il mio agnello innocente

Подиум сиял в лучах заходящего солнца, и три фигуры на его ступенях казались высеченными из золота. Кими стоял на верхней, с кубком в руках, и ветер трепал его влажные после шампанского кудри. Журналисты уже выстроились перед барьерами, и их микрофоны, как голодные клювы, тянулись к победителям. Первые вопросы были стандартными — о стратегии, о шинах, о повороте «Мирабо», — и Кими отвечал на них ровным, почти механическим голосом. Но потом одна из журналисток, молодая брюнетка с острым взглядом, подалась вперёд и задала вопрос, которого он ждал и боялся одновременно: — Кими, это был фантастический уик-энд для вас. Но весь паддок говорит о таинственной коаспвице, которая сопровождала вас сегодня. Она — ваша девушка? Расскажите о ней. Рядом Джордж напрягся, как струна. Его пальцы, сжимавшие бутылку с водой, побелели. Он бросил быстрый взгляд на напарника и затаил дыхание. Кими выдержал паузу. Его лицо оставалось непроницаемым. Он поднял кубок, словно рассматривая его на свет, и произнёс: — Когда я выиграю чемпионат мира — тогда и поговорим о личной жизни. А пока... я здесь ради гонок. Джордж облегчённо выдохнул. Это был идеальный ответ: вежливый, уклончивый, не дающий ни единой зацепки. Журналистка улыбнулась и отступила, а Рассел мысленно поставил Кими десять баллов за актёрское мастерство. Вопросы продолжались ещё несколько минут: о следующем этапе, о шансах «Мерседес» в Кубке конструкторов, о новой спецификации переднего антикрыла. Кими отвечал, но его взгляд то и дело скользил поверх голов журналистов, выискивая что-то в толпе. Или кого-то. Наконец, когда последний вопрос был задан, троица победителей покинула зону интервью. Их тут же окружили фанаты: мальчишки с программками, девушки с флагами, взрослые мужчины, желавшие пожать руку. Джордж и Льюис оказались в самой гуще — Рассел как раз пытался аккуратно отлепить от себя визжащего мальчика лет восьми, который вцепился ему в руку с криком «Мистер Рассел, подпишите мой шлем!», — а Льюис терпеливо позировал для селфи. Кими воспользовался моментом. Он скользнул в сторону, за барьеры, и, не привлекая внимания, исчез за дверью с табличкой «Только для персонала». Джордж, занятый мальчиком, этого не заметил. Никто не заметил. Коридор был пуст и тих. Шум толпы остался где-то позади, приглушённый бетонными стенами. Кими шёл быстро, не глядя по сторонам, и его шаги гулко отдавались под сводами. Он искал Ландо. Знал, что Норрис должен быть где-то здесь — он видел его на подиуме, в толпе, но не успел перехватить. И вот, за поворотом, возле выхода на парковку, он его нашёл. Ландо стоял, привалившись к стене, и смотрел в телефон. Его лицо было мрачным и усталым. — Норрис, — позвал Кими, подходя ближе. Ландо поднял голову и, увидев его, выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то — облегчение? Тревога? Сложно было сказать. — Антонелли, — произнёс он. — Я надеялся, что ты придёшь. Нам нужно поговорить. Кими взял его под локоть и отвёл в сторону, подальше от случайных ушей. Его хватка была крепкой, но не агрессивной — скорее, умоляющей. — Расскажи мне, — произнёс он тихо, и в его голосе не было угрозы. Только отчаянная, выжженная до дна мольбы. — Расскажи, что ты знаешь. Я должен понять. Ландо кивнул. Он глубоко вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и заговорил. Его голос был ровным, но в нём сквозила та особая, глухая тяжесть, какая бывает у людей, ставших свидетелями чего-то, чего они не хотели видеть. Он рассказал всё. Как вернулся в отель, как поднялся на этаж, где жил Оскар, потому что его наушники разрядились и ему нужно было одолжить зарядку. У Оскара была ужасная привычка не запирать двери — он вечно забывал, и Ландо знал это. Он вошёл без стука. И замер на пороге. В номере горел приглушённый свет. На кровати, раскинувшись, лежала обнажённая девушка — она была без сознания, её волосы разметались по подушке, а на плече и шее алели свежие красные отметины. Оскар стоял над ней с телефоном в руке и делал снимок. Его лицо было сосредоточенным и отвратительно довольным. Он даже не сразу заметил Ландо. Норрис не помнил, как пересёк комнату. Кажется, он что-то крикнул. Кажется, Оскар обернулся и попытался что-то сказать — «Это не то, что ты думаешь» или «Я просто...». Ландо не стал слушать. Его кулак врезался в челюсть Пиастри с такой силой, что тот отлетел к стене и сполз на пол, выронив телефон. Ландо схватил его за ворот и ударил ещё раз — на этот раз в скулу, чувствуя, как костяшки обжигает боль. Он не мог остановиться. Для него это было слишком. Даже для того, кто знал Оскара много лет, кто считал его другом, кто защищал его перед инженерами. Это было запредельно. — Ты... ты понимаешь, что ты наделал? — прохрипел Ландо, всё ещё сжимая ворот его футболки. Оскар сплюнул кровь и вдруг усмехнулся — той самой жуткой, чужой усмешкой, которая так не вязалась с его прежним образом. — Расслабься, — произнёс он, вытирая губы. — Я просто сделал пару снимков. Для убедительности. Сама работа ещё не началась. Я решил сначала закончить с фото, а потом уже заняться... лакомым десертом. Кстати, не хочешь присоединиться? Вдвоём веселее. Ландо ударил его снова. На этот раз без колебаний. Кулак врезался в переносицу, и Оскар, вскрикнув, схватился за лицо. Норрис, тяжело дыша, поднялся и, схватив Пиастри за шкирку, выволок его в коридор, швырнув на пол. Дверь захлопнулась. Ландо остался в номере один — с бесчувственной девушкой на кровати и с дрожащими от адреналина руками. Он подошёл к ней. Осторожно, словно боялся разбудить, хотя она была глубоко без сознания. Её дыхание было ровным, но слабым. Ландо быстро осмотрел номер: её сарафан лежал на стуле. Он поднял его и, стараясь не смотреть на обнажённое тело, одел её. Пальцы его дрожали, и он несколько раз промахивался мимо пуговиц. Потом поднял её на руки — она была лёгкой, как ребёнок, — и вынес из номера. Коридор был пуст. Он донёс её до её собственного номера, положил на кровать, стараясь не разбудить сестру Антонелли. Закончив рассказ, Ландо поднял глаза на Кими. В его взгляде не было ни оправдания, ни гордости — только горечь и усталость. — Она не при чём, Антонелли, — произнёс он твёрдо. — Она была без сознания. Она ничего не знала. И она ничего не сделала. Оскар — чудовище. Но она — жертва. Ты понимаешь? Жертва. Я должен был это остановить раньше.. Должен был понять, что все это слишком далеко зашло, когда Оскар попросил купить эти чертовы подсолнухи... Кими стоял неподвижно. Его лицо было бледным, как мрамор, а в глазах бушевала такая буря, что Ландо невольно отступил. Но он ничего не сказал. Он просто развернулся. Ландо схватил его за руку: — Подожди! Ты куда? Кими вырвал руку и, не оборачиваясь, двинулся прочь. Но Ландо крикнул ему вслед: — Я видел, как она заходила в туалет! Она была бледная, её тошнило. Если ты хочешь найти её — иди туда! Кими замер на полушаге. Его плечи напряглись, спина выпрямилась. А потом он сорвался на бег.

***

— У вас с Антонелли невероятно дурная привычка не брать телефон, — произнёс Шарль, и в его голосе, обычно таком лёгком и насмешливом, сейчас не было ни капли веселья. Он стоял у окна небольшой комнаты отдыха, куда они перенесли Агнессу несколько минут назад, и листал список контактов в своём телефоне, отыскивая нужный номер. — Сначала вы оба забываете телефоны на ужине. Потом ты теряешь его в номере. А он вообще неизвестно где оставляет. И вот результат: когда он нужен, ни до кого не дозвониться. Агнесса сидела на диване, всё ещё дрожа. Её плечи были укутаны в мягкий палантин Александры. Мелкая, неконтролируемая дрожь била тело, и зубы то и дело начинали выбивать предательскую дробь. Она прижималась к Александре, уткнувшись лицом в изгиб её плеча, и чувствовала, как слёзы всё ещё текут по щекам — горячие, беззвучные, неостановимые. Она не рыдала — у неё не было на это сил. Только слёзы, которые текли сами собой, как вода из переполненной чаши. Александра обнимала её крепко, но бережно. Одна рука гладила Агнессу по спине, медленными, успокаивающими кругами, вторая — придерживала за плечо, словно боялась, что подруга рассыплется, если её отпустить. Она не говорила ни слова. Она знала: сейчас слова не нужны. Нужно просто быть рядом. Просто держать. Просто дать выплакаться. Рядом, на корточках, сидела Мэгги. Её лицо было бледным, а в тёмных антонеллиевских глазах стоял страх — тот самый, детский, от которого невозможно спрятаться за бравадой. Она держала в одной руке стакан с холодной водой, а другой — излишне старательно, почти механически — обмахивала Агнессу листом бумаги, вырванным из какого-то журнала, что лежал на столике. Движения её были неровными и слишком быстрыми, но она не останавливалась, словно этот простой жест был единственным, чем она могла помочь. — Ты в порядке, — бормотала Мэгги, и было неясно, кому она это говорит — Агнессе или себе. — Ты в порядке. Всё хорошо. Мы здесь. Мы с тобой. Ты в порядке. Агнесса не отвечала. Она закрыла глаза и позволила себе на мгновение провалиться в темноту под веками. Её всё ещё тошнило. Привкус апельсина во рту сменился горькой желчью, а перед глазами, стоило ей опустить веки, вставало его лицо — Оскара, перекошенное, красное, с той жуткой усмешкой. Его слова всё ещё звенели в ушах, как эхо после взрыва. «Дешёвая подстилка». «Отрахаю как шлюху». «Ты больше ни на что не годна». Она вздрогнула и сильнее прижалась к Александре. Шарль, всё ещё стоявший у окна, наконец нашёл нужный контакт и нажал вызов. Прижал телефон к уху и стал ждать. Гудки. Один. Второй. Третий. Александра подняла на него глаза, и в её взгляде был немой вопрос. Шарль покачал головой: не отвечает. Он сбросил вызов и набрал снова. — Если Тото не ответит, я пойду искать его лично, — сказал он, не оборачиваясь. — И Кими тоже. Но я уверен, что он уже знает. У него нюх на такие вещи. Агнесса вдруг пошевелилась. Она отстранилась от Александры и выпрямилась, хотя тело всё ещё дрожало. — Кими, — прошептала она. — Он не должен... он не должен видеть меня такой. Он подумает... он может подумать... — Он ничего не подумает, — твёрдо перебила Александра. — Он умный мальчик. Иногда слишком горячий, но не глупый. Он поймёт. А если нет — я ему объясню. Лично. Мэгги перестала обмахивать и опустила лист бумаги. Её нижняя губа дрожала, но она держалась. — Я никому не расскажу, — прошептала Мэгги, хотя никто её не спрашивал. — То есть... я уже рассказала Шарлю и Алекс, но больше никому. Кими расскажешь ты сама. Когда захочешь. Я ни слова. Агнесса посмотрела на неё и впервые за долгое время улыбнулась — слабо, уголками губ, но улыбнулась. — Ты очень смелая, Мэгги, — сказала она тихо. — Спасибо. Мэгги залилась краской и, смутившись, снова принялась обмахивать её листом бумаги. На этот раз — медленнее и осторожнее. Шарль тем временем набрал номер в третий раз. И на этот раз ему ответили. Он говорил коротко, рублено, словно передавал сводку с поля боя. Закончив, он опустил телефон и повернулся к женщинам: — Тото в курсе. Он уже ищет Кими. И, кажется, он тоже не в восторге от Оскара. — Он позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Я бы не хотел сейчас быть на месте Пиастри. Агнесса вздрогнула при упоминании этого имени, но ничего не сказала. Александра, заметив это, прижала её крепче и бросила на мужа предостерегающий взгляд. Шарль кивнул, поняв, и замолчал. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как шуршит бумага в руках Мэгги, как тихо всхлипывает Агнесса, как где-то далеко, за стенами, всё ещё гудит затихающий праздник. Победа «Мерседес». Подиум. Шампанское. Но здесь, в этой маленькой комнате, всё это казалось чем-то нереальным, как кадры из чужого фильма. Комнату наполнил звук тяжёлых, быстрых шагов ещё до того, как дверь распахнулась. Агнесса подняла голову, и в тот же миг створка ударилась о стену, явив на пороге Кими. Он был всё ещё в гоночном комбинезоне, спущенном до пояса, с влажными после шампанского кудрями, прилипшими ко лбу. Его грудь вздымалась от быстрого бега, а в тёмных глазах горел тот самый огонь — дикий, необузданный, — но при виде её он на мгновение замер, словно споткнувшись о невидимую преграду. Мэгги сорвалась с места первой. Она метнулась к брату, как маленький снаряд, и вцепилась в него, обхватывая руками. — Кими! — её голос дрожал, а слова сыпались быстро и сбивчиво, словно она боялась, что он не дослушает. — Это не она! Она ни в чём не виновата! Тот противный парень... тот, из «Макларен», с оранжевой машиной... он что-то сделал! Я не знаю что, но она не могла! Она была с нами! Почти всё время! А потом ей стало плохо, и Шарль помог, и... — Тсс, — Кими прижал сестру к себе, обхватывая её ладонью за затылок и притягивая к груди. Его рука легла на её растрёпанные косички, и он поцеловал её в висок — долгим, тёплым поцелуем. — Тсс, мелкая. Всё хорошо. Я знаю. Я всё знаю. — Но ты не... — Я знаю, — повторил он тихо, но твёрдо. — Мне Ландо рассказал. Я в курсе. Всё хорошо. Она не виновата. Ни в чём. Мэгги подняла на него заплаканные глаза и, кажется, впервые за последние полчаса выдохнула. Он погладил её по голове, а потом мягко высвободился из её объятий и сделал шаг вперёд. К Агнессе. Она сидела на диване, всё ещё укутанная в палантин Александры, и смотрела на него. Её глаза, красные от слёз, расширились, а губы задрожали. Она хотела что-то сказать — объяснить, оправдаться, — но слова застряли в горле. Кими преодолел разделявшие их несколько метров в два широких шага и опустился перед ней на колени. Прямо там, на полу комнаты отдыха, перед диваном. Его ладони легли на её лицо, и он заглянул ей в глаза. — Аги, — прошептал он, и в его голосе не было ни ярости, ни ревности, ни тени подозрения. — Я верю тебе. Ты слышишь? Я знаю, что ты ни в чём не виновата. Знаю. Ты не должна оправдываться. Ты не должна ничего объяснять. Я здесь. Я с тобой. И я никуда не уйду. Её лицо сморщилось, и слёзы, которые, казалось, уже закончились, хлынули с новой силой. Она уткнулась лицом в его плечо и зарыдала — глухо, содрогаясь всем телом. — Я... я не помню, — выдавила она сквозь рыдания. — Я ничего не помню. Он что-то подсыпал... в сок... и я... я проснулась утром, и ничего не знала... эти пятна... я думала, это аллергия... я не знала, что он... — Тише, — он гладил её по спине, прижимая к себе так крепко, словно мог заслонить от всего мира. — Тише, agnello mio. Ты не виновата. Ты слышишь? Он за это ответит. Обещаю. За их спинами Александра бесшумно поднялась с кресла и, взяв за плечи Мэгги, и кратко сказав Кими, что сама отвезет ее в отель,повела её к выходу. Шарль, стоявший у двери, бросил последний взгляд на склонённые фигуры и, проходя мимо, негромко обронил: — Для чего Кими вообще телефон нужен? Всё равно никогда не отвечает. — Шарль, — одёрнула его Александра, но уголки её губ дрогнули. — Я серьёзен, — он пожал плечами и вышел, прикрывая за собой дверь. Тихий щелчок замка отрезал комнату от остального мира. Они остались вдвоём. Кими всё ещё стоял на коленях, прижимая Агнессу к груди, и гладил её по волосам. Она плакала, но её рыдания становились тише, спокойнее — как море после шторма, уходящее в отлив. Он не говорил ни слова. Просто был рядом. За окнами Монако зажигались первые вечерние огни, и город, ещё час назад гудящий праздником, постепенно погружался в тихие сумерки. Где-то там, в боксах «Макларен», сидел Оскар, ещё не зная, что его час расплаты уже близок. Он ещё долго сидел с ней, прижимая к груди и чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. Слёзы иссякли, тело обмякло, и она затихла — не уснула, но впала в то особое, отстранённое состояние, когда сознание берёт паузу, отключаясь от реальности. Кими поцеловал её в висок — бережно, как целуют спящего ребёнка, — и, не спрашивая разрешения, поднял на руки. Она не сопротивлялась. Только свернулась в комочек, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и её пальцы слабо сжали ткань его комбинезона. Он вынес её через чёрный выход — тот самый, который приметил ещё во время квалификации. Его красная машина стояла там же, где он её оставил утром, — одинокая, присыпанная пыльцой цветущих деревьев. Кими открыл заднюю дверь и уложил Агнессу на сиденье, подсунув под голову свою куртку, свёрнутую валиком. Она тихо вздохнула и, кажется, наконец начала проваливаться в настоящий, глубокий сон. Он сел за руль, завёл мотор и, прежде чем тронуться, включил спокойную музыку. Неоклассика, фортепиано и струнные. Тихие, обволакивающие звуки заполнили салон, смешиваясь с её ровным дыханием. Автомобиль мягко тронулся и покатил по вечерним улицам Монако. За окнами проплывали пальмы, белые яхты в порту, огни казино, но Кими не смотрел на них. Его взгляд то и дело возвращался к зеркалу заднего вида, где в полумраке угадывался её силуэт. Только когда она окончательно заснула — он понял это по тому, как её дыхание стало глубоким и размеренным, — он позволил себе взять телефон. Экран загорелся, и на нём высветился список пропущенных вызовов. Пять от Шарля. Восемь от Тото. Десять от Джорджа — эти шли один за другим, с интервалом в минуту, и Кими почти услышал в голове голос напарника: «Антонелли, где тебя носит?!» В самом конце списка, когда паника, очевидно, достигла пика, значились три вызова от Кармен. Он выбрал её номер. Не Тото, который будет кричать, не Джорджа, который будет нервничать, и не Шарля, который будет философствовать. Кармен. Самую спокойную. Самую рассудительную. Ту, которая никогда не теряла головы. Гудки прошли, и на том конце ответили почти мгновенно. — Кими, — голос Кармен прозвучал не резко, но с той особенной, сдерживаемой тревогой, которую она умела маскировать лучше всех. — Ты в порядке? — Я в порядке, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая усталая, выжженная нота, которую она сразу узнала. — Она со мной. Мы едем в отель. Кармен... я должен тебе кое-что рассказать. Она молчала ровно секунду, а потом произнесла тоном, не терпящим возражений: — Говори. Я слушаю. И он рассказал. Без предисловий, без эмоций, сухими, рублеными фразами, как отчитывался перед инженерами после практики. Фото. Оскар. То, как она плакала. То, что он чуть не сорвался и не пошёл крушить «Макларен». То, что сдержался. Кармен слушала, не перебивая. Только раз он услышал её тихий, резкий вдох — когда упомянул, что Оскар подсыпал что-то в напиток. Больше ни звука. — Я поняла, — произнесла она, когда он замолчал. — Ты правильно сделал, что позвонил мне. Тото я скажу сама. Джорджу — тоже. Шарль уже в курсе, но я передам, что ты увёз её. Никто не будет вас беспокоить. Ни сегодня. Ни завтра. — Кармен... — Кими, — её голос вдруг стал мягче, теплее, — ты сделал всё правильно. Сейчас главное — она. Остальное — потом. Отдыхай. И дай ей отдохнуть.