Я такого не говорил, — пробормотал Макс, всё ещё чувствуя тепло чужой ладони в своей. — Говорил. Вчера, после третьего энергетика. Ты ещё добавил, что здесь «негде разогнаться даже на велосипеде». — Это был не я, это был кофеин. — Кофеин, значит, — хмыкнул Шарль. — Ну хорошо. Тогда я спишу на кофеин и тот факт, что ты сейчас сжимаешь мою руку так, будто это руль на прямой. Макс резко выдохнул и — странное дело — сжал ещё сильнее. — А ты, Леклер, так и не научился просто молчать и наслаждаться моментом. — Это скучно, — прошептал Шарль куда-то в сторону его плеча. — Я предпочитаю тебя дразнить. Это моя вторая вредная привычка после тебя. — Я одна вредная привычка на двоих, — поправил Макс. — Третьей не положено. Они стояли, наслаждаясь тишиной и присутствием друг друга. Яхты тихо поскрипывали у причалов, где-то вдалеке заурчал мотор — может, катер, может, их собственные сердца. В Монако всегда было тепло, даже в такую глубокую ночь, и лёгкий бриз доносил запах цветов с набережной. — Я очень рад, что ты стал моей вредной привычкой. — Ферстаппен повторил эти слова, на этот раз глядя прямо в глаза Шарлю, чтобы тот видел — ни капли шутки. Только правда. А тот в ответ только сильнее сплёл их пальцы воедино, и этого было достаточно. С той ночи в их отношениях что-то точно изменилось — повисло в воздухе, стараясь дать себе определение. Парни продолжали поддерживать общение в мессенджерах и так же созванивались поздними вечерами, но никто не решился озвучить волнующую тему. Иногда Макс ловил себя на том, что несколько минут просто смотрит на «печатается...» в диалоге с Шарлем, и это глупое ожидание приносило больше радости, чем иные победы. Макс опасался лишь того, что его отец сможет заметить изменение в поведении сына. Йос тогда его просто прикончит. Если, будучи детьми, он запрещал ему какое-либо общение с Леклером, считая того чрезмерно мягким, что он сделает с ним, узнав о настолько тёплых чувствах? Эта мысль въелась под кожу, как заноза. После той ночи в порту они больше не виделись — ни накануне вылета, ни в аэропорту, нигде. Графики развели их окончательно: Макс улетел коммерческим рейсом через Дубай с кучей спонсорских обязательств в транзитной зоне, а Шарль отправился чартером Sauber, экономя каждый час перед дебютным сезоном. Их переписка в мессенджере жила своей жизнью — короткие «удачи», смешные гифки и редкие «как там австралийские пауки?», но ни одного живого взгляда, ни одного случайного касания. Только голоса в трубке и буквы на экране. Макс ловил себя на мысли, что скучает по-глупому, почти по-детски — по тому, как Шарль щурится, когда врёт, и как его пальцы холодеют от ночного ветра. От предложения Шарля посмотреть вместе какой-то дурацкий фильм на планшете (синхронно, нажав «play» одновременно) Макс отказался под предлогом «надо настроиться», хотя на самом деле просто боялся, что отец зайдёт в номер и увидит его улыбающимся экрану. Медиадень прошёл относительно спокойно. Расписание удачно развело парней в разные стороны. Ферстаппен настраивал себя на разговор с Шарлем о своём отце, чтобы как можно надёжней отгородить его от Йоса. Журналисты, как всегда, задавали идиотские вопросы («Макс, вы боитесь крабов в Австралии?» — «Только если они научатся пилотировать «Мерседес»»), и это немного разряжало обстановку. Вернувшись в номер, голландец наскоро принял душ и, обмотав бёдра махровым полотенцем, прошёл в спальню в поисках телефона. Вода ещё не высохла на плечах, капли стекали по ключицам и терялись где-то между лопаток. Он не стал заморачиваться с одеждой — во всём номере было только полотенце да тишина. В непрочитанных висело пара сообщений от менеджера и одно совсем свежее от монегаска: «Ты не занят?». Макс улыбнулся и быстро перешёл в раздел контактов, чтобы сделать вызов. Сердце, как всегда при мысли о Шарле, сделало странный кульбит — то ли от тренировки, то ли от чего-то совсем другого. Трубку сняли моментально, будто Шарль держал телефон в руке и только этого и ждал. — Привет. Как прошёл твой день, новичок? — В голосе слышались ласковые ноты. Макс плюхнулся на кровать и перевернулся на живот, подложив подушку под подбородок. Полотенце чуть сползло, оголив бедро, но он не обратил на это внимания — Шарль всё равно не видел. — Каково это — быть в центре внимания? — Я бы предпочёл скрыться в боксах и обсуждать с командой предстоящую практику, — устало выдохнул Шарль. На том конце провода слышно было, как он плюхается на кровать — вероятно, так же драматично, как и Макс. — Быть в центре внимания безусловно приятно, если бы никто не лез под кожу. Один журналист спросил, не считаю ли я себя «слишком красивым для пилота». Я чуть не ответил, что это единственное, что мне досталось от природы бесплатно. Макс ощутил, как стремительно меняется настроение их разговора. С каждой минутой усталость и напряжение таяли, уступая место привычной лёгкости. — Это их работа — раскапывать о нас самые тяжёлые факты биографии и смотреть за реакцией. Проявляй безразличие — и они потеряют к тебе интерес. Я без зазрения совести шлю их куда подальше. — Голландец всеми силами пытался подобрать нужные слова, чтобы поддержать монегаска, но Макс был не Макс, если бы не сделал это в своей манере. — Если спросят про твою причёску, скажи, что это аэродинамический обтекатель. Срабатывает безотказно. — Да, ты прав. Мне давно пора к этому привыкнуть. Спасибо, — рассмеялся Шарль, и этот смех прокатился по венам Макса тёплой волной. Сердце забилось сильнее, а на лице появился предательский румянец. «Хорошо, что Макс этого не видит», — подумал Леклер, прижимая прохладную ладонь к щеке. — И вообще, ты сегодня подозрительно добрый. У тебя температура? — Шарли, я хотел поговорить о своём отце. — Мысли предательски начали роиться, перебивая друг друга. Шутки резко сошли на нет, и воздух в комнате стал плотным. — Он сложный человек и не потерпит промахов, и он будет пристально следить за мной весь этот уикенд. Прости, если покажусь чрезмерно грубым — это будет маска. Мне важно, чтобы ты это знал. — Макс замолчал, и на линии воцарилось гробовое молчание. Он слышал, как Шарль дышит — ровно, но чуть чаще обычного. Пару мгновений спустя Леклер, придя в себя, прокашлялся и, возвращая уверенность в голос, сказал: — Спасибо, что предупредил. — Пауза затянулась, и Макс уже испугался, что перегнул палку, но Шарль добавил тише: — Знаешь, я не боюсь твоего отца. Я боюсь, что ты… что ты попытаешься делать это в одиночку. Мы команда, Макс. Даже если ты будешь надевать маску грубияна, я всё равно буду знать, что под ней — тот самый парень, который надел толстовку наизнанку и у которого до сих пор не сходится телеметрия на третьем секторе. Ферстаппен зажмурился. В груди разрасталось что-то огромное, почти болезненное. — Скажи, а тогда, во времена картинга, это он так на тебя давил? — осторожно спросил Шарль, возвращаясь к старой ране. — Ты почти не разговаривал, может, даже только с прессой. Макс перевернулся на спину и уставился в потолок, за которым гудел кондиционер. Полотенце окончательно сползло куда-то набок, оголяя живот и бёдра, но ему было всё равно — тепло в номере, да и Шарль не видел. Он чувствовал себя странно уязвимым — в одном полотенце, в темноте, с голосом Шарля в ухе. — Ты прав, но мне ещё трудно об этом говорить. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Он говорил, что эмоции — это слабость. Что друзья на трассе — это враги. Я начинаю справляться с его давлением и даю ему отпор. Это будет долгий путь — когда он увидит, что я больше не его проект. — Ты уже не его проект, — твёрдо сказал Шарль. — Ты — Макс Ферстаппен. Тот самый, кто обгоняет на мокрой трассе там, где остальные молятся. И если ты решил прятаться от него в слепых зонах паддока — я пойду с тобой. Только предупреди, если там будут пауки. Я на это не подписывался. Макс рассмеялся — громко, искренне, выдыхая часть своего напряжения. — Договорились. Никаких пауков. Пообщавшись ещё какое-то время — обсудив вчерашний ужин и странное меню в отеле («Ты серьёзно назвал “омлетом” эту резиновую штуку?» — «Это была губка для посуды, поверь моему опыту»), парни наконец попрощались. — Спокойной ночи, Макс, — голос Шарля звучал мягко, чуть хрипловато, как всегда, когда он уставал. — Увидимся на трассе. — Давай, Шарли, — ответил Макс и нажал «отбой». Телефон полетел на соседнюю подушку. Макс откинулся на спину и уставился в потолок, тяжело дыша. Полотенце, и так едва державшееся на бёдрах, окончательно сползло куда-то в сторону, но ему было плевать. В номере — ни души. Только он, кондиционер и стояк, который настойчиво давал о себе знать последние пятнадцать минут разговора. — Чёрт, — выдохнул он в пустоту, проводя ладонью по лицу. Всё дело в голосе Шарля. В том, как тот произносил «мы команда» — с придыханием, будто они не пилоты, а чёртовы любовники в дешёвом романе. Или когда смеялся — этот звук пробирал прямо под рёбра и опускался куда-то ниже живота. Макс прекрасно знал, что это просто дружба, просто поддержка, но тело, блядь, имело своё мнение. Он перекатился на бок, потом на живот, утыкаясь лицом в подушку. Член упирался в матрас, и это было одновременно приятно и бесило. Потому что думал он не об абстрактной модели из Instagram, не о той блондинке из paddock club’а. Он думал о Шарле. О его длинных пальцах, о том, как тот в порту переплёл их пальцы и не отпускал целую вечность. О том, как пахнет его шея — он помнил этот запах ещё с картинга, чёрт возьми, десять лет назад. — Да пошло оно всё, — пробормотал Макс и перевернулся на спину, не стесняясь уже ничего. Он взял себя в руку — грубо, без нежностей, будто запускал двигатель после долгого простоя. Пара быстрых движений, и тело отозвалось предсказуемой дрожью. Но этого было мало. Он закрыл глаза и дал фантазиям волю. Он представил, что это не его рука. Что рядом — Шарль. Что тот сидит на кровати — наверное, в этой дурацкой бело-синей форме Sauber, которая так смешно обтягивает его задницу. Что смотрит своими кошачьими глазами и улыбается — той самой улыбкой, от которой у Макса немеют кончики пальцев. — Ты думаешь о нём, да? — спросил он сам себя мысленно и сам же ответил: — Да. И что с того? Ритм ускорился. Макс прикусил губу, сдерживая слишком громкие звуки — стены в отелях тонкие, а пилоты спят чутко. Голова Шарля, его руки, его рот — всё это смешалось в одну горячую картинку без чётких деталей, только ощущения: влажность, тепло, тяжесть чужого тела. — Ммм, Шарли, — выдохнул он почти беззвучно, и это имя сорвалось с губ так естественно, будто он звал его тысячу раз. Кульминация накрыла резко — Макс выгнулся, впиваясь свободной рукой в простыню, и кончил с глухим, сдавленным рыком, который растворился в гуле кондиционера. Тело на секунду одеревенело, а потом обмякло, влипая во влажную от пота простыню. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Полотенце валялось на полу. Рука была липкой. Член медленно терял боевую готовность, и вместе с этим возвращалась способность мыслить здраво. — Ты жалок, Ферстаппен, — сказал он себе вслух. Голос звучал хрипло и, как ни странно, удовлетворённо. Он стянул с себя мокрую простыню, швырнул её в угол и побрёл в ванную, не заботясь о том, что голый. Холодная вода смыла пот и липкость, привела мысли в порядок. Глядя в зеркало на своего растрёпанного двойника с красными глазами и кривой усмешкой, Макс вдруг усмехнулся уже по-настоящему. — Ну что, красавчик, — сказал он отражению. — Завтра увидишь своего принца. Держи член в штанах хотя бы на брифинге. Он вытерся новым полотенцем, нашёл в сумке чистые боксеры и рухнул на кровать — на свежий, не заляпанный угол. Сон навалился мгновенно, тяжёлый и без сновидений. И только где-то на грани забытья мелькнула мысль: «А ведь он бы не отказался…»

***

Свободные практики подошли к концу, и наступил период квалификации. Ферстаппен неплохо квалифицировался, заняв 2-й ряд стартового поля. Присутствие отца в боксах напрягало, и Макс решил спрятаться в слепой зоне рядом с моторхоумами. Он присел в тени самого дальнего угла, привалившись спиной к прохладной металлической стенке какого-то трейлера, и уставился на облака, которые редко проплывали по ясному австралийскому небу. Пальцы всё ещё нервно барабанили по колену — сказалась нервотрёпка квалификации, когда он на волосок разминулся с поулом. Послышались шаги — осторожные, но уверенные. Макс повернул голову, чтобы посмотреть на нарушителя его такого хрупкого уединения. Каково же было его удивление, когда из-за угла показался монегаск. В своей бело-синей форме Sauber с акцентами Alfa Romeo он выглядел свежим и собранным, хотя квалификация для него сложилась непросто — всего лишь 18-е место, но в глазах горел тот самый огонь, который Макс так ценил. Вопреки всему, Шарль не выглядел раздавленным; наоборот, в нём чувствовалась решимость новичка, который только начинает свой путь в большом спорте. — Шарль? Как ты узнал, что я тут? — прищурился Макс, хотя внутри всё встрепенулось, как щенок, увидевший хозяина. Парень уверенно прошёл и сел в тени совсем вплотную к Максу. От него пахло солнцем, резиной и чем-то сладким — может, гелем для душа, может, самой его сутью. — Ты очень быстрый, я еле успел разглядеть твою макушку, которая скрылась за поворотом. — Шарль сделал паузу и огляделся. — А здесь неплохо. Тишина, ни одного журналиста, только какой-то подозрительный ящик жужжит. Это твоё убежище, Макс Ферстаппен? — со смехом произнёс он, вглядываясь в лицо напротив. С возвращением голландца в его жизнь он явно чаще стал улыбаться, глаза уже не были настолько печальными. Губы Макса растянулись в робкой улыбке. Леклер всегда был таким очаровательным? Или это только сейчас, в этом свете, с этой расслабленной позой, когда колено Шарля почти касается его бедра? — Хочешь, оно станет и твоим? — голос Ферстаппена сел до хрипоты, и он прокашлялся, чтобы придать себе уверенности. — Будем прятаться вместе от всего паддока? Устроим здесь тайный штаб. С пропусками и, — он обвёл рукой пустое пространство, — например, тайным запасом энергетиков. Только без пауков, как ты и просил. Что-что, а на такую сделку нельзя было ответить «нет». Шарль посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, от которого у Макса зачесались ладони — так хотелось снова сплести их пальцы, как той ночью в порту. — Я согласен. — И его улыбка стала шире, ослепительнее австралийского солнца. — Только давай сразу договоримся: ты не будешь меня тут кормить своей идеологией «Ред Булл». Никаких лекций о том, что «Хонда лучше всех». Я здесь, чтобы прятаться от паддока, а не от твоего фанатского фанатизма. Макс фыркнул, но глаза его смеялись. — А ты, значит, будешь рассказывать, как Sauber — это недооценённый гений инженерии? Хорошо. Я согласен на перемирие. Но только на время перерыва между практиками. — Идёт, — кивнул Шарль и, уже совсем тихо, добавил: — А вообще, мне нравится. Здесь действительно спокойно. Спасибо, что поделился. Макс запрокинул голову и засмеялся — громко, свободно, выдыхая весь страх перед отцом, все тревоги этого уикенда. Потом он посмотрел на Шарля, и в этом взгляде было всё: благодарность, нежность, обещание. — Не переживай, — тихо сказал Макс, и его рука всё-таки легла поверх ладони Шарля, сжав её на мгновение — так, чтобы никто не увидел. — Твоя Ferrari не за горами. А пока… наслаждайся моментом. Мы оба здесь. Где-то в паддоке Йос Ферстаппен искал сына, чтобы обсудить ошибки в третьем повороте. Но Максу сейчас было всё равно. Потому что здесь, в этой крошечной слепой зоне, пахло солнцем и будущим, а рядом сидел тот, ради кого стоило рискнуть всем — и гневом отца, и репутацией, и той хрупкой тишиной, которую они вдвоём создавали вопреки всему миру.