il mio agnello innocente

Агнесса стояла у входа в боксы «Мерседес», нервно теребя край пропуска, который ей выдали по распоряжению Кими. Она чувствовала себя здесь чужой: вокруг сновали механики в наушниках, инженеры с планшетами, журналисты с камерами. Джордж, проходя мимо, заметил её замешательство и чуть сжал плечо. — Первый раз в боксах? Не бойся. Просто стой здесь и смотри на экраны. Если он начнёт вытворять глупости — толкни меня локтем, я скажу Тото. — А если он начнёт вытворять что-то гениальное? — спросила она, нервно улыбнувшись. — Тогда просто смотри, — Рассел поправил наушник и направился к своему болиду. — Он сегодня в ударе. Я это чувствую. Кажется, ты действуешь на него как допинг. Кими уже был в кокпите. Она видела его только на экране — камера транслировала крупный план шлема, за которым угадывались его глаза: сосредоточенные, острые, лишённые сейчас всякой усмешки. Двигатель взревел, и болид выскользнул из боксов на трассу. Первый круг был разминочным: Кими проходил повороты аккуратно, почти лениво, давая шинам прогреться. Но со второго круга всё изменилось. Болид словно ожил под его руками. Тото стоял у мониторов, скрестив руки на груди, и его обычно непроницаемое лицо начало меняться. Сперва он чуть приподнял бровь, увидев время второго сектора. Потом снял очки, протёр их и снова водрузил на нос. После четвёртого круга он уже не скрывал лёгкого, почти неуловимого удовлетворения. — Антонелли, — произнёс он в микрофон, — ты сегодня не в своём обычном темпе. Ты быстрее. Ответа не последовало — только новый сектор на телеметрии. Кими сжимал руль, чувствуя, как болид вибрирует под ним, как перегрузки вдавливают тело в кресло. Перед глазами мелькали барьеры, трибуны, море, но мысли его были не об этом. Он знал, что она смотрит. Что она там, в боксах, впервые видит его в деле. И он хотел, чтобы она увидела. Хотел, чтобы она поняла. В боксах повисла тишина, которую нарушил только свист Джорджа. — Он с ума сошёл, — пробормотал Рассел, глядя на экран. — Тото, ты это видишь? Это рекорд трассы для свободной практики. — Я вижу, — сухо отозвался Вольф, но в его голосе прозвучала та самая, редкая нота одобрения. — Передайте ему, чтобы возвращался. Хватит. Побереги резину. Агнесса смотрела на экраны, и её сердце колотилось где-то в горле. Она мало понимала в цифрах и терминах, но одно знала точно: то, что он делал сейчас, — это что-то невероятное. Она видела, как замерев, следили за мониторами инженеры. Когда болид с рёвом вкатился в боксы и замер на месте, механики бросились к машине. Кими выбрался из кокпита — мокрый, уставший, но сияющий той самой улыбкой, которую она обожала. Он стянул шлем, и его кудри, влажные от пота, прилипли ко лбу. Он сделал несколько шагов, и их взгляды встретились. — Ну как? — спросил он, подходя ближе, и в его голосе звенело мальчишеское, почти детское ожидание похвалы. — Ты... — она не нашла слов, и он на мгновение замер, словно боялся услышать «невыносим». Но она не сказала этого. Вместо этого она шагнула вперёд, взяла его лицо в ладони и поцеловала — прямо там, в боксах, на глазах у механиков, инженеров, Тото и Джорджа. Поцелуй был нежным, и все вокруг тактично отвернулись — даже Тото, который, впрочем, пробормотал что-то о «нарушении субординации». — Я горжусь тобой, — прошептала она, отрываясь от его губ. — Ты был великолепен. — Я знаю, — ответил он, и в его глазах плясали золотые искры. — Но теперь, когда ты это видела... я непобедим. Инженеры обступили Кими плотным кольцом, и он исчез в этом водовороте цифр, графиков и технических терминов. Агнесса деликатно отошла в сторону, чувствуя себя немного потерянной в этом мире скорости и механики. У столика с напитками она взяла бумажный стаканчик, налила себе кофе и машинально потянулась к сахарнице. — Лучше насыпать два, — раздался рядом спокойный, мелодичный голос. — Они тут совсем не сладкие. Видимо, экономят даже на сахаре. Агнесса обернулась. Перед ней стояла девушка примерно её возраста, со светлыми волосами, собранными в аккуратный хвост, и открытой, располагающей улыбкой. Она тоже держала в руке стаканчик с кофе и, судя по командной экипировке, явно была частью «Мерседес». В её взгляде не было ни высокомерия, ни оценивающего любопытства — только искреннее дружелюбие. — Спасибо, — Агнесса послушно добавила второй пакетик. — Я вообще не очень разбираюсь в кофе. Обычно пью латте. — Латте — это искусство, — кивнула девушка. — А тут, увы, только термоядерный эспрессо. Приходится адаптироваться. — Она протянула руку. — Я Дориан. Дориан Пин. Пилот по развитию. Тоже в «Мерседес». — Агнесса, — ответила она, пожимая руку. — Я... — Я знаю, кто ты, — Дориан мягко усмехнулась. — Ты — та самая девушка, из-за которой Антонелли сегодня выдал лучший круг в своей жизни. Джордж уже успел всем рассказать. В смысле — всем. Даже уборщице. Агнесса залилась краской: — Надеюсь, он не слишком преувеличивает. — Нисколько, — Дориан отпила кофе и посмотрела на экраны, где ещё отображались фиолетовые сектора Кими. — Я слежу за его телеметрией уже несколько сезонов. Он быстрый. Очень быстрый. Но сегодня он был... — она помолчала, подбирая слово, — ...вдохновлённым. Так что, спасибо тебе. От всей команды. Ты даже не представляешь, как нам нужны эти секунды. Они отошли к небольшому диванчику в углу боксов, где было чуть тише и можно было укрыться от бесконечной суеты механиков. Дориан опустилась на подлокотник, Агнесса села рядом, и между ними завязался тот самый лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор, который бывает только между женщинами, внезапно нашедшими общий язык. — Какой у тебя вкусный парфюм, — заметила Дориан, чуть наклоняясь ближе и прикрывая глаза. — Цитрусы, да? Что-то с бергамотом и... мускусом? Свежий, но при этом тёплый. Очень идёт. — Спасибо! — Агнесса расцвела. — Это «Acqua di Parma», лимитированный. Мне подруга подарила. Говорит, что этот аромат — как итальянское утро. А я, честно говоря, просто люблю, когда пахнет чисто. — Ну, подруга знает толк, — одобрительно кивнула Дориан. — А я пользуюсь «Jo Malone», их серию «Wood Sage & Sea Salt». Более... как бы сказать... солёный, что ли. Напоминает о море. Я всё время в разъездах, и этот запах — как якорь. Наношу — и сразу чувствую себя дома. Странно, да? — Нисколько, — Агнесса покачала головой. — У меня так с лавандой. В детстве у бабушки в саду рос целый куст, и теперь, если чувствую лаванду, сразу вспоминаю тот сад. Смешно: живёшь в городе, а нос возвращает тебя на двадцать лет назад. Они рассмеялись, и Агнесса вдруг поймала себя на мысли, что ей удивительно комфортно с этой незнакомой ещё полчаса назад девушкой. Дориан излучала ту самую спокойную, уверенную энергию, которая бывает у людей, знающих себе цену, но не нуждающихся в постоянном подтверждении. В её присутствии даже гул моторов казался менее оглушительным. — Знаешь, — Дориан вдруг понизила голос, словно собиралась поделиться секретом, — я видела, как ты смотрела на него. На Кими. И как он смотрел на тебя перед стартом. Он сегодня летал не просто так. Ты — его топливо. Серьёзно. Я в команде уже несколько лет и никогда не видела, чтобы он так выкладывался на свободной практике. Даже Тото заметил. Агнесса опустила глаза и улыбнулась: — Я просто... хотела быть здесь. Увидеть его мир. — Ты его не просто увидела. Ты его изменила, — просто ответила Дориан и, не давая времени на смущение, добавила: — Ладно, хватит о гонках. Расскажи лучше, где ты купила эту ветровку? Цвет просто бомбический. Они ещё несколько минут обсуждали моду, любимые бренды и уход за кожей — Дориан, как выяснилось, была фанатом корейских масок для лица, — когда к ним подошёл один из инженеров. — Дориан, тебя к мониторам. Нужна консультация по настройкам. — Уже бегу, — она легко поднялась и, уже уходя, обернулась к Агнессе. — Давай обменяемся номерами? Если что — я здесь. В команде, в паддоке, в Монако. Если понадобится совет, или просто поговорить, или сбежать от назойливого итальянца. — Он не назойливый! — Агнесса рассмеялась, но телефон уже достала. — Все итальянцы назойливые, — подмигнула Дориан. — В этом их прелесть. Держи. Они быстро обменялись контактами, и Дориан, махнув рукой, скрылась за рядами мониторов. Агнесса осталась сидеть на диванчике, допивая уже остывший кофе и чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. Агнесса осталась одна в тихом уголке боксов. Суета вокруг постепенно затихала: механики заканчивали настройку болидов, инженеры уткнулись в планшеты, и только приглушённый гул разговоров напоминал о том, что трасса ещё дышит. Она сидела в кресле, поджав ноги, и чувствовала, как усталость накатывает мягкой, тёплой волной. Перелёт, работа, эмоции, ночь без сна — всё это вдруг навалилось разом. Веки налились тяжестью, голова склонилась на плечо, и прежде чем она успела с собой бороться, дыхание выровнялось, ресницы дрогнули и опустились. Сон пришёл мгновенно — глубокий, без сновидений, как спасение. Она не почувствовала, как кто-то подошёл. Не услышала тихих шагов. Только где-то на краю сознания мелькнуло ощущение тепла: мягкий плед опустился на плечи, укутывая до самого подбородка. А потом — лёгкое, почти невесомое прикосновение губ ко лбу. Поцелуй — нежный, как дыхание, — задержался на мгновение, и исчез. Кими выпрямился, глядя на неё сверху вниз, и на его лице застыло то самое выражение, которое редко кто видел, но которое она узнала бы даже во сне: бесконечная, трепетная нежность. — Спи, agnello mio, — прошептал он едва слышно. — Я скоро. И пошёл туда, где его уже ждали. Тото стоял у выхода из боксов, скрестив руки на груди. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в глазах, если приглядеться, теплилось что-то похожее на гордость. Рядом переминался Джордж, уже переодетый после своей тренировки, с бутылкой воды в руке. Он, казалось, собирался что-то сказать, но Вольфф опередил. — Джордж, — произнёс он негромко, — оставь нас на минуту. Рассел поднял бровь, бросил короткий взгляд на Кими и, пожав плечами, отошёл к мониторам. Когда его шаги стихли, Тото приблизился почти вплотную и заговорил тихо — так, что его слышал только Антонелли: — Завтра начало практики. Я надеюсь, ты покажешь такой же результат. Нет, — он чуть наклонился, и его голос стал ещё ниже, почти шёпотом, — я знаю, что ты покажешь. Потому что основные ставки — на тебя. Не на Джорджа. На тебя. Я редко это говорю, но... сегодня ты был лучшим. Не подведи. *** Агнесса не чувствовала, как он поднял её на руки — легко, бережно, словно она была не взрослой женщиной, а спящим ребёнком. Она не слышала, как он тихо, одними губами, попросил механиков расступиться, как Джордж, увидев их, молча показал большой палец, а Тото лишь покачал головой с тем выражением, которое означало: «Ну вот, опять». Вечернее солнце уже клонилось к горизонту, заливая Монако расплавленным золотом, когда Кими уложил её на заднее сиденье машины, пристегнул ремень и всю дорогу до отеля вёл одной рукой, а второй сжимал её ладонь. Она не проснулась ни когда мотор заглох, ни когда он снова взял её на руки, ни когда двери лифта бесшумно сомкнулись за ними. Только когда матрас прогнулся под её телом, а знакомая подушка коснулась щеки, она тихо, удовлетворённо вздохнула и свернулась калачиком, даже не открыв глаз. А Кими не лёг. Он постоял над ней минуту, поправил одеяло, убрал упавшую на лицо прядь, а затем бесшумно вышел на балкон. Вечер над Монако разгорался, и с высоты их номера открывался вид, от которого захватывало дух: море, уже тронутое закатом, белые яхты в порту, огни города, рассыпанные по склонам. Кими распахнул балконные двери, впуская тёплый средиземноморский ветер, и принялся за дело. Сперва он расставил свечи — десятки маленьких свечей в стеклянных стаканчиках, которые он купил ещё утром и спрятал от Агнессы в шкафу. Потом разложил их вдоль перил, на полу, на маленьком столике. Затем принёс из номера два бокала, бутылку просекко, вазу с фруктами и предусмотрительно повесил на спинку стула плед. Когда всё было готово, он отступил на шаг, окинул взглядом своё творение и остался доволен. Она появилась на пороге балкона бесшумно — босиком, в той же мятой после сна футболке, с растрёпанными волосами и сощуренными от яркого света глазами. Закатное солнце заливало балкон золотом и апельсиновым соком, и в его лучах она казалась сотканной из этого самого света. Пальцы одной руки она прижала к губам, скрывая зевок, а второй — тёрла глаз, как ребёнок, которого разбудили слишком рано. — Кими? — её голос прозвучал хрипло, сонно. — Что ты... Она замерла, увидев свечи. Десятки маленьких огоньков, дрожащих на ветру, расставленных вдоль перил, на полу, на столике. Увидела бокалы, просекко, вазу с фруктами и плед, заботливо повешенный на спинку стула. Увидела закат, разлитый над морем, как расплавленное золото, — и его, стоящего посреди этого великолепия с той самой улыбкой, которая каждый раз заставляла её сердце биться чаще. — Это... это ты сделал? — Нет, это эльфы, — он хмыкнул и шагнул к ней. — Конечно, я. Ты спала, а я решил, что ты заслуживаешь красивый вечер. Она хотела что-то сказать, но он не дал. Вместо этого он преодолел разделявшее их расстояние в два шага, обхватил её за талию и легко, словно она ничего не весила, поднял в воздух и закружил. Агнесса вскрикнула от неожиданности, а потом рассмеялась — звонко, свободно, запрокидывая голову. Её волосы разметались по плечам, и на них заплясали золотые блики заката. Он аккуратно опустил её на ноги и, взяв за плечи, развернул к стулу. — Садись. Вот сюда. Осторожно, не задень свечи. Я тут, знаешь ли, целый час расставлял. Чуть не спалил скатерть. Дважды. Она села, всё ещё улыбаясь, и он склонился над ней сзади. Его пальцы легко прошлись по её волосам, убирая спутанные пряди за плечи, расправляя, поправляя. Каждое движение было медленным, трепетным, словно он прикасался к чему-то бесценному. Потом он наклонился ниже, и его губы коснулись её макушки. — Самая красивая женщина на свете, — прошептал он, и в его голосе не было ни наглости, ни иронии — Проснулась, растрёпанная, в мятой футболке, и всё равно самая красивая. Как ты это делаешь, agnello mio? Это вообще законно? — Замолчи, — она прикрыла глаза и откинулась на спинку стула, чувствуя, как его ладони всё ещё лежат на её плечах. Тёплые. Родные. — Просто... побудь так. Ещё минуту. Он опустился на соседний стул — не напротив, а рядом, так, чтобы их плечи почти соприкасались, — и потянулся за бутылкой просекко. Пробка вылетела с тихим хлопком, и золотистая жидкость, искрясь в свете свечей, наполнила бокалы. Один он протянул ей, второй оставил себе и, откинувшись на спинку стула, замер, глядя на неё так, словно видел впервые. — Ты сегодня смотрела на трассу так, будто сама собиралась сесть за руль, — произнёс он, и в голосе его звучала та самая, редкая нота — не подколка, а искреннее восхищение. — Я видел. Краем глаза. Серьёзно. Ещё немного — и начала бы командовать. — Я ничего не понимаю в гонках, — она усмехнулась и сделала глоток. — Просто смотрела на тебя. — Вот именно. — Он чуть наклонился, и огоньки свечей заплясали в его тёмных глазах. — Ты смотрела на меня. И я не мог подвести. Это как... даже не знаю, как объяснить. Как будто у меня выросли крылья. Или появился турбонаддув. Я серьёзен! Ты — мой талисман. Моя личная, персональная, самая красивая гоночная богиня. Она рассмеялась, но щёки её уже залились румянцем. — Перестань. — Ни за что. — Он отпил просекко и вдруг, сменив тон на более тихий и серьёзный, спросил: — Расскажи мне о своём детстве. Я всё время говорю о себе — о гонках, о трассе, о команде. А о тебе я знаю до обидного мало. Ты выросла во Франции? Агнесса замерла. Так прямо её спрашивали редко. Обычно разговоры крутились вокруг настоящего — работы, планов, отношений, — но никто не заглядывал в прошлое. А он заглянул. И она, встретив его тёплый, внимательный взгляд, вдруг поняла, что хочет рассказать. — Да, — она отставила бокал и обхватила колени руками. — Я выросла в Кале. Моя семья была... — она запнулась, — ...разная. Папина линия — все врачи. Хирурги, терапевты, даже один патологоанатом, которого я никогда не видела, но о котором ходили легенды. Они ждали, что я тоже пойду в медицину. — Но ты не пошла, — полуутвердительно произнёс он. — Нет. — Она улыбнулась. — Вместо этого я рисовала. Везде: на полях тетрадей, на обоях, на старых простынях. Мама думала, что это просто детское увлечение, но дедушка... — её голос дрогнул и потеплел, — дедушка верил в меня. Он был единственным, кто сказал: «Если ты хочешь быть дизайнером — будь. Врачей в семье хватает, а художников — ни одного. Будь первой». И я пошла. Сначала художественная школа, потом колледж. На факультет дизайна. — Твой дедушка — мудрый человек, — Кими чуть сжал её ладонь. — Он, наверное, гордится тобой. — Он умер, — она опустила глаза, но на губах её всё ещё теплилась улыбка. — За год до моего поступления. Но я знаю, что он гордился бы. Именно его поддержка дала мне смелость поступить так, как я хотела, а не так, как от меня ждали. Кими молчал. Потом поднёс её руку к губам и поцеловал — бережно, почти благоговейно. — Я рад, что ты стала дизайнером, а не патологоанатомом. Хотя, уверен, ты была бы самым красивым патологоанатомом в истории. — Ты невозможен, — она фыркнула, но глаза её блестели. — Вечно всё сводишь к комплиментам. — Это мой дар. — Он подлил ей просекко и, чуть наклонившись, прошептал: — Продолжай. Я хочу знать всё. Про Кале, про дожди, про твою первую картину, про то, как ты познакомилась с Александрой. Всё. И она продолжила — рассказывала, как впервые увидела Александру в местной булочной, где та, приехавшая к родственникам, пыталась объяснить пекарю, что ей нужен «круассан без глютена». Как они рассмеялись, как разговорились, как с тех пор не расставались. Рассказывала про колледж, про первые проекты, про норвежское кафе, которое стало её самым большим заказом. И он слушал. Не перебивал, не шутил — только иногда кивал, иногда сжимал её ладонь, а когда она замолкала, задавал новый вопрос. Они и не заметили, как небо над морем из золотого превратилось в сиреневое, а затем — в глубокое, бархатное, усыпанное звёздами. Свечи на балконе тихо потрескивали, пламя их колебалось на лёгком бризе, и от этого тени на лицах дрожали, как живые. Где-то внизу шумел прибой, и его мерный ритм сливался с далёкой музыкой из порта. Агнесса, откинувшись на спинку стула, смотрела в небо и молчала. После долгого разговора наступила та самая комфортная, наполненная тишина, когда слова уже не нужны. Кими сидел рядом, всё ещё держа её ладонь в своей, и тоже смотрел вверх. Но если она просто любовалась, то он — ждал. Он знал. Знал с самого утра, когда случайно услышал прогноз от Джорджа: «Сегодня ночью над Лазурным берегом — пик Персеид». Знал, когда покупал свечи. Знал, когда расставлял их на балконе. И теперь, глядя на неё, затаив дыхание, ждал. — Смотри, — прошептал он, и его голос прозвучал не громче дуновения ветра. Первая звезда прочертила небо тонкой серебряной нитью и исчезла, оставив после себя лишь дрожащий след на сетчатке. Агнесса ахнула и приподнялась на стуле. Вторая — ярче, длиннее — скользнула почти над самым горизонтом. Третья, четвёртая, десятая — звёзды падали одна за другой, и небо над Монако превратилось в живой, дышащий небосвод. — Это... это звездопад! — она повернулась к нему, и в её глазах, расширенных от восторга, отражались падающие звёзды. — Кими, ты видишь?! — Вижу, — он улыбнулся, не отрывая взгляда от неё. — Конечно, вижу. Я подгадал. — Что? — она нахмурилась, всё ещё не веря. — Что значит «подгадал»? — Персеиды, — ответил он с той самой небрежной усмешкой, которая должна была скрыть, как сильно он волновался. — Я слышал прогноз. Пик сегодня ночью. Свечи, балкон, закат — это всё была прелюдия. Главное блюдо — вот. — Он кивнул на небо. — Ты говорила, что никогда не видела звездопад вживую. Я запомнил. Агнесса замерла. Она действительно говорила это — давно, кажется, в машине, когда они ехали по ночному Токио, и она, глядя в окно, пожаловалась, что в больших городах звёзд не видно. Он запомнил. Он всё запомнил. — Ты... — она не нашла слов и просто смотрела на него, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Загадай желание, — тихо сказал он. — Говорят, пока падают Персеиды, желания сбываются. У тебя есть шанс. У меня — уже нет. Я своё загадал. И оно уже сбывается. Она хотела спросить, что он загадал, но не стала. Вместо этого она повернулась к небу, закрыла глаза и загадала — простое, ясное, единственное желание, которое билось в её сердце все последние недели. «Пусть он всегда будет рядом. Всегда». А когда открыла глаза, он всё ещё смотрел на неё — и в его взгляде было столько нежности, что звёзды над ними померкли. Он наклонился медленно, словно давая ей время отстраниться, но она не отстранилась. Его пальцы скользнули в её волосы — запутались в прядях, всё ещё влажных после душа, — и он притянул её ближе. Поцелуй начался легко, почти невесомо: его губы едва коснулись её, пробуя, спрашивая. А потом она ответила — подалась навстречу, и поцелуй стал глубже. Он не прерывался. Его ладони всё ещё держали её лицо, когда он медленно, не размыкая губ, начал подниматься. Агнесса, запрокинув голову, потянулась за ним — инстинктивно, как цветок за солнцем, не желая отпускать. Он встал в полный рост, нависая над ней, и поцелуй продолжился — теперь сверху вниз, словно он пил её дыхание. Пальцы его скользнули по её шее, по плечам, зарылись глубже в волосы, а её руки обвили его торс, притягивая ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра воздуха. Кими поднял её на руки одним слитным движением — легко, как будто она была соткана из облаков. Агнесса обвила его шею руками, всё ещё не разрывая поцелуя, и он, не глядя, шагнул через порог балкона обратно в номер. Прохладный полумрак спальни встретил их тишиной. Он нёс её мимо свечей, мимо забытых бокалов, мимо кресла, где она спала несколько часов назад. Опустил на кровать — медленно, бережно, как величайшую драгоценность. Простыни, успевшие остыть в кондиционированном воздухе, коснулись её разгорячённой спины, и Агнесса невольно выгнулась в пояснице — от холода, от неожиданности, от острого контраста между ледяной тканью и его горячими ладонями, которые всё ещё лежали на её талии. Он склонился над ней, упираясь ладонями в простыни по обе стороны от её плеч, и в полумраке спальни его глаза казались бездонными, как море за балконом. Свечи ещё догорали, отбрасывая на стены дрожащие золотые тени, и в этом свете её кожа мерцала, как перламутр. Несколько секунд он просто смотрел на неё — на распущенные волосы, разметавшиеся по подушке, на приоткрытые губы, на грудь, вздымающуюся от частого дыхания, — и в его взгляде было столько нежности, что у неё перехватило горло. Потом он наклонился и коснулся губами её шеи — туда, где бился пульс, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Поцелуй вышел долгим и влажным, и она почувствовала, как его язык чертит замысловатый узор, спускаясь ниже, к ямочке над ключицей. Агнесса закрыла глаза, и из её груди вырвался тихий, прерывистый вздох. Его губы скользнули дальше — по изгибу плеча, по предплечью, — и он целовал её так, словно перебирал драгоценные чётки: каждое прикосновение было трепетным и точным. Когда он добрался до запястья, то на мгновение задержался, прижавшись губами к тонкой коже, где синели вены, и она почувствовала его улыбку. — Знаешь, — пробормотал он, не поднимая головы, — я мог бы целовать тебя вечность. Но, боюсь, ты снова уснёшь. — Не усну, — прошептала она, и голос её прозвучал хрипло и сбивчиво. Он поднял голову и встретился с ней взглядом. В его глазах плясали золотые искры — от свечей, от желания, от любви. А потом его пальцы скользнули к краю её футболки. Он потянул ткань вверх — медленно, давая ей время остановить его, но она не останавливала, — и футболка скользнула с её плеч, обнажая бюстгальтер. Ткань полетела на пол, и он снова склонился, прокладывая дорожку из поцелуев вниз — по грудине, по рёбрам, по животу. Его язык очерчивал каждый изгиб, каждую впадинку, и Агнесса извивалась под ним, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Его пальцы нащупали застёжку бюстгальтера — на этот раз она была сзади, но он справился быстрее, чем в их первую ночь. Ткань скользнула вниз, и он отбросил её туда же, где уже валялась футболка. Его губы коснулись обнажённой груди — сначала одной, потом другой, — и он целовал её так, словно пробовал запретный плод. Язык чертил круги вокруг сосков, заставляя их твердеть, а потом он втягивал их в рот, посасывая, и Агнесса застонала в голос, выгибаясь навстречу. Его пальцы тем временем скользнули ниже — по талии, по бедру, к краю льняных шорт. Он расстегнул их одним ловким движением и потянул вниз. Шорты скользнули по ногам и упали на пол, а за ними последовало и кружево трусиков. Теперь она лежала перед ним совершенно обнажённая. Он замер на мгновение, глядя на неё, и в его взгляде читалось что-то почти религиозное — так смотрят не на женщину, а на божество. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, насколько. Его ладони легли на её грудь — тёплые, чуть шершавые от руля, — и он начал массировать её медленно и нежно, чувствуя, как она подаётся навстречу. Большие пальцы очерчивали круги вокруг сосков, то едва касаясь, то надавливая сильнее, и Агнесса кусала губы, чтобы не застонать слишком громко. Он наклонился и снова взял один сосок в рот — теперь более настойчиво, — и его язык работал в унисон с пальцами, которые тем временем скользнули вниз, к бёдрам, раздвигая их шире. Она была влажной и горячей, и он почувствовал это, едва коснувшись её. Один палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, — и она всхлипнула, хватаясь за его плечи. Он добавил второй, заполняя её, и начал двигать ими в ритме, который заставлял её мир сужаться до одной-единственной точки. — Смотри на меня, — прошептал он, и она послушно открыла глаза. Его губы всё ещё двигались в такт с её прерывистым дыханием, когда он на мгновение оторвался, чтобы заглянуть ей в глаза. В полумраке спальни, освещённой лишь догорающими свечами, её зрачки казались бездонными. Он поцеловал её снова — теперь мягче, медленнее, — и его пальцы, всё ещё лежавшие на её бедре, скользнули вверх, к ремню. Металлическая пряжка звякнула, когда он расстегнул её одним резким движением. Затем последовала пуговица, молния — и брюки скользнули вниз, к щиколоткам. Он освободился от них быстрым, почти нетерпеливым движением, а следом снял и боксеры, оставшись перед ней полностью обнажённым. В дрожащем свете свечей его тело казалось высеченным из мрамора — рельефные мышцы, напряжённые плечи, узкая талия, — и Агнесса, глядя на него, затаила дыхание. Он снова наклонился над ней, упираясь ладонями в простыни. Медленно, очень медленно он развёл её колени шире, устраиваясь между бёдер. Она чувствовала его возбуждение — горячее и твёрдое, прижимающееся к самому чувствительному месту, — и невольно подалась навстречу, обхватывая его торс ногами. Её пятки скрестились у него за спиной, и он, встретив её взгляд, начал входить. Первый толчок был медленным, осторожным — он давал ей привыкнуть, давал себе насладиться этим мгновением. Она была тугой и горячей, и он чувствовал, как каждая складочка внутри неё сжимается вокруг него. Агнесса закусила губу, но стон всё равно сорвался — низкий, гортанный. Он вошёл глубже, и она выгнулась навстречу, пальцами впиваясь в его плечи. — Вот так, — выдохнул он, начиная двигаться. Медленно, ритмично, с каждым толчком заполняя её до предела. Его губы скользили по её шее, плечам, ключицам, а руки удерживали её бёдра, направляя, задавая ритм. Он ускорил ритм. Теперь каждое движение было глубже и резче, и она уже не сдерживалась — стонала в голос, запрокинув голову, а пальцы её скользили по его спине, оставляя длинные царапины. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её дыхание становится всё более частым и рваным. Опустив руку между их телами, он нашёл ту самую точку и надавил — легко, но точно, — продолжая двигаться внутри неё. Оргазм накрыл её волной — горячей, ослепительной, — и она вскрикнула, выгнувшись дугой, впиваясь ногтями в его плечи. Он продолжал двигаться, продлевая её наслаждение, пока она дрожала в его руках, а потом, когда она обмякла, медленно вышел из неё — всё ещё твёрдый, всё ещё неудовлетворённый. — А Оскар так не может, — прошептал он, наклоняясь к её уху, и в его голосе прозвучала та самая смесь ревности и самодовольства, которую она уже научилась распознавать. — Он вообще бездарность. На трассе. В постели. Везде. Она хотела рассмеяться, но не было сил — только слабый, сдавленный смешок сорвался с губ. Её тело всё ещё дрожало, а на щеках играл тот самый румянец, который он обожал вызывать. Он перевернулся на спину и потянул её за собой, усаживая сверху. Агнесса оказалась на нём, упираясь ладонями в его грудь, и замерла, чувствуя, как краска заливает лицо ещё сильнее. — Я не знаю, как это правильно делать, — пробормотала она, отводя взгляд. В голосе её звенела неуверенность, смешанная со смущением. Кими поднял руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Его глаза сияли, а губы изогнулись в той самой нежной, ободряющей улыбке, которую он приберегал только для неё. — Всё, что ты делаешь, — прекрасно, — сказал он, и голос его прозвучал серьёзно и тепло. — Ты прекрасна. Твои прикосновения прекрасны. Ты — лучшее, что со мной случалось. Просто будь собой. Делай, что чувствуешь. Я не сломаюсь. Она неуверенно повела бёдрами, пробуя, и он тихо застонал, прикрывая глаза. Это придало ей смелости. Она начала двигаться — сначала медленно, неуверенно, потом всё более ритмично, ловя его реакцию. Его ладони легли на её талию, направляя, но не контролируя — просто давая ей почувствовать, что она может всё. Она наклонилась и поцеловала его — в губы, в подбородок, в шею, — и почувствовала, как его дыхание сбивается. — Вот так, — прошептал он. — Ты невероятна. Её движения стали смелее, и он отвечал ей, двигаясь в унисон. Но она хотела большего. Она соскользнула вниз, оставляя дорожку из поцелуев на его груди, на животе. Его мышцы напряглись под её губами, и он тихо, прерывисто выдохнул, когда она спустилась ещё ниже. Она замерла на мгновение, глядя на него снизу вверх, и встретила его взгляд — горячий, полный желания и безграничного доверия. — Не останавливайся, — прошептал он. Её губы сомкнулись вокруг него. Первое прикосновение было осторожным, почти невесомым — она пробовала, училась, — но он застонал, и этот звук подстегнул её. Она осмелела, двигаясь быстрее, и его пальцы зарылись в её волосы. Он что-то шептал — по-итальянски, сбивчиво, — и она не понимала слов, но понимала тон. Она довела его до грани, и когда он наконец взорвался — с её именем на губах, с дрожащими пальцами в её волосах, — она почувствовала необыкновенную, всепоглощающую нежность. Он притянул её к себе, обнял и зарылся лицом в её волосы. Они лежали молча, восстанавливая дыхание, и за окнами всё ещё падали звёзды, но никто из них этого уже не видел.