Вредная привычка

Ещё со времен картинга Макс запомнил лишь одно: он не может без Шарля Леклера. Без этого чёртова монегаска, который не даёт просто так себя догнать, который с каждым днём становится всё более далёким и недосягаемым, как горизонт в жаркий полдень. И пусть во время гонки у него получается прикоснуться к нему — пусть и не своими руками, а лишь колёсами карта, — зато в конце, когда растрёпанный, тяжело дышащий, мокрый от пота Шарль подойдёт к нему и будет гневно допрашивать, взмахивая руками и сверкая глазами. Макс уже знает этот ритуал наизусть. Знает, как Шарль вспыхнет, как повысит голос, как начнёт расхаживать взад-вперёд, жестикулируя. И каждый раз сердце пропускает удар. — Ты границ не видишь, Ферстаппен? Что это было? Весь заезд ты пытаешься отправить меня в гравий. Что с тобой не так? А Макс не знает. Не знает, как сказать, что его тянет к нему с такой чудовищной силой, что в глазах рябит и перехватывает дыхание. Как объяснить, что эти ссоры — единственный способ прикоснуться к нему, не вызвав подозрений у отца? «Потому что ты мне нравишься», — вертится на языке. «Потому что я не могу дышать, когда ты не рядом». «Потому что я специально выбиваю тебя с трассы, чтобы ты подошёл ко мне. Чтобы ты смотрел на меня. Только на меня». Но он молчит. Вместо этого Макс делает шаг вперёд, сокращая расстояние. Шарль замирает — всего на секунду, но голландец замечает это. Всегда замечает. — Отвали, Леклер, — цедит он, хотя внутри всё кричит: «Останься. Не уходи. Пожалуйста». Он знает: это сработает. Шарль вспыхнет ещё сильнее, бросит что-то обидное в ответ, и их маленький спектакль продолжится. Родители Леклера, как всегда, подоспеют вовремя — мать схватит Шарля за плечо, отец встанет между мальчишками. Они разнимут их, разведут по разные стороны. — Хватит, — скажет Эрве Леклер спокойно, но твёрдо. — Шарль, иди в машину. — Но он первый начал! — Шарль всё ещё пытается вырваться, его зелёные глаза горят праведным гневом. — Я сказал — хватит. А Йос Ферстаппен будет стоять чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотреть на сына тяжёлым, изучающим взглядом. Кулаки сжаты, челюсть напряжена. Макс уже чувствует этот взгляд на своей спине — холодный, оценивающий, опасный. — Позоришь меня, — скажет Йос позже, когда они останутся одни. — Снова. Ты специально, да? — Нет, пап. — Макс опускает голову. — Он просто... — Молчать. Я не давал тебе слова. И Макс замолкает. Он научился этому много лет назад — затыкаться по первому требованию, не спорить, не оправдываться. Это проще. Безопаснее. Но пока чета Леклеров уводит сына в сторону машины — мать что-то тихо говорит Шарлю, тот идёт, опустив голову, — Макс позволяет себе одну маленькую слабость. Он смотрит вслед. Впитывает каждое движение удаляющейся фигуры, каждый отблеск света на тёмных волосах. «Может, когда-нибудь, — думает он. — Может, когда-нибудь эти глаза посмотрят на меня иначе. Не с гневом. С теплом». Но сейчас — только холод. Только злость. Только их общая вредная привычка.