Дети Иггдрасиля

Иккинг обернулся. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто, как кузнечный молот по наковальне. За спиной, в двух шагах, в густой тени кустов затаился чёрный дракон. Перед ним, в лунном свете, стояла Астрид — прямая, как клинок, с холодным, изучающим взглядом. Он заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, неестественной — уголки губ дрожали, а глаза, он был уверен, выдавали его с головой, — но он ничего не мог с этим поделать. — Иккинг? — повторила она. В её голосе не было ни тревоги, ни участия. Только холодное, оценивающее внимание. Так она смотрела на мишень перед броском топора — прицеливалась, взвешивала, ждала. — Астрид! — произнёс он слишком громко, слишком радостно, слишком фальшиво. — Привет. То есть... Доброй ночи. Что ты здесь делаешь? — Я первая спросила, — отрезала она. — Что ты здесь делаешь? В такое время? Иккинг моргнул. Мозг его, всё ещё оглушённый страхом, заработал с лихорадочной скоростью. Он махнул рукой в сторону верстака, где в беспорядке лежали инструменты, заготовки, готовые детали. — Заказы, — выпалил он. — Плевака попросил закончить. Топор Харальда, ведро прохудившееся, цепь перебрать, зажим на мехах поправить... — он перечислял всё, что делал за вечер, и голос его звучал слишком быстро, слишком сбивчиво, — Много всего накопилось. Вот, работаю. Астрид выслушала этот поток слов, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым. Затем она перевела взгляд с верстака на Иккинга, потом — на кусты за его спиной. Иккинг почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Нет. Что ты делаешь в кустах? — спросила она. Иккинг замер. Сердце пропустило удар. Вариантов не было. Соврать? Сказать правду — значит выдать Беззубика. Сказать неправду — но что? Что он мог делать в кустах посреди ночи? Хотя... Он почувствовал, как к щекам приливает кровь — горячая, жгучая, предательская. Стыд накрыл его с головой. Но выбора не было. Он должен был защитить Беззубика. И — если честно, он думал об этом тоже, — он должен был защитить саму Астрид. Потому что, как бы сильна́ она ни была, как бы виртуозно ни владела топором, как бы уверенно ни метала копьё, как бы ловко ни орудовала скрамасаксом — длинным боевым ножом, который на Олухе носили за поясом даже девушки, — как бы искусно ни обращалась с боевым молотом на короткой рукояти, как бы метко ни била из лука, как бы хладнокровно ни встречала противника со щитом и мечом, как бы сокрушительно ни разила двуручной секирой, которой позавидовал бы иной берсерк, — в схватке с Ночной Фурией победительницей ей... Не выйти. Иккинг искренне сомневался, что кто-либо из людей способен одолеть Беззубика в бою. И проверять эту теорию на практике не хотел. — Я... — он осёкся, набрал воздуха и выпалил, сгорая от стыда, — Отходил в туалет. Повисла пауза. Иккинг готов был провалиться сквозь землю. Он стоял, красный как варёный рак, и ждал — насмешки, презрения, чего угодно. Но Астрид не засмеялась. Она вообще ни капли не смутилась. Ни тени румянца, ни намёка на неловкость. Она приняла ответ так же спокойно, как принимала удары на тренировке, — просто кивнула и, кажется, потеряла к нему всякий интерес. Затем развернулась и пошла прочь. Иккинг выдохнул. Однако у края навеса Астрид вдруг остановилась. Не оборачиваясь полностью — только вполоборота, так что лунный свет упал на половину её лица, — она бросила через плечо: — Что это сегодня было? С Престиголовом? Иккинг сглотнул. Он не ожидал этого вопроса. Не сейчас. — Я... — он замолчал, подбирая слова. — Я не знаю. Угорь. Туника провоняла угрём. Я помогал рыбаку на днях, Плевака наказал. И дракон... Ему не понравился запах, наверное. Вот и всё. Астрид молчала. Её лицо в лунном свете было по-прежнему непроницаемо. Затем она едва заметно кивнула — не ему, а каким-то своим мыслям, — и, не сказав больше ни слова, скрылась в темноте. Шаги её стихли быстро. Иккинг остался стоять под навесом, чувствуя, как дрожь медленно отпускает его. Он выдохнул — длинно, прерывисто, всем телом. А потом из кустов позади раздалось тихое, вопросительное урчание. Иккинг обернулся. Два зеленовато-жёлтых глаза горели в ночи. Беззубик хотел выйти. Иккинг, всё ещё дрожа, подошёл к кустам и опустился на корточки. — Ты, — прошептал он, и в голосе его смешались облегчение, радость и остатки страха, — ты хоть понимаешь, что я сейчас пережил? Она ведь могла тебя увидеть. Могла услышать. Могла... Беззубик моргнул. Медленно. С достоинством. Затем просунул нос сквозь листву и ткнулся им в плечо Иккингу. Тёплое дыхание коснулось шеи. Иккинг закрыл глаза и наконец-то выдохнул по-настоящему. Они одни. Пока одни.

***

Первая волна радости, что захлестнула Иккинга, когда он узнал урчание Беззубика и бросился к нему, забыв обо всём, схлынула как не бывало. Он был счастлив. Да, неимоверно, до дрожи, до жара в груди счастлив. Дракон не улетел навсегда. Дракон вернулся. Нашёл его. Пришёл к нему — в деревню, к людям, рискуя собой. Но теперь, когда адреналин ушёл, растворился в ночном воздухе, на смену радости пришёл страх. Холодный, липкий, отрезвляющий. Он закончил дела в кузнице — быстро, механически, не глядя. Инструменты легли на свои места: молот на крюк, напильник в ящик, заготовки к стене. Горн он притушил заслонкой, проверил, не тлеет ли где уголь, плеснул водой на камни у основания — на всякий случай. Беззубик, повинуясь его отчаянному шёпоту, оставался в кустах. Он не рычал, не урчал, не пытался выйти. Просто ждал. Терпеливо. Послушно. И это послушание пугало Иккинга больше всего. Дракон пришёл к нему — не в каньон, не на нейтральную территорию, а прямо в деревню, в самое сердце вражеского лагеря. Дракон вернулся. Дракон не собирался уходить. И это было в первую очередь опасно для самого Беззубика. Он стоял под навесом погасшей кузницы и думал. Мысли ворочались в голове тяжёлые, медленные, как валуны. Возвращаться в каньон пешком — долго, утомительно, и завтра снова тренировка. Он будет разбит, с синяками под глазами, с дрожащими от усталости руками. Плевака заметит. Астрид — та уже однажды заметила, и этого хватило с лихвой. Но оставаться здесь нельзя. Оставлять Беззубика в деревне до утра — безумие, граничащее с самоубийством. Кто-нибудь выйдет по нужде. Кто-нибудь выглянет из окна. Кто-нибудь услышит урчание или заметит следы на земле. Он должен увести его. Сейчас же. Иккинг закрыл кузницу, затем подошёл к кустам и тихо позвал: — Беззубик. Уходим. Дракон вышел из тени. Бесшумно, как сама ночь. Его чёрная чешуя в лунном свете отливала глубокой синью, а глаза горели мягко, спокойно, без тревоги. Он доверял. Он ждал. Он был готов идти куда угодно. Иккинг на мгновение замер, глядя на него, и в груди что-то сжалось — не от страха, а от странного, болезненного чувства. Никто никогда не ждал его так. Никто не шёл за ним через ночной лес просто потому, что он... Попросил. Они двинулись в темноту. Деревня спала. Ни огонька в окнах, ни лая собак, ни голосов. Только луна, огромная и бледная, заливала улицы серебристым светом, и в этом свете каждый предмет отбрасывал длинную, изломанную тень. Иккинг шёл быстро, пригибаясь, оглядываясь на каждый шорох. Беззубик двигался рядом — бесшумно, как призрак, ступая по земле с той кошачьей грацией, которой Иккинг не уставал поражаться. Они миновали частокол, вышли за ворота и углубились в лес. Лес встретил их тишиной и лунным светом, пробивающимся сквозь кроны редкими серебристыми пятнами. Дорога была знакомой — Иккинг исходил её вдоль и поперёк, — но сейчас, ночью, каждый куст казался засадой, каждый скрип ветки — шагами за спиной. Он устал. Весь этот бесконечный день — тренировка с Престиголовом, ядовитый газ, визит к Готи, работа в кузнице, страх, радость, снова страх, разговор с Астрид, — навалился на него тяжёлым грузом, и теперь этот груз давил на плечи, на спину, на ноги. Глаза слипались. Мышцы ныли. Он спотыкался о корни и каждый раз ловил себя на том, что готов рухнуть прямо здесь, в мох, и заснуть. Но нужно было идти. Внезапно Беззубик ускорил шаг. Иккинг, погружённый в свои мысли, не сразу это заметил — он шёл, переставляя налитые свинцом ноги, и мечтал только о том, чтобы добраться до каньона и рухнуть на камни. Но дракон больше не шёл рядом. Он обогнал его, развернулся и встал поперёк тропы, загораживая путь. Иккинг поднял глаза, но не остановился — просто попытался обойти его слева. Беззубик шагнул влево, снова перекрывая дорогу. Иккинг двинулся вправо — дракон зеркально повторил его движение. Тогда он издал звук — низкий, грудной, настойчивый, — и легонько пихнул Иккинга головой в плечо. Не больно, не грубо, но достаточно ощутимо, чтобы тот пошатнулся. Иккинг попытался отмахнуться, что-то пробормотал про «мы почти пришли», — но Беззубик не отступал. Он снова издал тот же звук, на этот раз громче, требовательнее, и снова пихнул его — теперь уже настойчивее, словно говорил: «Посмотри на меня. Пойми». Иккинг, не ожидавший этого, едва не врезался в него. Он остановился, тяжело дыша, и поднял голову. Дракон стоял перед ним — огромный, чёрный, перекрывающий тропу от края до края, — и смотрел с выражением, которое означало: «Ты не понимаешь». — Ты чего? — прошептал Иккинг. — Мы идём. Уже скоро. Ещё немного. Дракон фыркнул — коротко, отрывисто, совсем как Плевака, когда у того заканчивалось терпение. Это было не возмущение и не угроза, а скорее глубокая, выстраданная усталость от человеческой непонятливости. «Ты ходишь по этому лесу уже битый час, — говорило это фырканье. — Ты спотыкаешься о каждый корень. Ты дрожишь от каждого шороха. У тебя глаза слипаются. И ты всё ещё не понимаешь». Иккинг открыл рот, чтобы возразить, но Беззубик не дал ему такой возможности. Он развернулся боком — одним плавным, текучим движением, — и чуть присел, опуская плечо ровно настолько, чтобы человеку было удобно забраться. Расправленные крылья на мгновение заслонили лунный свет, и Иккинг увидел, как они переливаются — чёрная чешуя отливала глубокой синью, а перепонки между костяными лучами казались почти прозрачными, пронизанными тончайшей сетью сосудов. Приглашение. Безмолвное, но красноречивее любых слов. «Садись». Иккинг замер. До него дошло. Дракон предлагал долететь. Не идти через лес, спотыкаясь о корни и шарахаясь от каждого шороха, не тратить час на дорогу, которая пешком казалась вечностью, — а просто взлететь и через несколько минут оказаться в каньоне. Иккинг никогда не летал. Ни разу в жизни. Сама мысль о том, чтобы оторваться от земли, казалась ему чем-то немыслимым — чем-то, что доступно только драконам и богам, но никак не сыну вождя с Олуха. Он видел полёт лишь со стороны: драконы пикировали на деревню, взмывали в небо, унося в когтях овец и людей, — и это всегда было страшно. Полёт был оружием. Полёт был угрозой. Полёт был смертью. Он никогда не думал о нём иначе. И уж точно никогда не представлял, каково это — сидеть на спине дракона и чувствовать, как ветер обтекает твоё лицо не со свистом приближающейся беды, а с мягкостью попутного течения. Иккинг не знал, что небо может быть не врагом, а союзником. Что воздух, который в деревне пах гарью и солью, здесь, наверху, пахнет облаками и звёздами. Что мир с высоты птичьего полёта выглядит совсем иначе — не враждебным, а прекрасным. Он не знал. И сейчас, глядя на присевшего перед ним дракона, он впервые в жизни подумал: а что, если можно иначе? Что, если можно — просто лететь? Не от кого-то. Не за кем-то. А просто — лететь? Иккинг колебался. Не мгновение — дольше. Гораздо дольше. Он стоял на тропе, глядя на присевшего перед ним дракона, и не мог заставить себя сделать этот шаг. Беззубик ждал. Терпеливо. Не подгонял, не фыркал, не требовал. Просто стоял, расправив одно крыло — которое Иккинг лечил, перевязывал, мазал, — и смотрел на него спокойным, понимающим взглядом. Казалось, он сам понимал, почему человек медлит. Почему стоит, переминаясь с ноги на ногу, и не решается. Он знал: человек никогда не летал. Человек боится. И он давал ему время. Иккинг взвесил всё. Усталость, навалившуюся на плечи. Долгую дорогу через лес, которая пешком займёт ещё час (с его-то запасом сил), если не больше. Завтрашнюю тренировку, на которой он будет разбит, если не выспится. И то, что дракон стоит перед ним, живой, здоровый, и ждёт. Он выдохнул — длинно, прерывисто, — и решился. Подошёл. Забрался на дракона, ухватившись за основание шеи, и вдруг почувствовал, как это — сидеть на Беззубике. На нём было уютно. Тепло. Чешуя под пальцами была гладкой и живой, от неё исходил жар, как от нагретого солнцем камня. Драконье тело под ним дышало — мерно, глубоко, — и это дыхание успокаивало. Иккинг ещё не знал, каково это — лететь. Но уже знал, каково это — сидеть на драконе. И это было правильно. Так, как должно быть. Беззубик полностью расправил крылья — огромные, мощные, переливающиеся в лунном свете, — и взмыл в небо. Резко. Стремительно. Без предупреждения. Иккинг в тот же миг обхватил его за шею — обеими руками, изо всех сил, — хотя обхватить полностью не получилось: шея была слишком толстой, слишком мощной, а его ладони — слишком маленькими по сравнению с габаритами рептилии. Но он прижался к драконьему загривку и уткнулся лицом в тёплую чешую. Ветер ударил в лицо, выбил слёзы из глаз, засвистел в ушах. Лес провалился вниз. Деревья стали тенями, тропа — нитью, а спустя некоторое время и вовсе исчезли. А потом всё стихло — только мерные взмахи крыльев, только дыхание дракона, только стук его собственного сердца, гулкий и частый, как набат. Но страха не было. Было что-то другое — огромное, светлое, переполняющее. Свобода. Полёт. Счастье. Они поднялись над лесом, над скалами, над фьордом. Луна висела над морем, и вода внизу сверкала, как расплавленное серебро. Звёзды горели ярко, холодно, и их было так много, что Иккинг на мгновение забыл, как дышать. Беззубик летел бесшумно, без единого взмаха, паря в восходящих потоках воздуха, и мир внизу был маленьким, неважным, далёким. Деревня. Школа. Плевака. Астрид. Всё это осталось где-то там, на земле, а здесь, в небе, были только они вдвоём. Дракон и человек. И этого было достаточно. Они достигли каньона за несколько минут. Беззубик сложил крылья и спикировал в расщелину — стремительно, но плавно, так что Иккинг едва почувствовал приземление. Он сполз с драконьей спины на негнущихся ногах, огляделся. Озерцо. Водопады. Камни. Их каньон. Их дом. Ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. Потому что теперь он знал: дракон вернулся. Иккинг опустился на землю у воды, и Беззубик подошёл, лёг рядом, положил голову ему на колени. Тяжело. Тепло. С тихим, утробным вздохом. Иккинг запустил пальцы в чешую на драконьем загривке и закрыл глаза.

***

Солнце ещё не поднялось над краем каньона, но небо уже налилось бледной голубизной, и водопады на скальных стенах мерцали в рассеянном утреннем свете. Воздух был свеж, прохладен и пах озерцом, мокрым мхом и рыбой. Где-то высоко над обрывом заливалась зарянка — её трель рассыпалась по камням, отражалась от скал и таяла в тишине. Иккинг осторожно выбрался из-под крыла, стараясь не потревожить дракона, и подошёл к озерцу. Вода была ледяной — такой, что перехватывало дыхание, — но он плеснул её в лицо, раз, другой, третий, прогоняя остатки сна. Холод пробежал по коже, взбодрил, прояснил мысли. Он вытер лицо рукавом и обернулся. Беззубик уже не лежал — он стоял по брюхо в воде, вытянув шею и глядя в глубину. Охотился. Иккинг знал этот ритуал: дракон замирал, превращался в статую, ждал — и молниеносный бросок. Через мгновение он вынырнул с форелью в зубах. Ещё бросок — ещё рыбина. Три точных, выверенных движения, и на камнях лежали три серебристые тушки, бившие хвостами о влажный камень. Беззубик вышел на берег, отряхнулся — туча холодных брызг окатила Иккинга с головы до ног, — и посмотрел на него с выражением, которое иначе как «завтрак готов, чего сидишь» не описать. Иккинг развёл костёр. Огонь занялся быстро — Беззубик помог, выпустив короткую, точную струю пламени на собранный хворост, — и вскоре над углями уже жарилась форель, нанизанная на заострённые ветки. Запах пошёл густой, вкусный, и желудок Иккинга отозвался голодным урчанием. Позже он сидел на своём обычном валуне, жевал рыбу — обжигаясь, дуя на пальцы, — и смотрел на Беззубика. Вернее, на его спину. На то самое место между лопаток, где чешуя была чуть темнее и крупнее, а мышцы под ней перекатывались при каждом движении, как канаты под палубой драккара. Он не мог перестать думать о полёте. Это было... он не мог подобрать слов. Ничего подобного он никогда не испытывал. Даже близко. Даже представить не мог. Всю свою жизнь он смотрел на небо снизу — с земли, с вышки, с палубы корабля, — и небо всегда было чужим. Оно принадлежало драконам, а человек мог лишь вжиматься в землю и молиться, чтобы тень крыльев прошла мимо. Но вчера, в лунном свете, он был там. Наверху. Он чувствовал, как ветер обтекает его лицо, как драконье тело под ним работает — каждый мускул, каждое сухожилие, — как мир внизу становится маленьким и неважным. Звёзды были так близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Луна висела над фьордом, и вода внизу блестела, как отполированный щит. А он летел. Он, Иккинг, сын Стоика Обширного, тот, кто не умел держать топор и прятался за чужие спины, — летел. И теперь, жуя рыбу и глядя на драконью спину, он хотел только одного: повторить. Вчера Беззубик сам предложил ему сесть. Сам развернулся боком. Сам присел, опуская плечо. Он явно не был против. Более того — он словно хотел этого. И это осознание наполняло Иккинга странным, тёплым чувством, похожим на то, что он испытывал, когда отец впервые похвалил его работу в кузнице — скупо, коротко, но всё же похвалил. Нет, сильнее. Это было сильнее. Потому что дракон — дикий, свободный, который никому ничего не должен, — выбрал его. Доверился ему. Позволил сесть на себя. И это доверие стоило сотни отцовских похвал. Он жевал рыбу и думал о седле. Если Иккинг собирается летать — а он, кажется, собирается, — нужно что-то более удобное, чем голая чешуя. Сидеть прямо на драконьей спине было терпимо, но после вчерашнего полёта у него ныли бёдра — чешуя, гладкая на вид, оказалась достаточно жёсткой, чтобы натереть кожу даже через ткань штанов. А руки, сжимавшие шею, соскальзывали каждый раз, когда Беззубик делал резкий манёвр. Нужно седло. Что-то лёгкое, чтобы не мешало крыльям. Что-то с ремнями, чтобы держаться. Что-то, что можно закрепить на драконьей спине, не причиняя тому неудобства. Он представил это в уме — сперва смутно, потом всё отчётливее. Основа — деревянный ленчик, выгнутый по форме драконьего хребта, с двумя дугами: передней, более высокой, чтобы упираться бёдрами, и задней, пониже, для поддержки поясницы. Ленчик нужно обтянуть кожей, а под низ подложить войлок или овчину — чтобы не натирало чешую и распределяло вес равномерно. Крепление: нагрудный ремень, пропущенный под основанием шеи и закреплённый пряжкой на груди, и подхвостный ремень, охватывающий круп дракона позади крыльев. Оба ремня должны быть кожаными, с металлическими кольцами для регулировки натяжения. И стремена — кожаные петли на коротких подвесах, чтобы можно было упираться ногами и не соскальзывать при крутом вираже. Он уже чертил в голове. Угольным карандашом по воображаемому пергаменту. В кузнице у Плеваки есть обрезки сыромятной кожи, что обычно идёт на рукояти мечей и кнуты для скота. В доках можно раздобыть старые ремни от парусов — их там целый ящик, и никто не хватится. Металлические кольца и пряжки он выковал бы сам — это не сложнее, чем зажим для тетивы, а с зажимом он справился ещё в четырнадцать. Овчину можно взять из дома — у них есть старая, свалявшаяся, которую отец всё равно собирался выбросить. Войлок — у Готи, но к Готи он теперь не сунется... Ничего, придумает что-нибудь ещё. Он так увлёкся, что забыл о рыбе. Форель остыла, и он доел её холодной, не замечая вкуса. Затем поднялся, отряхнул руки и подошёл к Беззубику. Дракон лежал у воды, греясь в первых лучах солнца, перевалившихся через край каньона. Его глаза были полузакрыты, ушные пластины обмякли, хвост лениво постукивал по камням — он выглядел совершенно умиротворённым. Иккинг подошёл к нему сбоку — медленно, осторожно, чтобы не спугнуть, — и положил руку на драконью спину. Беззубик открыл глаза. Зрачки скользнули по лицу Иккинга. Дракон не двинулся. Иккинг провёл ладонью вдоль позвоночника — туда, где вчера сидел. Чешуя здесь была гладкой, тёплой, более крупной, чем на боках, и лежала плотно, как кольчужное плетение. Он подступил ближе, положил вторую руку. Дракон не напрягался. Не рычал. Не отстранялся. Его бока мерно вздымались и опускались, дыхание оставалось ровным и глубоким, а ушные пластины развернулись в стороны — жест, который Иккинг уже научился читать. Спокойствие. Принятие. Согласие. Ему не мешают. Ему не неприятно. Он не против. Иккинг выдохнул — длинно, прерывисто, с облегчением. Внутри у него всё пело. Он стоял, положив руки на драконью спину, и думал о том, что всё меняется. Ещё вчера он боялся, что Беззубик улетит навсегда, и пустота, знакомая с детства, вернётся в его жизнь, как зимний холод возвращается в дом с наступлением осени. А сегодня он уже представляет, как они будут летать вместе — с седлом, с ремнями, с картой острова в руке. Может быть, они облетят весь архипелаг, от фьордов до дальних шхер, куда не заплывал ни один драккар. Может быть, они увидят Скрытый Мир — тот самый, о котором говорил Эраст, — и он узнает, правда ли то, что рассказывал старый купец. От этих мыслей ему было страшно — и радостно одновременно. Так радостно, как не было никогда.

***

Через два дня прежде чем идти в кузницу, Иккинг убирал плац. Это было наказание — не самое суровое, но унизительное. Сегодня Плевака устроил спарринги один на один, и Иккинг, как всегда, оказался худшим. Его повалили трижды: сначала Сморкала, потом Бьёрн, потом какой-то парень из новеньких, имени которого он даже не запомнил. Теперь он собирал разбросанные щиты, поднимал опрокинутые стойки, подметал утоптанную землю от щепы и обломков учебных мечей. Солнце ещё стояло высоко, ветер с моря нёс запах соли и водорослей, а он всё ворочал тяжёлые деревянные мишени, расставляя их по местам. Никто ему не помогал. Никто не смотрел. Все уже ушли. Закончив, он отряхнул руки, поправил съехавший пояс и направился к кузнице. Под навесом было прохладно — горн ещё не разгорелся в полную силу, только угли тлели, подёрнутые пеплом. Плевака стоял у верстака и зачищал напильником какой-то крюк — не свой, а запасной. Он не обернулся на шаги, только хмыкнул. — Плац убрал? — Убрал. — Хорошо. Тогда берись за топор Харальда. И ведро Брунхильды. И цепь для якоря — вон та, ржавая. И... — Я понял, — сказал Иккинг и взялся за работу. Он работал молча, сосредоточенно, переходя от одного заказа к другому. Топор Харальда он зажал в тиски и принялся выправлять лезвие на точильном камне — мелкозернистом песчанике, который Плевака привозил с восточных островов и берёг как зеницу ока. Камень вращался от педали, и Иккинг размеренно жал на неё ногой, слушая мерный скрежет металла о камень. Лезвие должно было выйти не просто острым, а с правильным углом заточки — градусов в двадцать пять, не больше, иначе сталь начнёт крошиться при первом же ударе. Он знал это так же твёрдо, как знал, что солнце встаёт на востоке. Плевака работал рядом и время от времени бросал на него косые взгляды. Иккинг, улучив момент, когда старый кузнец отвернулся, достал из-под верстака мелкие заготовки для седла — пряжки, вырезанные из обрезков сыромятной кожи, и металлические кольца, которые он отлил на прошлой неделе, переплавив старый сломанный замок. Плевака, разумеется, заметил. — Что опять удумал? — буркнул он, не оборачиваясь. — Да так, — ответил Иккинг. — Мелочи. Плевака хмыкнул и отвернулся. Он не стал допытываться. Парень вечно что-то мастерил — чертежи, механизмы, зажимы, — и это было в его духе. Старый кузнец давно привык. Лишь бы работа была сделана, а на остальное ему не хватало ни времени, ни желания. В кузницу один за другим потянулись посетители. Каждый приходил со своей нуждой: кто с оружием, кто с утварью, кто просто поглазеть и послушать новости. Кузница на Олухе была не только местом работы, но и чем-то вроде тинга в миниатюре — здесь обменивались слухами, спорили, жаловались на жизнь. Иккинг работал и слушал, не поднимая головы. Первым пришёл старый рыбак по имени Бьярни — не тот Бьярни, что погиб во время налёта, а другой, дальний родич того, с таким же именем. Он принёс порванную цепь от якоря — звено лопнуло, и якорь теперь не держал лодку на месте. Плевака осмотрел цепь, хмыкнул и передал Иккингу. — Заменишь звено. Вон там, в ящике, заготовки. Иккинг кивнул, зажал цепь в тиски и принялся выбивать сломанное звено пробойником — узким, закалённым стержнем, которым выбивают заклёпки. Бьярни тем временем присел на грубую скамью у входа и заговорил: — У Змеиного рифа вчера лодку перевернуло. Не нашу — с Бьёрнова острова, рыбаки там промышляли. Кипятильник ударил. Давно они на людей не бросались, а теперь — чуть весло не перекусили. Что-то их тревожит. Иккинг напрягся, не поднимая головы от цепи. Змеиный риф. Он помнил это название — слишком хорошо помнил. Именно там, у этих скал, Кипятильник перевернул лодку Эраста. Именно там старый купец, единственный человек, который говорил с ним о драконах без ненависти, ушёл под воду и не вернулся. Иккинг сглотнул, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не страх, не гнев, а та особенная, сухая горечь, которая всегда поднималась в нём при воспоминании о старике. Он продолжал работать, но руки его двигались чуть медленнее, а взгляд стал отсутствующим. Никто этого не заметил. Никто не обратил внимания. А он снова видел перед собой выцветшие глаза Эраста, его серую одежду, его трость с набалдашником в виде неведомого зверя. «Такие, как ты, здесь редкость», — сказал он тогда. И оказался прав. Таких, как Иккинг, здесь больше не было. Змеиный риф был не единственным опасным местом в водах архипелага. К востоку от Олуха, за цепью скалистых островков, лежала Чёрная Бухта — глубокий залив с узким горлом и отвесными берегами, где вода даже в штиль оставалась тёмной и непрозрачной. Рыбаки обходили её стороной: говорили, что там, на дне, лежит старый драккар, затонувший ещё при дедах, и что в его трюме до сих пор что-то живёт. Не дракон — что-то другое, древнее, безымянное. Никто не проверял. Никто не хотел. А ещё был Шёпот — так называли полосу туманов к северу от архипелага. Туман там никогда не рассеивался: он висел над водой плотной, ватной пеленой, и в этой пелене звуки искажались так, что крик чайки становился похож на человеческий плач, а плеск волны — на шёпот. Отсюда и название. Корабли, заходившие в Шёпот, часто теряли направление и плутали днями, пока не кончалась вода и провизия. Некоторые возвращались с рассказами о странных огнях, мерцающих в глубине тумана. Другие не возвращались вовсе. — Может, флот Стоика разворошил какое-то гнездо? — предположил Плевака, не отрываясь от крюка. — Может, — согласился Бьярни. — А может, и нет. Только я тебе так скажу: если кипятильники начнут охотиться на людей, а не на рыбу, нам всем туго придётся. Они быстрые, как стрела, и бьют снизу — не увидишь, пока лодка не треснет. Иккинг слушал, постукивая молотом по пробойнику. Звено вышло с третьего удара, и он принялся вставлять новое — разогрел его в горне до вишнёвого свечения, чтобы металл стал пластичным, и аккуратно загнул концы клещами. В ушах стоял звон, но слова рыбака он слышал отчётливо. Следом пришёл охотник с соседнего острова — крепкий, коренастый, с длинным шрамом через всю щёку, который тянулся от виска до подбородка и делал его лицо асимметричным, словно треснувшим. Он принёс погнутый меч — лезвие ушло в сторону, и рукоять сидела криво. — Выправь, — коротко бросил он Плеваке. — Вчера в бою погнул. Дракон попался — Змеевик, матёрый, с гребнем во всю спину. Еле ушёл. Плевака взял меч, повертел в руках, хмыкнул и передал Иккингу. — Нагреешь до красного и выправишь на наковальне. Только не перекали — сталь хрупкая, видишь, как пошла? Это не ковка, это уже перековка. Тут нужен отпуск. Иккинг кивнул, принимая меч. Охотник тем временем сел на скамью рядом с Бьярни и заговорил — громко, не стесняясь: — У нас три атаки за последнюю неделю. Три! Такого не было уже год. Драконы словно с цепи сорвались — жгут, рвут, уносят скот. Вчера унесли два десятка овец и несколько пастухов. Пастухов — прямо с выгона, средь бела дня. Мы не справляемся. Если так пойдёт дальше, к зиме половина деревни вымрет. — Вестей от Стоика нет? — спросил Бьярни. — А ты как думаешь? — Плевака оторвался от работы и посмотрел на него тяжело. — Если бы были вести, мы бы все уже знали. Море молчит. Флот молчит. Но это не значит, что всё плохо. — И не значит, что хорошо, — добавил охотник мрачно. Повисла пауза. Иккинг разогревал меч в горне, слушая, как гудит пламя. В древние времена, о которых рассказывали саги, вести с моря приходили с купцами — те разносили новости от острова к острову, от фьорда к фьорду, и порой известие о победе или гибели добиралось до родичей через месяц, а то и два. Иногда весть приносил не купец, а обломок доски с вырезанным на ней знаком — так помечали свои корабли вожди, и если такую доску прибивало к берегу, это означало только одно: корабль не вернётся. Никогда. Жёны выходили на берег после каждого шторма и вглядывались в море, выискивая среди плавника знакомые очертания — обломок мачты, весло с меткой, кусок обшивки. И если находили — по деревне разносился плач. Сейчас, конечно, было иначе. Купцы ходили чаще, корабли были крепче, а вожди оставляли на берегу гонцов, которые должны были ждать сигнала — дыма с дозорной вышки или огня на скале. Но флот Стоика ушёл в туманы, куда не заходил никто, и гонцы были бесполезны. Там, за архипелагом, не было вышек. Не было сигнальных огней. Не было никого, кто мог бы передать весть. Только море. Только туман. Только тишина. Охотник говорил правду: молчание не сулило ни хорошего, ни плохого. Оно просто значило — неизвестность. И эта неизвестность грызла Иккинга изнутри, как ржавчина грызла железо — не сразу, не вдруг, а медленно, неумолимо, оставляя на душе шероховатый, бурый налёт, который с каждым днём становился всё глубже. Он мог работать, мог слушать разговоры, мог забивать голову чем угодно — но под слоями повседневных забот сидела глухая, ноющая тревога. Она не проходила. И он ничего не мог с ней сделать — только ждать. Как ждали все. Как ждали жёны на берегу, вглядываясь в море. Как ждали старики у очага, перебирая чётки. Как ждал он сам — каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Третьей пришла женщина — жена одного из воинов, ушедших со Стоиком. Иккинг не знал её имени, только видел пару раз в деревне. Она принесла сломанный засов от двери — тяжёлую железную полосу, которая треснула пополам. — Почините, — попросила она тихо. — Муж уплыл с вождём. Уже сколько дней — ни весточки. Дверь без засова, а у меня дети. Боюсь. Плевака взял засов, осмотрел, хмыкнул. — Сделаем. Иккинг, займёшься. Иккинг кивнул, принимая засов. Женщина постояла ещё немного, словно хотела что-то добавить, но не решилась. Затем тихо спросила: — Может, кто слышал что? О флоте? Бьярни отвёл глаза. Охотник покачал головой. Плевака ответил ровно, но в голосе его Иккинг уловил сдерживаемую тяжесть, которая появлялась у него всегда, когда речь заходила о Стоике: — Если бы что-то случилось, мы бы знали. Море большое. Жди. Женщина кивнула и вышла. Иккинг смотрел ей вслед и думал о том, сколько таких женщин сейчас на Олухе — жён, матерей, сестёр, — которые ждут. И никто не может сказать им ничего определённого. Последним пришёл чужак с дальнего острова — высокий, жилистый, с выдубленной ветрами и солью кожей. Он принёс на починку абордажный крюк — старый, с облупившейся краской, с погнутым остриём. Такие крюки использовали для абордажа: цепляли борт вражеского драккара и подтягивали его к своему. Чужак был проездом на Олухе — направлялся на восток, к дальним фьордам. — Слыхали, что на востоке творится? — спросил он, пока Плевака осматривал крюк. — Рассказывай, — буркнул старый кузнец. Чужак сел и заговорил. Его голос был низким, с хрипотцой — видимо, долго молчал в море. — На восточных фьордах война стала ещё более жестокой. Люди выжигают целые гнёзда — с детёнышами, с яйцами, со всем. Драконы мстят — сжигают целые деревни. Там уже не война — резня. Я видел деревню, где от двадцати домов осталось три. Остальные — пепел. И кости. Много костей. Старики говорят, что такого не было со времён их дедов. Если так продолжится, скоро весь архипелаг будет в огне. Он замолчал, и в кузнице повисла тишина. Даже молот Иккинга замер на мгновение. Плевака мрачно смотрел на крюк, вертел его в руках. Затем хмыкнул: — Значит, надо успеть закончить твой крюк, пока драконы не прилетели сюда. Чужак усмехнулся — невесело, криво. Иккинг снова взялся за молот. — А что у вас там с погодой? — спросил Бьярни, переводя разговор в более спокойное русло. — Говорят, на восточных фьордах в этом году лето совсем не наступило. Так и сидят в туманах. — Так и сидят, — подтвердил чужак. — У нас в прошлом месяце снег выпал. В середине лета. Овцы в горах замёрзли, пришлось забивать раньше срока. Старики говорят — боги гневаются. — Боги всегда гневаются, — проворчал Плевака. — Наша работа — не дать им повода для лишнего гнева. А снег... что ж, снег — это не дракон. Снег переживём. — Это точно, — кивнул охотник, потирая шрам на щеке. — Дракон хуже. У меня в прошлом году крыша прохудилась — так я три недели не мог починить: то налёт, то опять налёт. Пока дыру латаешь, они уже новую прожгли. Жена говорила — бросай, мол, охоту, иди в кузнецы. А я что? Я только мечи гнуть умею, не ковать. — Твой меч я тоже гнул, — напомнил Плевака. — Дважды. Может, тебе действительно в кузнецы? Охотник усмехнулся, но ничего не ответил. Бьярни, пользуясь паузой, заговорил о своём: — А я вчера сеть новую ставил. Жена плела всю зиму — хорошая сеть, мелкая, на сельдь. Так вот, ставлю я её у восточного мыса, а там — вы не поверите — морская звезда. Огромная, с добрую тарелку. И цвет — не красный, а фиолетовый, как синяк. Я таких сроду не видел. Может, с юга принесло течением? — Может, и принесло, — отозвался чужак. — У нас на острове в прошлом году находили ракушки с жемчугом. Мелкий жемчуг, негодный для продажи, но сам факт. Откуда? Никто не знает. Море — оно как старый сундук: никогда не угадаешь, что выбросит на берег в следующий раз. — Выбросило бы нам пару бочонков эля, — хмыкнул Плевака. — А то у нас с прошлого месяца сухой закон. Стоик перед походом запретил варить — сказал, зерно нужно для флота, а не для пойла. Теперь сидим на воде. Вода — это, конечно, полезно, но эль был лучше. — У нас тоже запретили, — вздохнул охотник. — Но мы всё равно варим. Тайком. По ночам. Жена говорит — когда драконы сожгут амбар, первым делом сгорит самогонный аппарат. А я говорю — значит, надо ставить аппарат подальше от амбара. Все негромко рассмеялись — устало, невесело, но искренне. Даже Иккинг, не отрываясь от засова, позволил себе слабую улыбку. Посетители разошлись ближе к вечеру. Бьярни ушёл первым, забрав починенную цепь. Охотник — следующим, с выправленным мечом. Женщина с засовом ушла ещё раньше, поблагодарив кивком. Чужак задержался дольше всех — ждал, пока Плевака закончит с крюком. Получив свою вещь обратно, он кивнул на прощание и вышел в сгущающиеся сумерки. Плевака вытер руки, хмыкнул и сказал: — Я в доки. Проверить драккары. Закроешь кузницу сам. И ушёл, тяжело ступая по утоптанной земле. Его фигура растворилась в вечернем полумраке, и Иккинг остался один. Вот теперь можно было работать по-настоящему. Он достал из-под верстака все заготовки, что прятал весь день, и разложил их перед собой. Ленчик — деревянную основу седла, выгнутую по форме драконьего хребта, — он вырезал ещё вчера, тайком, когда Плевака уходил проверять частокол. Нагрудный ремень и подхвостный ремень, вырезанные из старой сыромятной кожи, были уже подогнаны по длине. Пряжки, отлитые из переплавленного замка, — отполированы. Теперь нужно было всё собрать. Он работал быстро и сосредоточенно, не отвлекаясь. Кожаные ремни он пробивал шилом, стараясь не порвать волокна, и скреплял медными заклёпками — не железными, потому что железо ржавеет от морской соли, а медь держится долго. Ленчик он обтянул овчиной — старой, свалявшейся, взятой из дома, — и закрепил её по краям тонким кожаным шнуром. Стремена он сделал из кожаных петель на коротких подвесах, отрегулировав длину так, чтобы ноги не болтались, но и не были прижаты слишком туго. Последним он приладил подхвостный ремень — тот, что должен был охватывать круп дракона позади крыльев, — и затянул пряжку. Готово. Иккинг провёл ладонью по кожаной обшивке, проверяя, не топорщится ли где, не давит ли. Всё сидело ровно. Седло было грубым, неказистым на вид — ни резьбы, ни украшений, ни краски, — но оно было прочным. Он знал это. Он сделал его сам. За окнами сгустились сумерки. Кузница опустела.

***

Иккинг спустился в каньон, когда небо над скалами ещё только начинало сереть, обещая скорый рассвет. На плече он нёс седло — тяжёлое, неудобное, завёрнутое в мешковину, — и внутри у него всё дрожало от предвкушения. Сегодня. Сегодня они попробуют снова. Сегодня у него есть седло. Сегодня всё будет иначе. Беззубик спал на выжженной земле — участке у дальней стены каньона, который Иккинг заметил ещё в первый день после возвращения дракона. Земля здесь была чёрной, спёкшейся, кое-где поблёскивала стеклянистыми каплями оплавленного песка. Видимо, Беззубик сам выжег это место, устроив себе что-то вроде логова: драконья слюна, смешанная с пламенем, превращала песок в подобие вулканического стекла, и это ложе хранило тепло лучше любого камня. Дракон лежал, свернувшись клубком, хвост обвивал тело, крылья были плотно сложены, а дыхание оставалось ровным и глубоким. Даже когда Иккинг спрыгнул с верёвки на камни, он не проснулся. Иккинг опустил седло на плоский валун, подошёл к дракону и опустился рядом на корточки. Осторожно, едва касаясь, положил руку на тёплую чешую загривка и тихо, почти шёпотом, произнёс: — Доброе утро. Беззубик медленно приоткрыл один глаз. Зеленовато-жёлтый, светящийся в предрассветном сумраке, он смотрел на Иккинга с выражением: «Я сплю. Чего тебе?» Затем дракон зевнул — широко, демонстрируя беззубую пасть во всей её розовой, беззащитной красе, — и снова закрыл глаз. Иккинг улыбнулся. Но ждать он не мог. Слишком уж распирало его изнутри. Он подтащил седло ближе, развернул мешковину — ткань упала на камни, открывая грубую, но прочную конструкцию, — и водрузил седло прямо перед драконьей мордой. — Смотри! — выпалил он, и голос его зазвенел от радости. — Я сделал. Седло. Для тебя. Чтобы летать. Вместе. Понимаешь? Беззубик открыл оба глаза. Медленно перевёл взгляд с Иккинга на седло. Снова на Иккинга. Снова на седло. Его ушные пластины, ещё полусонные, приподнялись и чуть наклонились вперёд — жест, который Иккинг уже научился расшифровывать. Глубочайший, практически человеческий скепсис. «И это ты называешь седлом?» — Здесь всё продумано, — затараторил Иккинг, воодушевлённо указывая на детали. — Вот это ленчик — деревянная основа, выгнутая по форме твоего хребта. Я три вечера вырезал, пока угадал кривизну. Вот нагрудный ремень — он проходит под основанием шеи и фиксируется пряжкой, видишь? А вот подхвостный — он охватывает круп позади крыльев, чтобы седло не сползало вперёд при пикировании. А вот стремена — кожаные петли на коротких подвесах, в них можно упираться ногами. Я всё рассчитал. Даже овчину подложил, чтобы не натирало чешую. Ну? Что скажешь? Беззубик поднял голову и обнюхал седло. Неспешно. С подозрением. Его ноздри раздувались, втягивая незнакомый запах сыромятной кожи, овчины и металлических пряжек. Он фыркнул — коротко, отрывисто, — и посмотрел на Иккинга с выражением... Ну, которое невозможно было истолковать иначе как: «Ты серьёзно? Ты хочешь надеть это на меня?» Иккинг, не унимаясь, подхватил седло и сделал шаг к дракону. Беззубик фыркнул громче и отстранился. Не агрессивно — никакого рыка, никаких прижатых ушных пластин, — но достаточно недвусмысленно. «Я ещё не решил, нравится ли мне эта штука». — Да ладно тебе, — Иккинг сделал ещё шаг. — Ты даже не попробовал. Беззубик встал. Окончательно проснувшись, он отряхнулся — чешуя зашуршала, как сухие листья, — и отошёл на несколько шагов. Иккинг замер с седлом в руках. Потом, сообразив, двинулся за драконом. Беззубик отошёл ещё. Иккинг — за ним. Беззубик обогнул озерцо и остановился у воды, глядя на человека через плечо. «Ну давай, догони». Иккинг вздохнул, перехватил седло поудобнее и побежал. Начались догонялки. Беззубик отскочил в сторону — легко, играючи, перемахнув через плоский валун, — и припал на передние лапы. Хвост его заходил ходуном, ушные пластины встали торчком, а глаза сделались большими, круглыми, полными озорства. Классическая игровая стойка. «Ну же, человек! Попробуй поймать меня!» Иккинг, спотыкаясь о камни и прижимая седло к груди, рванулся за ним. Беззубик увернулся в последний момент — Иккинг пролетел мимо, едва не рухнув в озерцо. Седло выскользнуло из рук и покатилось по камням. Иккинг, чертыхаясь, подобрал его и снова бросился в погоню. Они кружили по каньону. Беззубик перепрыгивал с камня на камень, перелетал через валуны, нырял под низко свисающие ветки — что упали в каньон сверху, — и каждый раз, когда Иккинг настигал его, ускользал в последний момент. Для дракона это была игра — весёлая, азартная, полная беззаботного веселья. Для Иккинга — упрямая, отчаянная погоня. Он потратил три дня на это седло. Он не собирался отступать. — Стой! — крикнул он, перепрыгивая через очередной валун. — Ты даже не дал мне шанса! Просто постой спокойно одну секунду! Одну! Беззубик, разумеется, не остановился. Он издал короткий, ликующий звук — что-то среднее между урчанием и смехом, — и снова отскочил. Иккинг, запыхавшись, прислонился к скале. Седло висело у него в руках, волосы прилипли ко лбу, туника промокла от пота. Он тяжело дышал, но на губах его играла улыбка — усталая, но счастливая. — Ты... — он перевёл дыхание, — ты лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь. Даже когда ты водишь меня кругами по каньону, как глупого щенка. Беззубик, наигравшись, подошёл к нему сам. Без принуждения, без уговоров. Просто подошёл и ткнулся носом в плечо — тёплым, влажным, пахнущим рыбой и озерцом. Иккинг поднял руку и потрепал его по загривку. Дракон заурчал. — Ну что, — прошептал Иккинг, всё ещё тяжело дыша, — давай попробуем? Он поднял седло. Беззубик посмотрел на него — на этот раз без скепсиса, без игривости, просто спокойно, — и не отошёл. Позволил. Иккинг, стараясь не дышать от волнения, закрепил ремни: сначала нагрудный, пропустив его под основанием шеи, потом подхвостный, охвативший круп позади крыльев. Проверил пряжки. Подтянул стремена. Седло сидело ровно, не сползало, не давило. Оно — работало. Иккинг отступил на шаг и оглядел дело своих рук. Дракон в седле. Беззубик в седле. Его дракон. Его седло. Он улыбнулся — широко, счастливо. И тут же осёкся: его дракон? Можно ли так говорить? Можно ли называть Беззубика своим? Он не ловил его, не приручал, не сажал на цепь. Дракон сам пришёл к нему. Сам вернулся. Сам позволил надеть седло — после всех догонялок, фырканья и скептических взглядов. Если кто-то здесь и был чьим-то, то, наверное, наоборот: это Беззубик выбрал Иккинга. Но дракон пришёл. Дракон остался. Дракон ждал. И если называть это своим, то не по праву силы или собственности, а по какому-то иному, невысказанному, но оттого не менее настоящему праву. Наверное, можно. Наверное, так и говорят. Его дракон. Да. Его.

***

Иккинг вставил ноги в стремена, упёрся коленями в бока дракона, подтянул нагрудный ремень — туго, но не настолько, чтобы мешать дыханию, — и взялся за переднюю луку ленчика. Пальцы сжали обтянутое кожей дерево. Сердце колотилось где-то в горле. Прошлый ночной полёт был ничем — несколько минут в темноте, почти вслепую. Сейчас всё иначе. Сейчас у него седло. Сейчас — день. Сейчас — по-настоящему. — Давай, — прошептал он. И Беззубик взлетел. Взлёт был резким, стремительным — дракон оттолкнулся от камней всеми четырьмя лапами, и его крылья с глухим хлопком рассекли воздух. Иккинга вдавило в седло. На мгновение он перестал чувствовать собственный вес, а затем — рывок, и каньон провалился вниз. Они поднимались вертикально, как стрела, пущенная из лука, и ветер свистел в ушах, выбивая слёзы из глаз. Иккинг прижался к драконьей шее, обхватив её руками поверх ремней, и чувствовал, как под чешуёй перекатываются тугие мышцы — живые, горячие, работающие с точностью хорошо смазанного механизма. А потом они вылетели из каньона, и мир распахнулся. Олух лежал внизу, как на ладони. Деревня — скопление крошечных крыш и частоколов. Кузница под навесом, откуда поднимался тонкий дымок. Дозорная вышка на скале, где вчера Плевака рассказывал истории. Бухта с тремя оставшимися драккарами. Лес, через который Иккинг ходил к каньону, — сейчас он казался просто зелёным пятном. Всё было маленьким, неважным, далёким. И он был там, наверху, и ветер обтекал его лицо, и дракон под ним дышал ровно и глубоко, и впервые в жизни Иккинг чувствовал себя не лишним, не чужим, не ошибкой природы — а частью чего-то большего. Чего-то правильного. Но вскоре он понял: он не просто пассажир. Его вес, его движения влияли на полёт. Когда он наклонялся влево, Беззубик чуть кренился в ту же сторону, поправляя курс. Когда он сжимал колени, дракон замедлялся — видимо, воспринимал это как сигнал. Когда он, пытаясь удержаться, хватался за шею слишком сильно, Беззубик издавал короткий, недовольный звук и мотал головой: «Не мешай». Иккинг осознал: он должен координировать движения с драконом, иначе просто путается под крыльями. Они должны быть единым целым — не всадник и скакун, а два существа, движущиеся синхронно. Он начал учиться прямо в воздухе, на лету, методом проб и ошибок. Ослабил хватку — дракон выровнялся. Подался вперёд — дракон ускорился. Откинулся назад — дракон замедлился. Это было похоже на настройку сложного механизма, только механизм был живым, тёплым и терпеливым. Они летели к окраинам Олуха, туда, где из моря вздымались Пальцы Тролля. Иккинг видел их раньше только с палубы драккара, и то издалека — рыбаки избегали этих мест. Высокие, узкие кекуры, источенные ветрами и волнами за тысячи зим, стояли в воде, как окаменевшие стражи древнего чертога. Некоторые достигали высоты в несколько десятков метров и были так круты, что на их вершинах не росло ничего, кроме мха и лишайника. Другие, пониже, соединялись подводными рифами, и прибой грохотал между ними, вздымая тучи брызг. Местные говорили, что в этих скалах когда-то жил тролль — огромный, как гора, и злой, как само море, — и что после его смерти пальцы окаменели и остались здесь навсегда. Иккинг никогда не верил в троллей. Но сейчас, пролетая между скалами, он понимал, почему люди придумали эту легенду. Вблизи Пальцы Тролля выглядели так, словно вот-вот оживут и сомкнутся вокруг него. Ветер свистел в ушах, скалы мелькали слева и справа. Иккинг учился управлять: наклонялся влево — и Беззубик уходил в левый вираж, огибая каменный шпиль. Подавался вправо — и дракон скользил вправо, лавируя между башнями. Это было похоже на танец. Или на бой. Или на то и другое сразу. Иккинг чувствовал, как дракон под ним работает, и старался не мешать, а помогать — быть не грузом, а частью. А потом Беззубик решил, видимо, впечатлить его. Без предупреждения он заложил крутой вираж и вошёл в мёртвую петлю. Иккинг не успел ни вскрикнуть, ни испугаться — он просто почувствовал, как невидимая рука вдавливает его в седло. Перегрузка навалилась на плечи, на грудь, на бёдра — тяжесть, какой он никогда не испытывал. Он вцепился в переднюю луку обеими руками. Перед глазами всё поплыло: небо, море, скалы, снова небо, снова море — мир перевернулся, и на долю секунды он висел вниз головой, глядя на облака, которые были под ним, а море — над ним. Это было невозможно. Этого не могло быть. Но это было. Воздух вырвался из лёгких вместе с коротким, сдавленным криком — не страха, а чистого, животного восторга, смешанного с ужасом. Он чувствовал, как драконье тело под ним напрягается, как мышцы работают, удерживая их на траектории, как крылья рассекают воздух с той же лёгкостью, с какой нож рассекает масло. Затем петля закончилась, и они вышли в горизонтальный полёт. Иккинг судорожно глотал воздух, и сердце его колотилось где-то в висках, и руки дрожали, сжимая ленчик, но он улыбался — безумно, счастливо, как человек, который только что пережил то, чего не испытывал ни один викинг до него. Ни один. Во всей истории Олуха. Во всех сагах, вместе взятых. Беззубик не дал ему опомниться. Он взмыл вертикально вверх, пронзая облака. Иккинг прижался к его шее, чувствуя, как холодная влага оседает на лице, на одежде, на ремнях седла. А после облака кончились. Они вылетели над облаками. Здесь было тихо. Солнечно. Белое море простиралось внизу до самого горизонта, и над ним сияло небо — глубокое, синее, бесконечное. Иккинг, всё ещё дрожащий после петли, замер. Он никогда не видел ничего подобного. Облака под ними лежали, как снежная равнина, и в этой равнине отражалось солнце, и казалось, что мир состоит только из света и тишины. Где-то далеко внизу — море, остров, деревня, люди, война. А здесь — только они вдвоём. И тишина. И покой. Снова. Беззубик начал снижаться. Он выбрал для посадки один из кекуров — что пошире, с плоской вершиной, покрытой травой. Но посадка вышла неудачной. Дракон, видимо, ещё не привык к весу седла и всадника, а встречный порыв ветра сбил траекторию. Он коснулся земли лапами, но инерция оказалась слишком велика. Иккинг почувствовал, как его подбрасывает в седле, а затем — как тело перестаёт подчиняться законам равновесия. Он перевалился через голову Беззубика. Кубарем покатился по траве, пересчитывая рёбрами каждый камешек, каждую неровность, и наконец замер, раскинув руки и глядя в небо. Небо было удивительным — необъятным, глубоким, синим, как глаз Одина, и по нему медленно плыли редкие облака, подсвеченные утренним солнцем. Где-то там, за этой синевой, если верить старым сагам, лежал Асгард — чертог богов, сложенный из золота и света, куда не ступала нога смертного. А где-то ещё дальше, за пределами девяти миров, раскинулась Гиннунгагап — Великая Пустота, из которой когда-то родился весь мир, и лёд, и пламя, и первые боги. И он, Иккинг, лежал сейчас на вершине кекура, раскинув руки, и смотрел в это самое небо, которое видело рождение миров и которое сейчас смотрело на него в ответ — спокойно, равнодушно, вечно. Он чувствовал себя крошечным, как песчинка, и одновременно огромным, как само мироздание. Потому что он только что летел. По-настоящему. И небо приняло его. — Надо добавить нагрудный ремень с перекрестьем, — произнёс он вслух, тяжело дыша. — И упор для коленей. И, может быть, что-то вроде поясного крепления. Обязательно поясное крепление. Чтобы в следующий раз не лететь через голову, как куль с мукой. Иккинг поднялся с земли, отряхнул траву с туники — и застыл. Беззубик тёрся о траву под собой. Буквально. Он лежал на боку, вытянув шею, и тёрся чешуёй о невысокие растения с мелкими серебристо-зелёными листьями, которые ковром покрывали верхушку кекура. Его глаза были полузакрыты, ушные пластины обмякли, из горла доносилось низкое, блаженное урчание — такое, какого Иккинг ещё никогда не слышал. Это было урчание наслаждения. Чистого, беспримесного, животного наслаждения, перед которым меркли все остальные звуки. Иккинг пригляделся к растениям. Мелкие, стелющиеся, с серебристым отливом на листьях, они ничем не напоминали обычную мяту — ни огородную, ни лесную. И всё же это была она. Драконья мята. О той рассказывали в легендах. Считалось, что она растёт только на высоких морских скалах, куда не могут добраться ни люди, ни звери — только драконы, для которых нет недоступных мест. Никто из викингов никогда не видел её — во всяком случае, никто из тех, кому можно было верить. Предания говорили, что драконы любят её больше всего на свете, что они способны чуять её запах за много миль и что ради неё они готовы лететь через шторм, через туман, через огонь. Иккинг всегда думал, что это сказка. Очередная байка, которой старики развлекают детей у очага. Оказалось — правда. Он наклонился, сорвал несколько листиков и поднёс к лицу. Запах был резким, пряным, с нотками мускуса и чего-то отдалённо похожего на вереск — но сильнее, гуще, насыщеннее. От одного вдоха голова слегка закружилась. Беззубик приоткрыл глаз и посмотрел на него. «Не тронь, это моё». Иккинг усмехнулся, положил листики обратно на траву и сел рядом, глядя на море с вершины скалы. Внизу плескался прибой. Вокруг — бескрайний горизонт. Беззубик, накатавшись в траве, лежал рядом и блаженно урчал, и в этом урчании была вся правда мира. Иккинг думал о том, что легенды не врут. Драконья мята существует. Он только что видел это своими глазами. Список вещей, в которые он верил, но которые оказались правдой, пополнился ещё одним пунктом. Может быть, и остальное — правда. Драконы, способные принимать человеческий облик, Скрытый Мир, который где-то существует... Может быть, всё — правда.