il mio agnello innocente

В боксах «Макларен» в этот поздний час было почти пусто. Механики давно разошлись, инженеры закрыли ноутбуки, и только в углу, у монитора с телеметрией, горела одинокая лампа. Её холодный свет выхватывал из темноты два лица: Андреа Стелла, руководитель команды, сидел, откинувшись на спинку стула, и листал распечатки. Перед ним, облокотившись о стол и сжимая в руке бутылку с водой, стоял Оскар Пиастри. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в самих глазах — воспалённых, красных — горел странный, лихорадочный огонь. Андреа вздохнул и отложил распечатки. Он снял очки, потёр переносицу и посмотрел на своего пилота долгим, изучающим взглядом. Стелла был человеком сдержанным и справедливым, он редко повышал голос. Но сейчас в его тоне сквозило разочарование, смешанное с тревогой. — Десятое место в первой практике, — начал он, и голос его прозвучал сухо, как шелест бумаги. — Седьмое — во второй. Это не твой уровень, Оскар. Совсем не твой. Я смотрел телеметрию. Ты опаздывал на торможениях, перекручивал руль и потерял почти полсекунды на выходе из тоннеля. Полсекунды! В Монако это катастрофа. Что происходит? Оскар молчал. Его челюсть была сжата, а пальцы, державшие бутылку, побелели от напряжения. Он не смотрел на руководителя — его взгляд был прикован к экрану, где всё ещё горела таблица результатов. Имя Пиастри болталось где-то внизу. — Твои результаты падают, — продолжал Андреа, и в его голосе прорезалась сталь. — Я не узнаю тебя. Ты всегда был стабилен. Хладнокровен. А теперь... что с тобой? Это из-за Антонелли? При упоминании этого имени Оскар вздрогнул. Он резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное — злость, смешанная с презрением. — Антонелли — не проблема, — произнёс он тихо, но в голосе звенело напряжение. — Я знаю, как его обойти. Я знаю его слабые места. Он слишком агрессивен на первых кругах, он перегревает шины, он рискует там, где не нужно. В гонке он не выдержит. Я жду. Я выжидаю момент. — Ты выжидаешь момент? — Андреа приподнял бровь. — Оскар, ты даже не попал в топ-пять на практике. Ты не можешь ждать момента, если ты даже не в группе лидеров. Антонелли сегодня показал лучшее время. Рассел — второе. Ты был седьмым. Седьмым! И ты говоришь мне, что он не составит тебе конкуренции? — Не составит, — отрезал Оскар, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что Стелла на мгновение опешил. — Потому что перед гонкой он будет думать не о трассе. Он будет думать о ней. Он уже думает только о ней. А я... я буду думать о победе. В комнате повисла тишина, нарушаемая только мерным гулом кондиционера. Андреа смотрел на своего пилота и не узнавал его. Всегда спокойный, всегда рассудительный Оскар Пиастри сейчас выглядел как человек, одержимый идеей. И это пугало Стеллу больше, чем любые цифры на телеметрии. Андреа Стелла не был человеком, которого легко выбить из колеи. Он прошёл через десятки сезонов, через сотни гонок, через тысячи часов телеметрии. Но сейчас, глядя на своего пилота, он чувствовал то редкое, холодное беспокойство, которое появлялось только тогда, когда что-то шло не так на самом глубинном, человеческом уровне. Он отложил распечатки и подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Оскар, — произнёс он медленно, и в его голосе прозвучала та самая интонация, с какой врач спрашивает пациента о симптомах, — что ты задумал? О ком ты говоришь? Я не понимаю. Ты твердишь о какой-то «ней», о том, что Антонелли будет думать не о трассе. Что это значит? Ты говоришь загадками. Оскар усмехнулся. Усмешка вышла кривой, недоброй, совершенно не похожей на его обычную сдержанную улыбку. Он отставил бутылку с водой и скрестил руки на груди, глядя на руководителя сверху вниз. — Это не имеет значения, — ответил он. — Это личное. Но поверь мне, Андреа: к воскресенью Антонелли будет не в форме. Он будет разбит. Растоптан. Он сядет в кокпит и не сможет думать ни о чём, кроме неё. А я... я буду свободен. — Личное? — Стелла нахмурился. — Оскар, мы в Формуле-1. Здесь нет ничего личного, что не влияло бы на гонку. Ты говоришь о девушке Антонелли? О той симпатичной особе, что была на трибуне? Я видел её. Её показывали по трансляции. Что ты задумал? — Ничего противозаконного, — Оскар снова усмехнулся. — Просто небольшая... психологическая атака. Антонелли — горячий. Эмоциональный. Если ударить в его слабое место, он рассыплется. А его слабое место — она. Я просто дам ему понять, что она не так уж и недосягаема. Андреа снял очки и медленно, очень медленно покачал головой. — Послушай меня, Оскар. Я видел многое. Я видел, как гонщики ломались под давлением, как они теряли всё из-за женщин, из-за азарта, из-за алкоголя. Но я никогда не видел, чтобы гонщик специально разрушал чужую жизнь ради победы. Это... это низко. Ты не такой. Я знаю тебя. Ты — чистый талант, ты — будущее «Макларен». Не марай себя. — Я уже замарался, — Оскар резко развернулся и направился к двери. — И мне плевать. Я хочу победить. Любой ценой. Он вышел в коридор, и дверь с тихим шипением закрылась за ним. В боксах было темно и тихо, только аварийные лампы горели вдоль стен. Оскар шёл быстро, не оглядываясь, и его шаги гулко отдавались в пустом помещении. У выхода из боксов, прислонившись к стене, стоял Ландо Норрис. Он был всё ещё в гоночном комбинезоне, спущенном до пояса, и в руке держал банку энергетика. Его лицо, обычно весёлое и беззаботное, сейчас было мрачным. — Оскар, — окликнул он, когда Пиастри проходил мимо. — Подожди. — Некогда, — бросил тот, не замедляя шага. — Я сказал — подожди. — Ландо отлепился от стены и преградил ему путь. — Я слышал часть разговора. Не всё, но достаточно. Ты серьёзно? То, что ты говорил в спортзале — ты правда собираешься это сделать? — А что? — Оскар наконец остановился и посмотрел на напарника. — Ты хочешь меня остановить? — Я хочу, чтобы ты включил голову! — Ландо схватил его за плечо. — Это безумие, Оскар. Она — живой человек. Она не пешка в твоей войне с Антонелли. Ты же не такой. Я знаю тебя. Ты — хороший парень. Что с тобой случилось? Оскар сбросил его руку и, не оборачиваясь, пошёл дальше. — Со мной случился Антонелли, — бросил он через плечо. — Не жди меня. Увидимся на гонке. Ландо остался стоять в пустом коридоре, глядя ему вслед. В груди его разрасталось тяжёлое, липкое чувство тревоги. Он знал, что должен что-то сделать. Но не знал — что.

***

Она вышла из душа, окутанная облаком пара, пахнущего цитрусами и свежестью. Влажные волосы, потемневшие после мытья, тяжёлыми прядями спадали на плечи, оставляя на тонкой ткани сарафана тёмные дорожки. Сарафан был лёгким, небесно-голубым, с тонкими бретельками и подолом, едва доходящим до колена, — она купила его, поддавшись уговорам Александры, и сейчас чувствовала себя в нём удивительно легко. Босиком, с влажными следами на полу, она шагнула в комнату и замерла, услышав голос. — Ты очень красивая! Агнесса вздрогнула и резко обернулась. На диване, поджав под себя ноги, сидела девочка лет двенадцати. У неё были тёмные, почти чёрные волосы, забранные в высокий хвост, и глаза — те самые, знакомые до дрожи: тёмные, с золотыми искорками, как у Кими. Она была одета в простую белую футболку с логотипом «Мерседес» и джинсовые шорты, а на шее болтался пропуск. В руках она держала небольшую дорожную сумку, из которой торчал угол какой-то настольной игры. — Ой, прости! — девочка рассмеялась, заметив испуг на лице Агнессы. — Я не хотела тебя пугать. Кими дал мне ключ-карту и сказал ждать здесь. Я думала, ты знаешь, что я приеду. Я — Мэгги. Сестра Кими. Агнесса прижала руку к груди, пытаясь унять забившееся сердце. — Сестра? — выдохнула она и тут же почувствовала, как напряжение уходит. — О, господи. Прости. Я не знала. Кими не говорил, что ты приедешь. — Он вообще много чего не говорит, — Мэгги закатила глаза с тем самым выражением, которое Агнесса уже видела у Джорджа, когда тот говорил о напарнике. — Я прилетела вчера вечером, хотела сделать сюрприз. Остановилась у маминой подруги, но сегодня решила — всё, хочу познакомиться с тобой. А Кими сказал: «Она в душе, но ты заходи, не стесняйся». Так что я зашла. И не стесняюсь. Ты правда очень красивая. Агнесса залилась краской и машинально пригладила мокрые волосы. — Спасибо. Я... я тоже рада познакомиться. Кими много о тебе рассказывал. Ты учишься в школе? В Милане? — В Болонье, — поправила Мэгги. — В той же школе, где он учился. Только я не гоняю на картах. Я больше по книгам. И по играм. — Она кивнула на сумку. — Я привезла с собой пару настолок. Думала, может, Кими захочет поиграть, но он теперь всё время на трассе. Ску-ко-та. А ты? Ты любишь настольные игры? — Я... — Агнесса замялась. — Честно говоря, я сто лет не играла. В детстве — в «Монополию». И в шахматы с дедушкой. — Шахматы! — глаза Мэгги загорелись. — Я обожаю шахматы. Но Кими в них не умеет. Он говорит, что это слишком медленно. Агнесса рассмеялась. Напряжение, ещё минуту назад державшее её в тисках, ушло. Мэгги оказалась лёгкой, открытой и совершенно не похожей на брата — разве что глазами. Она села на диван рядом с девочкой и вдруг вспомнила: — Ты, наверное, голодная? Когда ты приехала? Ты завтракала? — Я? — Мэгги задумалась. — Я ела в самолёте. Кажется, вчера. — Вчера?! — Агнесса округлила глаза. — Так, всё. Срочно заказываем еду. Что ты любишь? Фрукты? Пирожные? — Всё, — честно ответила Мэгги, и они обе рассмеялись. Через полчаса журнальный столик в номере был заставлен тарелками с виноградом, нарезанным манго, мини-эклерами и двумя чашками горячего шоколада. Мэгги, сидя с ногами на диване, уплетала уже третье пирожное и рассказывала о школе, о подругах, о том, как Кими в детстве пытался научить её водить карт, а она вместо этого въехала в стог сена. — Он тогда кричал: «Мэгги, тормоз! Тормоз!» А я не могла понять, где тормоз. И мы врезались. — Она хихикнула. — Мама потом неделю с ним не разговаривала. А папа смеялся и говорил: «Зато она у нас бесстрашная». — Бесстрашие — это семейная черта, — заметила Агнесса, отпивая шоколад. — О да. Особенно у Кими. Он вообще ничего не боится. Только маму. И ещё, кажется, тебя. — Меня? — Агнесса поперхнулась. — Ну да. Он мне звонил на прошлой неделе. Сказал: «Мэгги, я встретил девушку, она меня ударила, и я, кажется, влюбился». Я сначала подумала, что он шутит. А потом он прислал твоё фото. И я поняла: нет, не шутит. У него было такое лицо... как у щенка, который нашёл косточку. Агнесса закрыла лицо ладонями и тихо застонала. Мэгги расхохоталась. — Не смущайся! Это же мило. Он раньше никогда о девушках так не говорил. А о тебе — только и делает, что говорит. Мне кажется, он даже Джорджу надоел. А Джордж — самый терпеливый человек на свете. — Это правда, — пробормотала Агнесса, всё ещё пряча лицо. Они проговорили до полудня. Кими уехал на трассу давно, ещё затемно, и третья практика должна была начаться только через несколько часов. Мэгги, заметив, что Агнесса не знает, чем себя занять, с энтузиазмом вытащила из сумки настольную игру — «Каркассон». — Это про замки и дороги, — объяснила она, расставляя картонные квадратики. — Тут не нужно строить. Я научу. И они сели играть. Агнесса, сперва путавшаяся в правилах, быстро втянулась. Они выкладывали плитки, спорили из-за полей, воровали друг у друга города, и каждая удачная комбинация сопровождалась радостными возгласами. Мэгги играла азартно, как настоящая сестра гонщика, но без злобы — она искренне радовалась, когда у Агнессы получалось, и стонала, когда её собственная стратегия рушилась. — Всё, ты выиграла, — объявила Мэгги, когда последняя плитка легла на стол. — Честно. Я не поддавалась. — Я видела, — улыбнулась Агнесса. — Ты очень хорошо играешь. — Спасибо. Ты тоже. — Мэгги откинулась на диване и вдруг, став серьёзной, спросила: — Агнесса, можно вопрос? Личный. — Да, конечно. — Ты правда его любишь? Кими? Не потому, что он гонщик, не потому, что он Кими Антонелли, а... просто? Агнесса на мгновение замерла. Потом отложила карточку, которую вертела в руках, и посмотрела Мэгги прямо в глаза. — Правда, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я полюбила его раньше, чем узнала, кто он такой. Он появился на балконе, под луной, и сказал какую-то глупость про то, что луна померкла на моём фоне. И я подумала: «Какой невыносимый тип». А потом... — она улыбнулась, — ...потом я поняла, что не могу без него.. Мэгги долго смотрела на неё, а потом улыбнулась. — Хорошо, — сказала она. — Я просто хотела убедиться. Кими — он снаружи наглый, но внутри... он хрупкий. Как яйцо. Его легко разбить. А ты... ты, кажется, его бережёшь. Я рада. Она снова стала обычной двенадцатилетней девочкой — схватила с тарелки последнее пирожное и, надкусывая, добавила: — Кстати, если хочешь, после практики можем доиграть. Я ещё «Колонизаторов» привезла. — Договорились, — Агнесса рассмеялась и, сама того не ожидая, обняла Мэгги. Та замерла на мгновение, а потом обняла в ответ — крепко, по-детски. Прошло несколько часов, Мэгги сидела на диване, поджав под себя ноги, и нервно теребила край футболки. Её обычная уверенность, с которой она час назад расставляла картонные квадратики «Каркассона», куда-то испарилась. Она смотрела на Агнессу, и в её тёмных глазах — тех самых, антонеллиевских, с золотыми искорками — плескалась тревога. — Я никогда не была в их компании, — призналась она тихо. — Ну, в компании этих девушек. Александры, Кармен. Они такие... взрослые. Красивые. Уверенные. Их показывают по телевизору. А я просто сестра. Я всегда сидела в другой зоне, с семьёй. А тут... это другое. Агнесса опустилась рядом и взяла её за руку. Ладонь Мэгги была прохладной и чуть влажной. — Знаешь, — произнесла она, и голос её прозвучал мягко и спокойно, — я тоже боялась. Вчера, когда я впервые оказалась в паддоке, я думала, что у меня сердце выпрыгнет из груди. Все эти камеры, журналисты, взгляды. Но Александра и Кармен — они хорошие. Они приняли меня, хотя я никто. — Ты не никто, — возразила Мэгги. — Ты — девушка Кими. Это уже... это уже статус. А я — просто сестра. Меня никто не знает. И, честно говоря, я не уверена, что хочу, чтобы знали. — Тогда мы будем держаться вместе, — Агнесса чуть сжала её пальцы. Мэгги слабо улыбнулась, но в её глазах всё ещё читалось сомнение. И тут, словно по заказу, завибрировал телефон Агнессы. Она бросила взгляд на экран: Кими. Видеозвонок. — Ответь, — кивнула Мэгги. Агнесса провела пальцем по экрану, и на нём возникло лицо Кими. Он был уже в гоночном комбинезоне, спущенном до пояса, и в наушниках, сдвинутых на шею. За его спиной мелькали механики и бок его болида. Он явно звонил из боксов, украдкой, пользуясь короткой паузой. — Ciao, bellezza, — выпалил он и тут же заметил сестру, маячившую за плечом Агнессы. — О, Мэгги! Ты уже здесь. Отлично. Слушай, у меня буквально две минуты — Тото сказал, что если я опоздаю, он лично привяжет меня к колесу. Но я хотел сказать тебе кое-что. — Что? — Мэгги подалась вперёд, вглядываясь в экран. — Всё будет хорошо, — произнёс Кими, и его голос, обычно полный наглых шуток, сейчас прозвучал на удивление серьёзно. — Ты идёшь не одна. Ты идёшь с Агнессой. А она уже пережила свой первый день под камерами и выжила. Даже без синяков. Ну, почти. — Кими! — Агнесса возмутилась, но он уже продолжал: — И ещё: Александра и Кармен — нормальные. Они не кусаются. По крайней мере, до первой бутылки просекко. Просто будь собой. Ты — моя сестра. Этого достаточно. Поняла? Мэгги кивнула, и на её губах наконец расцвела робкая улыбка. — Ладно, мне пора, — Кими бросил взгляд куда-то в сторону, и Агнесса услышала далёкий голос Тото. — Всё, целую. Обеих. Агнесса, присмотри за ней. Она, конечно, бесстрашная, но камеры — это страшнее, чем стог сена. Экран погас. Мэгги выдохнула и повернулась к Агнессе. — Ты была права. Он правда изменился. Раньше он бы сказал: «Мэгги, не будь ребёнком». А теперь... — она запнулась, подбирая слово, — ...теперь он как старший брат. По-настоящему. Это ты на него так влияешь, — добавила она тихо. Агнесса ничего не ответила, только улыбнулась и сжала её руку крепче. Час спустя они встретились с Александрой и Кармен у входа в VIP-зону. Александра, как всегда, была в элегантном — сегодня она выбрала кремовый брючный костюм и огромные солнцезащитные очки. Кармен держалась рядом, в лёгком платье цвета фуксии. Они обе, заметив Мэгги, синхронно улыбнулись. — А вот и наша команда пополняется, — объявила Александра, окидывая девочку одобрительным взглядом. — Мэгги, да? Я слышала о тебе. Ты играешь в шахматы? — Играю, — кивнула Мэгги. — Отлично. Шахматы — это как гонка. Только без шума. И без Тото, который кричит в наушник. Кармен рассмеялась и легонько подтолкнула Александру в плечо: — Не пугай ребёнка. Мэгги, не слушай её. Она только снаружи строгая. Внутри — зефир. — Я не зефир, — возмутилась Александра, но без настоящей злости. — Я... тирамису. Сложная и многослойная. Они вчетвером направились к трибунам. Путь лежал через паддок, и Агнесса, едва ступив на открытое пространство, почувствовала знакомое напряжение. Камеры. Везде. Объективы, как дула невидимых ружей, нацеливались на них со всех сторон. Она инстинктивно придвинулась ближе к Мэгги, и девочка, заметив это, сама взяла её за руку. — Улыбайтесь, — процедила Александра уголком рта. — Вы не на допросе. Вы на празднике. — Я улыбаюсь, — пробормотала Агнесса, хотя на самом деле её губы лишь слегка дрогнули. — Это не улыбка, это гримаса, — констатировала Кармен. — Но для первого раза сойдёт. Мэгги, кстати, отлично держится. Мэгги действительно выглядела на удивление спокойной. Её глаза, устремлённые вперёд, не бегали по сторонам, а подбородок был чуть приподнят. Она напоминала брата в те моменты, когда он сидел в кокпите перед стартом: собранная, сосредоточенная. Только пальцы, сжимавшие ладонь Агнессы, выдавали волнение. Журналисты, толпившиеся у барьеров, оживились. Один из операторов навёл камеру прямо на них, и Агнесса услышала, как комментатор, тот самый Рик, разразился новой тирадой: — Друзья, мы снова видим нашу загадочную красавицу в лимонном! О, простите, сегодня она в голубом. И она не одна! С ней — юная особа, которая, если я не ошибаюсь, является сестрой Кими Антонелли. Посмотрите, как они держатся за руки! Это определённо подтверждает наши догадки: таинственная красавица — девушка Антонелли. И, судя по тому, как тепло они общаются с Александрой Леклер и Кармен Рассел, она уже принята в «семью». — Да, Том, — подхватил второй комментатор, — можно сказать, что у нас больше нет сомнений. Кими Антонелли, похоже, нашёл свою тифози номер один. И, надо признать, у него отличный вкус. Агнесса залилась краской, но продолжала идти, не опуская головы. Мэгги рядом с ней тихо фыркнула: — «Тифози номер один». Как будто ты — футбольный фанат. Третья практика началась, когда солнце над Монако уже перевалило зенит и начало медленно клониться к западу, заливая трассу расплавленным золотом. Тени от трибун стали длиннее, но жара не спадала: асфальт плавился, и температура полотна достигала почти пятидесяти двух градусов. Команды выкатили болиды на последнюю свободную сессию перед квалификацией, и напряжение в воздухе можно было резать ножом. Это был последний шанс проверить настройки, последний шанс ошибиться без последствий — и последний шанс запугать соперников. Мэгги сидела между Агнессой и Кармен, и её пальцы нервно теребили край пропуска. Она уже освоилась на трибуне, но каждый раз, когда камера выхватывала её лицо, она вздрагивала, как от удара током. Агнесса, заметив это, тихо накрыла её ладонь своей. — Всё хорошо, — прошептала она. — Они просто снимают. — Я знаю, — Мэгги слабо улыбнулась. — Просто... я не привыкла. Кими всегда был звездой, а я — той, кто стоит в сторонке. А теперь я здесь, с вами, и меня показывают по телевизору. Это странно. — Привыкай, — вставила Александра, не отрывая глаз от трассы. — Если ты сестра Антонелли и подруга Агнессы, камеры будут преследовать тебя везде. Лучше научиться получать от этого удовольствие. — Или хотя бы делать вид, — добавила Кармен. На трассе тем временем загорелись красные огни, и двадцать моторов взревели, как стая голодных хищников. Болиды сорвались с места, и Агнесса невольно затаила дыхание. Кими стартовал четвёртым, Шарль — пятым, Джордж — шестым. А Оскар Пиастри, чей оранжевый «Макларен» она научилась узнавать безошибочно, — восьмым. С первых же кругов стало ясно, что Оскар нервничает. Его машина виляла на торможениях, он слишком поздно переключал передачи и дважды едва не коснулся барьера. Агнесса, сама того не желая, следила за его болидом с каким-то болезненным любопытством. Она помнила букет подсолнухов. Помнила, как Кими, обессиленный, рухнул на кровать, даже не сняв обуви. И помнила своё решение: не говорить ему. Не сейчас. Не перед гонкой. Но Оскар был там, на трассе, и его нервозность была заметна даже ей — человеку, который ещё неделю назад не отличал «Феррари» от «Макларена». На пятом круге Оскар допустил первую серьёзную ошибку. Выходя из «Мирабо», он слишком резко нажал на газ, и его болид занесло. Заднее колесо чиркнуло по барьеру, оставив на оранжевом корпусе длинную чёрную полосу, но, к счастью, машина не получила критических повреждений. Однако стюарды заметили инцидент и вывесили предупреждение: жёлтый флаг в секторе. — Что он творит? — пробормотала Александра. — Это же элементарный поворот. Даже я бы прошла его чище. — Он нервничает, — сказала Кармен, вглядываясь в экран. — Посмотри на его телеметрию. Он на две десятые медленнее, чем вчера. Агнесса промолчала. Она знала, почему Оскар нервничает. Или, по крайней мере, догадывалась. На восьмом круге нервы Пиастри сдали окончательно. В «Нувель Шикан» он попытался обойти «Ред Булл» по внутренней траектории, но не рассчитал скорость и срезал поворот, проехав прямо через поребрик. Болид подпрыгнул, днище скрежетнуло по асфальту, и облако искр брызнуло из-под колёс. Стюарды немедленно вывесили сообщение: «Пиастри — штраф пять секунд за нарушение границ трассы». В наушниках Оскара раздался голос его гоночного инженера: — Оскар, что происходит? Ты срезал поворот. У нас штраф. Соберись. — Я в порядке! — рявкнул он в ответ, и его голос прозвучал так резко, что инженер на том конце замолчал. Но он не был в порядке. Его руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло одно лицо: болид под номером двенадцать. Кими Антонелли. Тот, кто украл его победы. Тот, кто украл её. Он сжимал руль, и каждая мышца его тела была напряжена до предела. Он хотел обойти. Он должен был обойти. Но чем сильнее он давил на газ, тем больше ошибок совершал. На двенадцатом круге — ещё один штраф. На этот раз за превышение скорости на пит-лейн. Стелла в боксах «Макларен» снял наушники и потёр переносицу, пытаясь подавить нарастающее раздражение. Он видел телеметрию. Видел, что Пиастри делает всё неправильно. Но он также видел его лицо перед началом практики — и слышал его слова. «Антонелли будет думать не о трассе». Похоже, пока что не о трассе думал сам Оскар. Тем временем наверху, на трибуне, Мэгги дёрнула Агнессу за рукав. — Смотри! Кими выходит вперёд! Агнесса перевела взгляд на трассу. Болид под номером двенадцать, словно молния, пронёсся мимо «Ред Булла» и вышел на второе место. Теперь впереди него был только один гонщик — алый «Феррари» Шарля Леклера, который лидировал с самого начала практики и, казалось, не собирался уступать. На экране замелькали цифры телеметрии. Шарль держал идеальную траекторию, его «Феррари» словно прилипала к асфальту. Но Кими наступал. Он сокращал разрыв — сперва на полсекунды, потом на четверть, потом на десятую. К семнадцатому кругу их болиды разделяло меньше секунды, и трибуны затаили дыхание. Это была дуэль. Настоящая, без поддавков, без командной тактики. Только двое. Только трасса. На восемнадцатом круге Кими пошёл в атаку. Колёса их машин почти соприкасались, но ни один не уступил. В следующем повороте, «Мирабо», Кими всё-таки вырвался вперёд — на какие-то миллиметры, — и трибуны взорвались овациями. — Да! — Мэгги вскочила на ноги. — Да, да, да! К финишу практики Кими удержал лидерство. Шарль пересёк черту вторым, уступив ему чуть больше трёх десятых секунды. Джордж финишировал пятым. Оскар Пиастри, набравший два штрафа за практику, закончил сессию на унизительном двенадцатом месте. Когда практика закончилась, девушки покинули трибуну и направились в специальную зону для гостей и прессы — что-то среднее между лаунжем и фуд-кортом. Здесь было прохладно и стильно: белые диваны, живые пальмы в кадках, панорамные окна с видом на порт. Пахло кофе и свежей выпечкой. И, конечно, здесь было полно журналистов. — О нет, — пробормотала Агнесса, заметив очередную камеру. — Спокойно, — Александра взяла её под руку. — Мы просто поедим. Мы имеем право. Мы люди. — Ты — да, — усмехнулась Кармен. — А я, кажется, уже превратилась в инстаграм-модель. Меня сфотографировали, когда я просто пила воду. — Это потому что ты красивая, — заметила Мэгги. — Спасибо, милая. Ты тоже. Особенно когда не хмуришься. Они взяли по чашке кофе и устроились за столиком у окна. Журналисты, как и предсказывала Кармен, кружили неподалёку. Операторы снимали общие планы, фотографы щёлкали затворами. Какая-то девушка с бейджем прессы попросила разрешения сделать снимок, и Александра, грациозно кивнув, позволила. Затем подошёл ещё один журналист — на этот раз попросить короткое интервью у Кармен о её благотворительном проекте, и та, извинившись перед девочками, отошла на несколько минут. Мэгги, освоившись, уже не пряталась от камер. Она сидела рядом с Агнессой, попивая апельсиновый сок, и время от времени улыбалась, когда кто-то из гостей подходил познакомиться. Один из операторов снял их вдвоём — Агнессу и Мэгги, сидящих плечом к плечу, — и этот кадр позже разошёлся по соцсетям с подписью: «Семья Антонелли пополняется. Новая фаворитка Кими и его сестра замечены вместе в паддоке Монако». — Ты видела? — Мэгги показала Агнессе телефон. — Нас уже репостят. — Видела, — Агнесса улыбнулась, хотя внутри всё ещё трепетала. — Кажется, мне придётся к этому привыкнуть. — Придётся, — кивнула Мэгги и, помолчав, добавила: — Но знаешь, это не так уж плохо. Раньше я думала, что быть сестрой гонщика — это просто сидеть и ждать. А теперь... теперь мне кажется, что это тоже приключение. Особенно с тобой. Агнесса не ответила — просто обняла её, прямо там, под вспышками камер. И в этот момент ей было всё равно, кто смотрит. Они пробирались через паддок втроём — Агнесса, Мэгги и Александра, которая то и дело сверялась с телефоном. Кармен уже убежала к Джорджу, а Шарль, по словам Александры, «заперся у себя в боксах и медитирует, или делает вид, что медитирует, пока инженеры вокруг него пляшут с планшетами». У боксов «Мерседес» царила привычная суета. Механики в комбинезонах сновали туда-сюда, инженеры что-то обсуждали у мониторов, и только Тото Вольфф, как скала, возвышался у входа, скрестив руки на груди. Завидев процессию, он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал — только едва заметно кивнул. Кими стоял у своего болида ещё в гоночном комбинезоне, спущенном до пояса. Его волосы были влажными, а на лице играла та самая улыбка — наглая, но тёплая, — которую Агнесса знала наизусть. Завидев их, он шагнул навстречу и заключил сестру в медвежьи объятия. — Ну что, мелкая, как тебе твой первый день в логове зверя? — Зверь — это ты? — фыркнула Мэгги, вырываясь. — Ты сегодня был ничего. Я видела, как ты обошёл Шарля. Красиво. — Ничего? — он притворно оскорбился. — Я был великолепен! Я был божественен! Я был... — ...невыносим, — подсказала Агнесса. — Вот именно. Мэгги рассмеялась и, бросив быстрый взгляд на Тото, который всё ещё стоял у входа, вдруг заговорщицки понизила голос: — Ладно, голубки. Я, пожалуй, пойду поздороваюсь с дядей Тото. Он обещал показать мне телеметрию. — С каких пор Тото — твой дядя? — Кими удивлённо приподнял бровь. — С тех пор, как он прислал мне открытку на Рождество, — отозвалась Мэгги и, подмигнув Агнессе, направилась к Вольффу. Тот, заметив её приближение, чуть смягчился — насколько вообще мог смягчиться Тото Вольфф, — и кивнул в сторону мониторов. Кими проводил сестру взглядом и повернулся к Агнессе. Они остались одни в шумном лабиринте боксов, отгороженные от чужих глаз серебристым корпусом болида и стойками с инструментами. Где-то вдалеке гремели моторы — это механики проверяли настройки перед квалификацией, — но здесь, в узком проходе между стеной и запасными шинами, было удивительно тихо. Кими взял её за руку и молча увлёк за собой, туда, где инженеры не могли их видеть, а камеры не доставали. Он прижал её спиной к холодной стене, положил ладони на талию и просто смотрел несколько долгих секунд. — Ты сегодня была в голубом, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал низко и хрипловато. — Я видел с трассы. Ну, не тебя — общие планы на экране. Ты сидела с Мэгги, и у тебя было такое лицо, будто ты всю жизнь только и делала, что ходила по паддоку. Я чуть не врезался в барьер. — Не смей, — прошептала она. — Только попробуй врезаться. — Не врежусь, — он усмехнулся и наклонился ближе. — Ты меня бережёшь, я знаю. Даже слишком. И поцеловал. Поцелуй вышел долгим, глубоким, полным той сдерживаемой страсти, которая копилась в нём все эти часы на трассе. Его пальцы скользнули вверх по её спине, путаясь в волосах, всё ещё влажных после утреннего душа. Она ответила — подалась навстречу, обхватывая его плечи, чувствуя, как бешено колотится его сердце под тонкой тканью комбинезона. Но когда его ладони скользнули ниже, к бёдрам, а дыхание стало чаще и тяжелее, он вдруг остановился. Медленно, словно через силу, отстранился и прижался лбом к её лбу. — Стоп, — выдохнул он, и в этом коротком слове было больше борьбы, чем в любом обгоне. Агнесса замерла, пытаясь отдышаться. Она видела его лицо так близко, что могла сосчитать ресницы. В его глазах плескался адреналин. — Что? — спросила она тихо. — Что-то не так? — Нет, — он покачал головой. — Всё так. Даже слишком так. Поэтому — стоп. Она не понимала, и он видел это по её лицу. Он вздохнул, отпустил её талию и сделал полшага назад, давая себе пространство. Его пальцы машинально поправили ворот её сарафана. — Раньше, — заговорил он, и голос его прозвучал необычно тихо, — после гонок, после практик, после всего этого адреналина... я всегда искал кого-то. Не всерьёз. Просто тело требовало разрядки. Я находил девушку — любую, — которая смотрела на меня с этим блеском в глазах, и... — он осёкся. — Ты же понимаешь. — Понимаю, — тихо ответила она, и внутри неё похолодело. — Я не горжусь этим, — продолжил он, глядя в сторону, на черный бок болида. — Но так было. Каждая из них думала, что станет той самой. А на деле была просто... игрушкой. На пару минут. На час. На ночь. Я не обещал им ничего. Но они всё равно надеялись. А я... мне было всё равно. Он замолчал. В коридоре повисла тишина, нарушаемая только гулом далёких моторов. — Но с тобой, — он снова повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела на балконе, — с тобой всё иначе. Я хочу тебя. Так хочу, что голова кружится. Но я не хочу, чтобы ты думала, что ты — очередная. Потому что ты не очередная. Ты — первая. И последняя. И единственная. И если я сейчас... — он глубоко вздохнул, — ...если я сейчас позволю адреналину взять верх, это будет неправильно. Ты заслуживаешь большего, чем гонщик, который набрасывается на тебя в перерыве между практиками. Ты заслуживаешь... всего. — Ты невозможен, — прошептала она, но в голосе её не было ни капли осуждения. — Ты это говорила, — он улыбнулся уголком губ. — Много раз. Но теперь ты знаешь: я не просто невозможен. Я ещё и безумно влюблён. До такой степени, что способен себя контролировать. Это новая опция. Эксклюзивная. Она рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, — и обняла его, прижимаясь к груди. Взяв её за руку, повёл обратно в шумный, суетливый мир боксов, где его уже ждали инженеры, а её — Мэгги.