Долгая дорога домой

Крист проснулся от тяжести на груди. Он с трудом разлепил веки. Плуто сидел прямо на нём — неподвижный, неестественно сосредоточенный, уставившись на него своим странным, глубоким, почти человеческим взглядом. Кот не шевелился, не переступал лапами и даже не мурчал, как делал обычно по утрам, требуя еды. Он просто замер в этой сфинксовой позе, вглядываясь в лицо хозяина. Как будто не просто ждал, когда Крист наконец проснётся, а бдительно, с каким-то животным предчувствием проверял: дышит ли он вообще. — Эй… — Крист хрипло, натужно выдохнул. Собственный голос после тяжелого сна показался чужим и сухим. Он с трудом выпростал руку из-под тяжёлого одеяла и медленно провёл ладонью по мягкой, тёплой кошачьей спине. — Я жив, не переживай. Всё нормально. Плуто медленно моргнул, будто не до конца поверил этому хриплому заверению, но всё же соизволил тихонько боднуть Криста лбом в подбородок. Свет в спальне был странным — мутным, серым, грязным, словно его пропустили через толщу немытой, застоявшейся воды. Крист повернул голову к окну: опять этот удушливый, плотный смог, который в это время года регулярно накрывал Бангкок тяжёлым одеялом. Солнце, обычно агрессивное и яркое с самого утра, сейчас едва угадывалось где-то там, за этой плотной, безжизненной взвесью пыли, превратившись в блёклый, размытый белый диск. Город за стеклом казался призрачным, нарисованным тушью на грязной бумаге. Крист со вздохом потянулся к прикроватной тумбочке, вслепую нащупывая пальцами холодный корпус телефона. Пальцы слегка подрагивали — чёртов побочный эффект таблеток. Он нажал на кнопку разблокировки, и экран полоснул по глазам резким белым светом. Пусто. Ни одного личного сообщения. Никаких уведомлений в мессенджерах, кроме пары дежурных лайков в соцсетях. На секунду в глубине души заворочалась глупая, упрямая надежда, что Сингто мог что-то написать после вчерашнего судорожного сжатия пальцев на его плече. Но экран оставался глух к его ожиданиям. Было только одно новое рабочее уведомление в общем проектном чате, закреплённое одним из ассистентов: «Крист, Сингто, сегодня съёмки в интерьере дома. Будьте на месте к 10:00. Локация 4, съемочный павильон B. Без опозданий, график плотный». Какое-то время Крист просто лежал, не двигаясь, и тупо вглядывался в это короткое предложение. Точнее — в чужое имя, написанное через запятую после его собственного. «Крист, Сингто». Ожидание чего-то несбыточного затянулось, и тишина в комнате начала давить на уши. Крист аккуратно пересадил кота на простыню и сел, опуская ноги на прохладный пол. — Встаём, Плуто, — тихо, одними губами сказал он, обращаясь к животному, которое преданно уставилось на него с кровати. — Сегодня у нас по плану… уют. Это слово, сорвавшееся с его губ в пустой комнате, прозвучало до того чужим, неестественным и неуместным, что Крист невольно поморщился. Уют. По сценарию их персонажи сегодня должны были обживать своё новое общее пространство — готовить завтрак на залитой солнцем кухне, шутить, сталкиваться плечами в узком коридоре и показывать ту самую бытовую, тёплую, домашнюю любовь, от которой фанаты в Твиттере обычно сходят с ума. Крист подошёл к зеркалу в ванной и включил воду. Из отражения на него смотрел парень с бледной кожей и потухшими глазами. Играть «надрыв и отчаяние» на ледяной крыше вчера было просто — нужно было всего лишь перестать притворяться и выпустить наружу то, что болело. Но как, черт возьми, играть искренний, расслабленный домашний уют с человеком, который вчера сбежал с площадки, лишь бы не оставаться с ним в одном помещении? Он плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть остатки липкого утреннего оцепенения. Впереди был долгий день, и Кристу снова предстояло совершить невозможное: заставить себя улыбаться в чужих руках.

***

Дом, воссозданный съёмочной группой, был слишком аккуратным, слишком стерильным, чтобы в нём действительно кто-то жил. Светлые, безупречно покрашенные стены, дизайнерская мебель и филигранно выверенный, идеальный беспорядок, заботливо расставленный руками декораторов: небрежно брошенный на кресло плед крупной вязки, раскрытая на середине глянцевая книга по искусству, пара кружек пастельных тонов на кухонном острове. Это был уют, который не имел никакого отношения к реальности; уют, спроектированный и существующий исключительно для объектива камеры. Вся эта домашняя идиллия пахла не свежей выпечкой или жилым теплом, а строительной краской, лаком для паркета и чистящими средствами. Когда Крист переступил «порог», Сингто уже был там — он сидел в самом центре кадра, на глубоком диване в гостиной. На нём был надет объёмный песочный кардиган, который мягко облегал его плечи, визуально сглаживая острые углы и делая его… мягче, ближе, почти по-настоящему домашним. Почти тем человеком, кем он больше не был в реальной жизни. По крайней мере — для Криста. В этом тёплом студийном свете Сингто выглядел настолько беззащитно-родным, что у Криста на секунду перехватило дыхание, а в памяти непрошеной вспышкой возникли их старые, настоящие вечера, когда они могли часами сидеть вот так же рядом, без сценариев и суеты. — Доброе утро, — на одном выдохе бросил Крист, намеренно ускоряя шаг и не позволяя себе времени остановиться, чтобы не залипнуть на эту картинку. Он прошёл мимо, направляясь прямиком к углу, где расположились гримёры. — Привет, — донеслось ему в спину. Сингто даже не поднял головы. Его палец продолжал лениво, размеренно скользить по матовому экрану планшета, листая электронный сценарий или рабочие графики. И это не выглядело как сознательный холод, обида или демонстративная отстранённость, на которую можно было бы хоть как-то отреагировать. Это было гораздо хуже. Это было абсолютное, глухое отсутствие. Сингто просто выставил ментальные фильтры, превращая Криста в часть рабочего пейзажа. Внутри у Криста от этой будничной интонации что-то болезненно, судорожно сжалось, подкатывая к горлу знакомой тошнотой, и он с видимым усилием заставил себя отвернуться и смотреть только в зеркало перед гримёром. Пока над его лицом колдовали ассистенты, возвращая коже свежий и отдохнувший вид, которого не было и в помине, Крист пытался дышать глубже. Локация «уютного дома» давила на него сильнее вчерашней бетонной крыши. Там, на ветру, дистанция была естественной, а здесь им предстояло имитировать абсолютное слияние душ. Когда гримеры наконец закончили свою работу и отошли, Кристу ничего не оставалось, кроме как пройти на съёмочную позицию. Он подошел к дивану и сел на самый дальний, противоположный край, как можно дальше от Сингто. Между ними оставалось около метра свободного пространства, заполненного декоративными подушками, но Крист чувствовал это звенящее, наэлектризованное напряжение между ними почти физически, словно воздух в комнате стал плотным и вязким. Он смотрел на свои руки, боясь поднять глаза. Он понимал, что через несколько минут, по щелчку хлопушки, этот метр пустоты исчезнет. Ему придётся коснуться этой мягкой ткани кардигана, почувствовать тепло тела Сингто и сделать вид, что этот дом — их общая вселенная. И от мысли, насколько легко Сингто снова впустит его в своё личное пространство ради удачного кадра, Криста заранее бросало в дрожь. Они сидели в декорациях идеальной совместной жизни, разделённые невидимым, но непреодолимым силовым полем, и ни один из них не делал попытки нарушить это тяжёлое молчание до тех пор, пока не прозвучит команда режиссёра. — Приготовились! Камера! Начали! — скомандовал режиссёр, и над площадкой мгновенно повисла рабочая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием осветительных приборов. Крист послушно опустил голову и открыл лежащую на коленях глянцевую книгу, как того требовала раскадровка. Но буквы на плотной белой бумаге расплывались, сливаясь в неровные темные пятна, как будто он смотрел в текст сквозь толщу грязной воды… Или сквозь подступающие к глазам, тщательно сдерживаемые слёзы. По сценарию это должно было быть самое обычное, ленивое утро влюблённой пары — мягкая, тёплая обстановка, они вдвоём нежатся в этом уютном, домашнем моменте, никуда не торопясь и просто наслаждаясь присутствием друг друга после долгой разлуки. В какой-то момент герой Криста должен был ненадолго отвлечься от чтения, ласково посмотреть на сидящего рядом Сингто и улыбнуться — той самой особенной, светлой улыбкой, которой улыбаются, глядя на самого дорогого и любимого человека во вселенной. Крист заставил себя сделать глубокий вдох, медленно поднял взгляд от страницы — и вдруг с замиранием сердца понял, что за время его минутной паузы Сингто передвинулся по дивану и теперь сидит гораздо ближе, чем он ожидал. Расстояние между ними сократилось до минимума. Их ноги в кадре почти соприкасались, и в следующую секунду мягкая пушистая ткань домашнего носка Сингто случайно, мазком коснулась его обнажённой щиколотки. Это чужое тепло оказалось слишком живым, слишком настоящим и оглушительно неожиданным в своей внезапности. Криста будто ударило током. Он резко, судорожно втянул в себя воздух и попытался выдать ту самую прописанную в сценарии улыбку, но сведенные от внутреннего напряжения губы просто не послушались его, превращаясь в вымученную, неестественную гримасу. И почти сразу же, словно почувствовав эту судорогу, Сингто отвёл ногу назад. Он сделал это медленно, плавно, почти незаметно для камеры, но этого мимолётного движения было достаточно, чтобы внутри у Криста что-то окончательно оборвалось с тихим глухим эхом. «Даже этого не хочет, — навязчивой, болезненной вспышкой пронеслось в его голове, выжигая остатки самообладания. — Даже случайного касания в кадре со мной избегает. Ему противно находиться так близко». Он судорожно, пряча глаза, снова опустил взгляд обратно в раскрытую книгу, но больше не видел там ни единой строки — перед взором стояла лишь сплошная серая пелена. Сердце колотилось где-то в горле. — Дочитал? — голос Сингто, раздавшийся совсем рядом, был пугающе мягким, бархатным и спокойным. Он звучал именно так, как должен был звучать по сценарию — с идеальной примесью ленивой домашней нежности. Сингто отыгрывал свою роль безупречно. Крист через силу, преодолевая сопротивление собственного тела, медленно оторвал взгляд от размытых страниц, снова возвращая его на лицо партнёра. Он ждал увидеть хоть что-то в этих глазах, но Сингто в ответ смотрел на него как-то даже слишком правильно… и от этого невыносимо отстранённо. В его взгляде была любовь персонажа, но не было ни грамма самого Сингто. — Да… почти, — едва слышно ответил Крист, стараясь, чтобы его голос не дрогнул на финальном слоге. — Снято! Ребята… — режиссёр тяжело вздохнул и вышел из-за чёрного пластика монитора, недовольно прищуриваясь на актёров. — Крист, ну куда это годится? Ты сейчас выглядишь в кадре так, будто тебя ведут на казнь или ты прямо сейчас расплачешься навзрыд. Нам нужен расслабленный отдых, домашняя идиллия, а не шекспировская драма! Соберись. И Сингто… ты тоже слишком зажат, расслабься, это твой дом, твой парень рядом, окей? Давайте ещё раз, с самого начала сцены. «Твой парень». Эта фраза, брошенная режиссёром на автомате, ради рабочей настройки, намертво застряла в голове Криста. Она отозвалась внутри странным, болезненным эхом. Крист мысленно прокрутил её раз, ещё раз, пробуя на вкус каждое слово. «Твой парень рядом». Как же чертовски правильно, легко и естественно это звучало из уст постороннего человека. Будто так и должно быть. Будто это и была та единственная, самая важная правда, к которой Крист так отчаянно и неуклюже пытался пробиться сквозь собственные дурацкие шутки. Он ведь именно этого и хотел. Быть в этой роли не только под прицелом камер, когда на площадке командуют «начали», а по-настоящему. Иметь полное право подойти к Сингто, обнять со спины, зарыться носом в шею, чувствуя его парфюм, и знать, что его не оттолкнут, не закроются вежливым «Крист, будь серьёзнее». Быть его парнем. Оберегать его, греть его постоянно мёрзнущие пальцы в своих ладонях, когда кондиционеры в студии шпарят на полную мощность. Молча забирать у него из рук пустой стакан из-под кофе и приносить новый, точно зная, сколько ложек сахара ему нужно сегодня, чтобы пережить тяжёлый день. Иметь законное право на его усталость, на его плохое настроение, на его тишину — разделять всё это напополам, а не гадать по редким сообщениям в Line, что творится у того на душе. Крист зажмурился на секунду, до боли сжимая пальцами плотный картон обложки. Ему до судорог хотелось, чтобы эта иллюзия из декораций ИКЕА стала их реальностью. — Приготовились к повтору! Дубль два! — эхом разнеслось по павильону. Они начали снова. В этот раз Сингто учёл замечание режиссера с полуслова: он глубоко, по-хозяйски откинулся назад на мягкие подушки, словно действительно проживал в этом пространстве каждый свой день, и непринужденным, ленивым движением положил руку на спинку дивана прямо позади Криста. И в этом жесте было столько привычной, неосознанной заботы, что у Криста перехватило дыхание. Это было слишком близко. Чужие пальцы замерли буквально в сантиметре от его затылка, почти касаясь кончиков волос, отчего Крист мгновенно оцепенел. Вся та хрупкая защита, которую он выстраивал с самого утра, рухнула в одно мгновение. Он сидел неподвижно, чувствуя, как каждая микроскопическая клетка его тела напрягается до абсолютного предела, до звенящей ментальной судороги. Ему до умопомрачения, до дрожи в коленях хотелось наклониться назад, совсем чуть-чуть, откинуться на эту чужую ладонь — настолько, чтобы это можно было списать на съёмочную случайность, на расслабленную позу, на красивый кадр. Ему так нужно было это касание. Но он не двигался. Он заставил себя держать спину прямой, потому что внутри жила упрямая, горькая уверенность: стоит ему сделать это робкое движение навстречу, стоит поддаться соблазну, и рука Сингто тут же, технично и беззвучно исчезнет, а режиссёр снова остановит съёмку. Сингто между тем действительно стал выглядеть намного расслабленнее. Он мягко улыбался, и эта улыбка больше не выглядела натянутой — она была тёплой, привычной, а его тёмные глаза снова блестели тем самым знакомым, магнетическим блеском, когда он смотрел на Криста. Он безупречно, с идеальными интонациями произносил свои дурацкие, приторно-романтические реплики по сценарию, наклоняясь чуть ближе к лицу Криста. Но для Криста этот дубль с каждой секундой превращался в самую изощрённую пытку. Смотреть на этот влюблюнный взгляд было невыносимо. Это пугающе напоминало ситуацию, как будто Крист со стороны смотрит, как его самый любимый, самый дорогой человек открыто и искренне флиртует с кем-то совершенно другим. И, наверное, лучше бы это действительно было так. Лучше бы между ними сидел кто-то третий. Потому что осознание того, что все эти нежные слова, признания и обещания звучат прямо ему в лицо, адресованы лично ему, но на самом деле предназначены абсолютно чужому человеку — вымышленному персонажу из сценария, — было куда хуже, куда болезненнее и разрушительнее. Сингто любил не его. Сингто любил картинку в мониторе, пока Крист медленно задыхался от этой идеальной экранной любви.

За этим дублем последовал третий, затем четвёртый. Время в павильоне окончательно потеряло чёткие контуры, превратившись в бесконечный, изматывающий конвейер. Диванная сцена сменилась сложной проходкой по узкому коридору «дома», где им приходилось раз за разом сталкиваться плечами, симулируя случайную, уютную неловкость. Затем съёмочная группа битый час переставляла тяжёлые световые приборы и отражатели ради трёхсекундного кадра на фальшивой кухне, где герой Сингто должен был протянуть Кристу чашку чая. Рутина выжимала досуха. Солнце за окном, пробивающееся сквозь бангкокский смог, уже давно перевалило за полдень и начало клониться к закату, а операторы всё требовали новые и новые крупные планы: детали, жесты, случайные прикосновения рук, взгляды вполоборота. Крист двигался как в тумане, послушно выполняя команды, пока от бесконечных повторов одних и тех же ласковых слов во рту не появился отчётливый вкус фальши. Как только над съёмочной площадкой прозвучало привычное, долгожданное «Снято, всё на сегодня! Всем спасибо, смена окончена!», иллюзия домашнего рая мгновенно рассыпалась в прах. Улыбка, мягкий наклон головы, тепло Сингто — всё это исчезло за долю секунды, будто их и вовсе там не было всего мгновение назад. Тумблер снова щёлкнул. Сингто спокойно отставил реквизитную чашку, мимолётным движением поправил полы песочного кардигана и ровным, быстрым шагом ушёл в другой конец просторного павильона, даже не обернувшись, чтобы проверить, в каком состоянии он оставляет своего партнёра. Крист так и остался стоять, тяжело оперевшись ладонями о холодный край мраморной барной стойки. Внутренности скрутило тугим узлом. Он тупо смотрел на глянцевую поверхность и не был уверен в том, что сможет сейчас просто оторвать руки от опоры, сделать шаг, улыбнуться персоналу и показать, что всё у него хорошо. — Эй, Крист. Кто-то бесцеремонно облокотился на стойку рядом с ним, нарушая его вынужденное оцепенение. Голос говорившего прозвучал слишком громко, слишком живо и бодро для того выжженного кладбища, которое сейчас было у Криста внутри. — Мы после смены в бар едем, на Сухумвите. Помнишь, парни из команды осветителей обсуждали на днях? Погнали с нами, расслабишься хоть, а то на тебе лица нет. Крист медленно, словно через силу, повернул голову. На него, прищурившись, смотрел один из молодых ассистентов режиссёра. Что-то такое действительно было в его памяти — какое-то смутное воспоминание, хранящееся где-то в одной из дальних ментальных коробок, куда ещё не были навалены тяжёлые, болезненные мысли о Сингто. Когда они обсуждали эту поездку несколько дней назад, место на Сухумвите звучало действительно заманчиво: хорошая музыка, полумрак и возможность заглушить реальность алкоголем. — Сингто не едет, — добавил парень, понизив голос и зачем-то многозначительно кивнув в сторону выхода. Зачем он это сказал? Зачем они все постоянно связывали их имена, даже когда пытались позвать кого-то одного? Неужели это напряжение между ними было настолько очевидным для окружающих? Крист послушно перевёл взгляд через всю просторную, залитую техническим светом комнату. Сингто стоял у дальнего панорамного окна, полубоком к ним. Одной рукой он лениво держал бумажный стаканчик с остывшим кофе, а другой придерживал у уха телефон, по которому увлечённо говорил с кем-то. Он улыбался — той самой настоящей, мягкой улыбкой, которую Крист так жадно пытался поймать в кадре последние два дня. Сингто не обращал на них, да и в целом ни на кого вокруг, абсолютно никакого внимания. Этот фальшивый дом, эта аккуратная дизайнерская кухня и эти декорации на сегодня ему были больше не нужны. Он уже мысленно уехал отсюда, оставив Криста позади. Внутри Криста что-то хрустнуло, сменяясь глухой, горячей злостью на самого себя и на эту ситуацию. Хватит. С него достаточно этой ментальной изоляции. — Да, — Крист резко выпрямился, отрывая ладони от барной стойки. В глазах от резкого движения на секунду потемнело, но он упрямо вскинул подбородок. — Погнали.

***

Бар встретил его шумом, который почти сразу стал давить физически: музыка била по вискам, воздух был тяжёлым, липким, пропитанным алкоголем и чужими голосами. Это была идеальная шумовая завеса, способная заглушить любые мысли, и Крист с головой бросился в этот омут. Он громко, раскатисто смеялся над шутками парней из съемочной команды, шутил в ответ, бросая реплики абсолютно не задумываясь, и заказывал новые порции крепких коктейлей одну за другой, даже не дожидаясь, пока закончатся предыдущие бокалы. Прямо здесь, за этим залитым липким неоновым светом столом, он привычно включил режим «Криста, которого все знают». Он виртуозно играл того самого парня, которого от него привыкли ожидать окружающие, продюсеры и фанаты: лёгкого на подъём, безбашенного, удобного, компанейского и своего парня для всех. И чем громче он хохотал, чем лучше у него получалось удерживать эту маску веселья, тем отчётливее, тем леденящее становилось у него внутри. Извращённый контраст со съёмочной площадки повторился и здесь, только теперь он симулировал радость в реальной жизни. Телефон, лежащий в кармане джинсов, жёг ногу. Крист проверял экран почти машинально, каждые несколько минут под предлогом того, чтобы посмотреть на время. Но экран оставался глух и слеп. Пусто. Абсолютный ноль. Входящие были чисты. На дисплее не появлялось ни короткого «где ты?», ни дежурного «доехал до дома?», ни даже сухого, чисто формального «спокойной ночи», которое Сингто иногда присылал в конце тяжёлых недель. Вообще ничего. Сингто вычеркнул его из своей повестки дня в ту самую секунду, когда режиссёр объявил финал смены. В какой-то момент окружающий шум стал невыносимым. Крист замер, сжимая бокал, чувствуя, как пальцы чуть дрожат. Люди вокруг него двигались, целовались у барной стойки, эмоционально спорили о каких-то рабочих моментах — всё это чужое веселье было настоящим, осязаемым, слишком живым. Кроме него самого. Крист остро, до тошноты почувствовал, будто его невидимой силой вынесли из этого заполненного людьми пространства, лишили объёма и поставили где-то рядом, в тёмном углу, оставив лишь безучастно наблюдать за чужим праздником жизни. Его маска продолжала улыбаться парням, но сам он уже окончательно отключился от этой реальности. — Я сейчас, — оборвал он ассистента на полуслове, не дослушав какую-то байку про осветителей. Крист резко поставил бокал на стол, даже не заботясь о том, что часть жидкости выплеснулась на деревянную поверхность, развернулся и быстрым, рваным шагом направился к выходу, прочь из этого удушливого неонового ада. В туалете было значительно тише. Сюда, сквозь тяжелую дубовую дверь, басы из зала долетали лишь глухим, размеренным эхом, которое больше не выламывало перепонки. Крист подошёл к зеркалу, упёрся влажными руками в холодный край раковины и долго, не мигая, смотрел на своё отражение. Зрелище было жалким. Покрасневшие от сигаретного дыма и алкоголя глаза, растрёпанные волосы и эта застывшая на губах дежурная улыбка, которая в ярком белом свете ламп уже вообще не выглядела улыбкой. Скорее, это была болезненная, вымученная гримаса человека, который из последних сил пытается удержать лицо. Он со вздохом залез в карман, достал телефон и зашёл в Line. Пальцы привычно, на автопилоте отыскали нужный контакт в самом верху списка. Рядом с именем Сингто горел зелёный кружок. «В сети». Прямо сейчас, в эту самую секунду, он держал мобильный в руках. Переписывался с кем-то, листал ленту, жил своей жизнью. Пальцы Криста сами, опережая мысли, начали судорожно вбивать текст в пустое поле: «Пи, ты спишь?» — стёр. Глупо. Зеленый статус и так горел слишком ярко. «Мне здесь плохо» — стёр ещё быстрее. Это выглядело как жалкая, дешёвая попытка вызвать жалость, которую Сингто, скорее всего, просто проигнорирует. «Почему ты…» Крист остановился, глядя на ровно мигающий вертикальный курсор. Чёрточка на экране словно отсчитывала секунды его позора. Он замер на несколько мгновений, чувствуя, как к горлу подступает удушливая волна бессилия, и в итоге просто резко заблокировал экран. Смартфон глухо щёлкнул. Крист так и не нажал кнопку отправки. Он вдруг отчётливо понял, что не знает, какой ответ от Сингто сейчас был бы хуже — холодный, вежливо-равнодушный или никакого. Возможно, все три. Он уже собирался убрать телефон обратно, как экран снова ожил. Это было не то приложение. Не тот человек. Всплыло уведомление от Нанона. Нанон: «Ну как ты там? Не сдох ещё со своими таблетками и съёмками?» Крист горько усмехнулся. Нанон, как всегда, появлялся именно тогда, когда Криста начинало окончательно размазывать. Ему не хотелось нагружать друга своими пьяными соплями, но молчать тоже было бы странно. Он быстро, не задумываясь об орфографии, набил короткий ответ: Крист: «Я в бре, пытаюсь отвлечся, но выход херво. Он сидит в сети прям ща, а я смотрю на этот чертов зиленый кржок как придурок и немогу напсать ни слова». Отправив сообщение, Крист прислонился затылком к холодному кафелю стены. Экран погас. Какое-то время он просто стоял так, слушая отдалённый, глухой гул музыки за дверью. Возвращаться в зал, к липкой стойке и фальшивому веселью, казалось невозможным. Одна мысль о том, что придётся снова натягивать на лицо маску и вливать в себя очередной коктейль, вызывала тошноту. Он не стал прощаться. Просто проскользнул мимо толпы, игнорируя чьи-то оклики и машущие руки. Выйдя на улицу, Крист жадно глотнул ночной воздух Бангкока, который, несмотря на смог и влажность, показался ему самым чистым за весь день. Дрожащими пальцами он открыл приложение такси. Синяя точка на карте, обозначавшая машину, медленно ползла по соседней улице к бару, а Крист стоял на тротуаре, чувствуя себя абсолютно голым под мертвенным неоновым светом вывесок. Мимо с треском проносились мотобайки, из соседних заведений вываливались шумные компании, кто-то громко смеялся и толкался, а он просто замер на месте, мечтая только об одном — исчезнуть. Спрятаться там, где его никто не увидит. Когда подъехало серое авто, Крист молча скользнул на заднее сиденье, не глядя на водителя. Экран телефона в руке коротко моргнул, подтверждая, что точка назначения выбрана правильно — адрес его кондоминиума уже давно висел в приложении в графе «Дом». Он обессиленно откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, но темнота перед веками не принесла облегчения. Ночной город за стеклом расплывался в сплошные светящиеся полосы. Огни небоскрёбов, размытые плотным смогом, казались чужими и ненастоящими, будто Крист смотрел не на реальный Бангкок, а на его блёклую, бракованную копию, собранную на скорую руку декораторами. На такую же бутафорию, как и вся его сегодняшняя жизнь. У дома он машинально кивнул консьержу. — Кхун Перават, вам оставили пакет. Крист затормозил, тупо глядя на вещь. Свёрток был мягкий, бесформенный, и Крист ещё до того, как прикоснулся к нему, уже откуда-то изнутри, на уровне интуиции, знал, что именно лежит внутри. Поднявшись в квартиру, он даже не стал включать верхний свет — в полумраке коридора прошёл к кухонному столу и просто вытряхнул содержимое пакета на гладкую столешницу. Из бумаги мягко вывалилась его старая серая толстовка. А следом за ней на поверхность скользнул небольшой сложенный листок. Записка. Написанная знакомым до боли, слегка небрежным и размашистым почерком, который Крист узнал бы из тысяч других: «Ты оставил её в машине. Возвращаю, чтобы не потерялась». Крист смотрел на эти чёрные чернила, и внутри у него всё переворачивалось. Ещё несколько месяцев назад, в их прошлой, нормальной жизни, Сингто никогда бы так не поступил. Он бы просто забрал эту толстовку к себе домой, кинул бы на кресло, а при следующей встрече игриво, со своей фирменной прищуренной улыбкой бросил бы: «Опять ты всё разбрасываешь, Кит. Заберёшь у меня, когда приедешь в гости». Теперь всё изменилось. Никаких «заберёшь», никаких личных встреч, никаких звонков. Всё строго официально, стерильно, через охрану кондоминиума. Как чужому человеку. Как случайному коллеге по съёмочной площадке, с которым тебя связывает только рабочий контракт. Как абсолютно никому. — А чё не курьером-то? — тихо, с надрывом пробормотал Крист в пустой тёмной кухне, отчаянно пытаясь превратить эту душащую реальность в шутку, защититься иронией. Но защищаться было поздно. Горькая, жгучая обида уже вовсю разрасталась где-то глубоко в груди, перекрывая кислород. Сингто выстраивал между ними такие ровные, глухие, непреодолимые границы, что о них можно было расшибиться в кровь. Крист задержал записку в пальцах чуть дольше, чем нужно, чувствуя подушечками пальцев текстуру бумаги. Ему безумно хотелось смять этот листок, превратить в ничтожный бумажный комок и швырнуть в мусорное ведро, чтобы раз и навсегда избавиться от этого аккуратного, вежливого безразличия. Но рука так и не поднялась. Он просто аккуратно положил записку обратно на стол рядом с серой тканью, признавая своё полное, абсолютное поражение. В спальне было темно, он не стал включать свет. Плуто сразу оказался рядом, тихо запрыгнув на кровать и устраиваясь у него под боком. В этот момент телефон на подушке вспыхнул, разрезав темноту резким белым светом. Крист замер, прежде чем взять его в руки. Сердце предательски пропустило удар. Но это был Нанон. Нанон: «Добрался? Или мне ехать вытаскивать тебя из какой-нибудь канавы?» Крист горько усмехнулся, медленно набивая ответ одной рукой, а второй поглаживая горячий бок Плуто. Крист: «В своей канаве, всё нормально. Сижу с пакетом от консьержа. Этот придурок даже вещи мне теперь через третьи руки возвращает. Чисто курьерская доставка «бывшему», чтобы, не дай бог, лицом к лицу не столкнуться». Экран мигнул. Нанон ответил без лишней жалости. Нанон: «А ты чего ждал? Что он приедет к тебе посреди ночи, завернёт в эту толстовку и извинится за то, что хорошо играет свою роль? Нанон: И вообще, с каких пор он твой «бывший»? Вы же даже не встречались, придурок. Нельзя расстаться с тем, с кем ты только в сценарии целуешься». Крист: «Да пошёл ты. Ты бы видел его глаза сегодня. Нон, невозможно так смотреть на человека, если тебе плевать. Он же не просто текст читал, он... я не знаю. У меня крыша едет. Я сижу и караулю его статус в сети, как маньяк. Мне кажется, я один из нас двоих остался в этой петле». Индикатор набора текста завис на пару минут. Нанон явно подбирал слова, зная, в каком Крист сейчас состоянии. Нанон: «В петле ты сидишь сам, потому что тебе нравится жрать это стекло. Он отыграл и пошёл дальше. А ты набрался в баре и теперь пытаешься доломать то, что ещё держится. Слушай меня: телефон в сторону. Прямо сейчас. В таком состоянии ты ему только херни накатаешь, о которой завтра пожалеешь. Крист послушно нажал кнопку выключения экрана и положил телефон на подушку, как в ту же секунду он снова завибрировал. Пи’Синг: «Нашёл твою толстовку под сиденьем. Оставил внизу. Спокойной ночи». Он перечитал сообщение ещё раз, уже медленнее, как будто пытался найти в нём скрытый смысл. — «Оставил внизу», — вслух произнёс Крист, кривя губы в горькой усмешке. — Слышишь, Плуто? Он оставил это внизу. Даже не «завезу завтра на съёмки», не «забери как-нибудь». Просто — избавился от улики. Как будто эта тряпка жгла ему сиденье. Кот лишь шевельнул ухом, не открывая глаз, но Кристу нужно было выговориться, иначе голова бы просто взорвалась от роящихся догадок. Нанон: «Эй, ты там уснул или уже строчишь ему поэму на три экрана? Крист, не молчи, мне это не нравится». Крист судорожно застучал пальцами по клавиатуре, промахиваясь по буквам и изливая другу всё то, что только что бормотал в темноту. Крист: «Он мне написпал, Нон. Сам. Ровно в тот моментт, когда я телефон пепевернул. Пересланное сообщение: 'Нашел твою толстовку под сиденьем. Оставил внизу. Спокойной ночи'. Крист: Понимаешьььььь???? Он сидел в сети, чтобыы составить это гребаное совершеннное предложение!! Чтобы ни одного лишнего значочка, ни одного намека!» Ответ от Нанона прилетел мгновенно, без капли сочувствия. Нанон: «О боже. Ну началось. Включи мозги, Крист. Чувак просто проявил базовую вежливость. Нашёл шмотку — вернул. Написал две строчки, пока стоял на светофоре, а ты уже надрочил в голове». Крист зло выдохнул, отбрасывая телефон на одеяло, но взгляд от экрана не отвёл. — А «спокойной ночи»? Ты только посмотри, какая вежливость, — снова обратился он к спящему коту, приподнимаясь на локте. — Он долго думал, прежде чем это дописать, как считаешь? Наверняка замер на секунду. Палец завис над экраном, а он такой: «Так, если я просто напишу про толстовку, это будет слишком грубо. А если добавлю смайлик — решит, что я снова хочу с ним поболтать. Напишу-ка я сухое пожелание сна, чтобы он точно знал — разговор окончен». Он снова схватил мобильный, заходя то в один чат, то в другой. Впился глазами в строчку от Сингто. «Спокойной ночи». Тринадцать букв, за которыми он так отчаянно пытался расслышать голос прежнего Сингто — того, который раньше мог просто приехать без предупреждения. Он быстро переключился на Нанона и забил чат новыми репликами: Крист: «Да какая к черту вежливость?! Это издевательство! Он обдумывал каждое слово. Специально добавил это «спокойной ночи», чтобы это выглядело максимально закрыто. Типа: я всё сделал, не пиши мне». — А может, он вообще не думал? — Крист резко выдохнул вслух, роняя руку с телефоном на матрас и утыкаясь затылком в подушку. — Просто ткнул в экран, пока парковался, и забыл о моём существовании через секунду. Закинул пакет консьержу, как ненужный мусор, и отправился по своим более интересным делам? А я тут сижу, анализирую интервалы между словами, будто это зашифрованное признание в любви. Экран снова моргнул. Нанон: «Короче, Крист. Прекрати дрочить экран. Ты пьян, и идиот до кучи. Оставь его сообщение прочитанным и иди спать. Завтра на площадке тебе всё равно придётся смотреть на его физиономию». Крист проигнорировал совет. Он снова открыл чат с Сингто и на этот раз всё-таки нажал на строку ввода. Курсор замигал, терпеливо ожидая, и Крист вдруг понял, что не знает, что именно хочет сказать, потому что любой вариант казался неправильным. — Смотри, Плуто, — прошептал он, повернув голову к коту. — Если я напишу «спасибо», это будет значит, что я принял его правила игры. Что мы теперь просто коллеги, которые возвращают друг другу шмотки через курьера. Вежливо, сухо. Тебе бы понравилось, если бы я кормил тебя по расписанию и никогда не чесал за ухом? Вот и мне не нравится. Он стёр едва начатое слово, и палец нервно замер над клавиатурой. Внутри всё горело от бессилия. — Написать «доброй ночи»? Ещё хуже. Это как поставить финальную точку в книге, которую я ещё не дочитал. Мол, «окей, Пи, я всё понял, спи спокойно в своей крепости, я не буду в неё ломиться». Но я же хочу ломиться! Я хочу снести эту чёртову дверь с петель! Он судорожно переключился на Нанона, скидывая ему свой последний аргумент, как крик о помощи: Крист: «Тебе легко говорить. Ты не сидел с ним сегодня на съёмках. Ты не чувствовал, как он близко. Я не могу просто написать ему «спасибо» или «доброй ночи»! Написать «спасибо» — это сдаться и принять, что мы теперь чужие. Написать «доброй ночи» — самому поставить точку. Ответ Нанона прилетел тяжёлый, отрезвляющий и жёсткий: Нанон: «Да, я не сидел с ним. Зато я сейчас смотрю, как мой друг трезвеет от собственной дурости и пытается сломать то, что ещё хоть как-то держится. Крист, ты сделаешь хуже только себе. Он выстроил эти границы не просто так. Харош жрать это стекло. Вырубай телефон». Крист прижал телефон к горячему лбу, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он тогда отшутился. Просто отшутился. Сделал вид, что это не имеет значения, что это можно обернуть в привычную лёгкость, в безопасный формат, где ничего не нужно называть прямо. А теперь сам сидел с этим проклятым курсором и не мог выдавить из себя ни одного честного слова. Он резко открыл глаза и снова посмотрел на пустую строку ввода. — «Напиши нормально», — приказал он сам себе, чувствуя, как алкоголь мешается с накатывающей паникой. — Но «нормально» — это написать: «Пи, мне хреново. Я весь день смотрел на тебя и хотел, чтобы ты просто коснулся меня не по сценарию. Я скучаю так, что мне больно дышать». Разве это — нормально? Он же решит, что я окончательно ебанулся. Что я снова устраиваю драму там, где он пытается выстроить… что он блять там выстраивает? Профессиональную дистанцию? Это всё было слишком прямым, слишком поздним и, возможно, уже совершенно ненужным Сингто. Крист судорожно втянул воздух, глядя на то, как дрожит его рука, подсвеченная мертвенным светом экрана. Крист дёрнул ногой, потом ещё раз, беспорядочно, как будто пытался стряхнуть это ощущение с себя, и тихо, протяжно простонал, уткнувшись затылком в подушку. Голова слегка кружилась, комната едва заметно плыла. Экран снова коротко мигнул. Нанон не унимался, чувствуя, что тишина затягивается. Нанон: «Крист, блять. Ты там заснул или уже нажал «отправить»? Ответь мне, иначе я реально запрыгну на байк». Крист проигнорировал чат с другом. Он снова переключился на диалог с Сингто, посмотрел на пустую строку ввода и вдруг, почти импульсивно, быстро набрал: «Ты спишь?» — остановился, всматриваясь в эти три слова, как будто они могли сами подсказать, правильные они или нет. Слишком просто. Слишком… ни о чем. Но, может, именно это и нужно? Что-то маленькое, не обязывающее, что не звучит как попытка вломиться обратно в разговор, на который он сам же когда-то захлопнул дверь. Палец завис над кнопкой отправки. — Нет, это бред, — он яростно стёр текст, чувствуя, как горят кончики пальцев. Он отшвырнул телефон, и тот глухо приземлился где-то в складках одеяла. Крист закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но внутри всё звенело от невысказанного. — Зачем я это делаю? — спросил он в пустоту, чувствуя, как по щеке ползёт предательская влага. — Зачем я продолжаю биться головой об эту стену? И тут же, словно в лихорадке, он снова схватил телефон. Пальцы сами вбили те же два слова. «Отправить». Звук ушедшего сообщения разрезал тишину комнаты. «Доставлено». Но пока не прочитано. В голове стало слишком тихо, почти звеняще, как бывает после резкого шума, и в этой тишине начали проступать самые простые, самые неприятные мысли, от которых он так старательно убегал весь день. Что если Сингто увидел сообщение, но решил не отвечать. Что если он ответит, но сухо, вежливо, как в той записке. Что если он вообще не заметит — оставит телефон где-нибудь, уйдёт в душ, уснёт, и это «доставлено» так и останется висеть, как маленькое напоминание о том, что Крист сделал шаг, на который никто не просил его идти. Он перевернулся на спину, уставившись в тёмный потолок, но телефон всё равно остался в поле зрения, будто притягивал к себе взгляд. Плуто тихо мяукнул, устраиваясь ближе, и ткнулся мордой в его руку, требуя внимания, но Крист лишь машинально провёл пальцами по его боку, не отрывая глаз от экрана. Время тянулось. «Глупо», — мелькнуло у него в голове. Глупо было сидеть вот так, ждать одного короткого ответа, как будто от него зависело что-то большее, чем просто разговор. Глупо было вообще доводить всё до этого состояния, где любое «ты спишь?» превращается в почти признание. Он на секунду зажмурился, пытаясь оторваться, дать себе хотя бы пару минут не смотреть, но почти сразу открыл глаза снова, будто боялся пропустить тот самый момент, когда статус изменится. И когда это наконец произошло — маленькое, едва заметное «прочитано» появилось под сообщением — внутри что-то резко сжалось. Вот теперь. Крист приподнялся на локтях, почти не осознавая этого движения, и уставился на экран так, словно от его концентрации зависело, появится ли следующий ответ. Несколько секунд ничего не происходило. Потом появилась надпись, от которой у него на мгновение перехватило дыхание. Сингто печатает. Крист вдруг с пугающей ясностью понял, что боится не только тишины, но и любого ответа, который может прийти. Надпись исчезла так же резко как и появилась. Экран снова стал неподвижным. Веки налились свинцом, и он невольно прикрыл глаза всего на мгновение, чтобы дать им передохнуть от едкого света. И в тот момент, когда он уже почти убедил себя, что ответа не будет, телефон тихо завибрировал в его ладони. Новое сообщение. Пи’Синг: «Зависит от того, что ты хочешь сказать». Он резко выдохнул через нос и провёл рукой по волосам, чувствуя, как внутри снова поднимается то самое раздражение, смешанное с тревогой — потому что Сингто сейчас, по сути, заставлял его выбрать: либо говорить по-настоящему, либо не писать вообще. И Крист на секунду почти отступил. Почти закрыл чат, готовый признать поражение. Сделать вид, что это «ты спишь?» — просто случайный эмоциональный импульс — ошибка, как и весь этот выматывающий день, и, возможно, всё то, что сейчас происходило с их отношениями. Крист: «А если я не знаю, что сказать?» Сообщение улетело прежде, чем Крист успел подумать. Он даже не успел пожалеть об этом, как телефон в руке дрогнул от мгновенного ответа. Пи’Синг: «Тогда зачем пишешь?» Крист со свистом выдохнул сквозь зубы и откинулся на подушку. Он уставился в потолок, где в вязкой темноте едва угадывались контуры кондиционера, но смартфон так и остался зажат в кулаке. Пальцы затекли, но выпустить его сейчас казалось невозможным. — Потому что мне, блять, не всё равно! — выругался он. Но в чат ушло другое: «Потому что этого требует ситуация. Мы конечно можем молчать дальше, если тебе так нравится 🤷🏻‍♀️». Телефон завибрировал мгновенно. Пи’Синг: «Я не говорил, что мне нравится молчать». Пи’Синг: «Я спросил, что ты хочешь сказать». Крист горько усмехнулся: — Ну да, конечно. Ты никогда ничего не говоришь прямо, Пи’Синг. Ты просто создаёшь условия, в которых я чувствую себя идиотом. Злость и досада вскипели в нём с новой силой. Весь этот диалог, который он прокручивал в голове сотни раз, на деле выходил каким-то клоунским, рваным и неправильным. «Ты, блять, не так спросил» — Крист замер на секунду, глядя на экран, потом стёр «блять» и отправил. Легче не стало. «Ты вообще нихуя не спросил» — «нихуя» тоже исчезло, и сообщение улетело следом. Крист: «Ты поставил мне ультиматум». Пи’Синг: «Я не ставил ультиматум». Пауза. Крист видел, как в строке статуса то появлялась, то исчезала надпись «Печатает…». Сингто подбирал слова. Пи’Синг: «Я просто не хочу угадывать за тебя». Крист замер, вчитываясь в эти несколько слов. Они ударили его под дых сильнее, чем любая грубость. Ты не хочешь угадывать? А я не хочу быть единственным, кто пытается что-то спасти! Он сел на кровати, сбрасывая с себя одеяло, которое внезапно стало слишком тяжёлым. Крист: «А тебе когда-нибудь приходилось угадывать?» — набрал он, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. — «Или ты просто ждёшь, пока я сломаюсь и всё выложу сам, чтобы тебе не пришлось брать на себя ответственность за этот разговор?» Сингто молчал. Долго. Слишком долго для человека, который секунду назад отвечал мгновенно. Крист уже успел прокрутить в голове десяток сценариев: от того, что Пи просто заблокирует его, до того, что он вообще перестанет приходить на площадки. Горло сдавило сухим, колючим спазмом. Он почти набрал: «Прости, я не это имел в виду», но вовремя остановил себя. Хватит. Хватит вечно извиняться за то, что ему больно. Пи’Синг: «Я устал угадывать». — Он устал угадывать, Плуто! — воскликнул Крист, и рассмеялся. Этот смех был сухой и болезненный, и почти сразу превратился в кашель. — Сука, это же такой сложный ребус: поговори с Кристом так, чтобы он не понял, что вы разговариваете! Он простонал и выключил экран телефона. Этот диалог обречён, и он прекрасно понимал: Сингто упёртый осёл, он будет гнуть эту линию до тех пор, пока Крист не сломается, и даже тогда, конечно же, виноват он не будет. А даже если и будет, это будет в такой аккуратной упаковке, что Кристу просто придётся признать поражение. За эти годы они ругались множество раз: в основном шутливо, за играми, серьёзно — может быть, раза три, но никогда раньше Крист не чувствовал себя настолько глупо и беспомощно, как в этот раз. Да, он понимал, что, возможно, в прошлый раз, когда Сингто писал ему те искренние сообщения, ему самому стоило быть чуточку мягче. Но неужели они настолько далеки в реальности друг от друга, что разговаривать превратилось в «угадывать»? Угадывать что, собственно, требовалось? — Угадывать что? Что мне больно? Что я скучаю? Или что мне тошно от того, как ты отодвигаешь меня в сторону всякий раз, когда я становлюсь тебе больше не нужен? Тебе нужны инструкции, Пи’Синг? Прости, я забыл выслать тебе мануал по эксплуатации Криста Перавата, — он произнёс это вслух. Отправить такое Сингто — было бы ошибкой. Но отправить что-то всё-таки было нужно. Крист: «Я хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто мы вчера познакомились!» — набрал он. — «Я хочу, чтобы ты не возвращал мои вещи через консьержа, как будто я заразный. Ты говоришь, что устал угадывать, но ты даже не пробуешь спросить. Ты просто решил, что «так будет лучше». Но ты спросил меня, лучше ли это для меня?» Пи’Синг: «Если бы я спросил, ты бы снова отшутился. Как ты это делал последние два месяца. Ты сам выстроил эту дистанцию, а теперь обвиняешь меня в том, что я её соблюдаю». Крист почувствовал, как к горлу подступила горечь. Он хотел возразить, хотел написать, что это неправда, но перед глазами всплыли десятки моментов, где он действительно переводил тему, смеялся там, где нужно было говорить серьёзно, и убегал в работу, лишь бы не сталкиваться с той правдой, которая росла между ними. Крист: «Значит, во всём виноват я?» — отправил он, и буквы стали расплываться. — «Удобная позиция. Очень в твоем стиле». Крист швырнул телефон на другой конец кровати. Внутри всё дрожало от обиды: Сингто бил в самую цель, туда, где было больнее всего. Он знал Криста слишком хорошо, видел все его трещины под слоем грима и маской весельчака. И именно это сейчас казалось Кристу самым жестоким предательством. Пи’Синг: «Теперь мы ищем виноватых?» Сингто мастерски умел превращать любой эмоциональный взрыв Криста в логическую задачу, которую Крист заведомо не мог решить. И это бесило до зуда под кожей. — Удобно быть идеальным, да? — прошептал Крист в пустоту комнаты, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Крист: «Мы не ищем. Ты уже всех нашёл», — пальцы Криста летали по клавиатуре, чеканя каждое слово. — «Ты ведь уже вынес вердикт, Пи? Кит снова всё испортил, Кит ведёт себя как ребёнок, Кит прячется за шутками. Удобно стоять в стороне? Сингто прочитал это мгновенно. Синяя галочка стала для Криста персональным клеймом. Он почти видел, как Пи’Синг сидит в своей безупречно обставленной гостиной, поджимает губы и делает тот самый глубокий вдох, который предшествует самому спокойному и самому сокрушительному ответу в мире. Пи’Синг: «Если тебе так хочется чувствовать себя осуждённым — я не могу тебе помешать. Но ты сам выбрал роль жертвы в этом разговоре». Крист зарычал от бессилия, едва не впиваясь ногтями в экран. — Ну конечно! Снова я выбрал! Снова я виноват в том, что чувствую себя дерьмом! — он швырнул телефон в подушки, но через секунду схватил его обратно. Пальцы дрожали от адреналина и обиды. Крист: «Я не жертва, я просто живой человек, Пи! В отличие от тебя, у которого вместо нервов — провода с выверенным напряжением. Ты стоишь в стороне не потому, что ты мудрый, а потому что тебе так безопасно. Тебе проще вернуть толстовку через охранника, чем увидеть, что у меня глаза на мокром месте. Ты не хочешь угадывать? Да ты просто не хочешь чувствовать ничего, что выходит за рамки твоего контроля». Он нажал «отправить» с такой силой, что подушечка пальца заныла. Крист ждал. Ему казалось, что сейчас воздух в спальне завибрирует от того напряжения, которое он выплеснул в сеть. Пи’Синг: «Мой контроль — это единственное, что не даёт нам сейчас окончательно разрушить то, что строилось годами. Крист: «Как благородно. Ну давай, вылей на меня этот ушат помоев и закончим этот диалог». Крист отправил это и тут же зажмурился, вжимаясь затылком в подушку. Ему казалось, что он кожей чувствует, как на том конце города, в тишине своей квартиры, Сингто смотрит на экран с тем самым выражением лица, от которого Криста всегда бросало то в жар, то в холод. В выражении, где «я разочарован» смешивалось с «я так и знал». Внутри всё горело. Ему хотелось, чтобы Сингто сорвался. Чтобы он начал орать капсом, обвинять, сыпать фактами — чтобы он стал таким же неидеальным, рваным и злым, как сам Крист сейчас. Потому что эта ледяная логика Пи’Синга ощущалась как хирургический скальпель: очень чистый, очень точный и чертовски болезненный. Телефон вибрировал долго. Сингто не просто ответил — он писал поэму. Пи’Синг: «Помои — это по твоей части, Кит. Ты любишь эффектные жесты и драму, потому что в ней проще спрятаться. Пи’Синг: Если я сейчас начну тебя обвинять, тебе станет легче, правда? Пи’Синг: Ты скажешь: «Ну вот, я же говорил, он холодный ублюдок», и с этим чувством спокойно уснёшь». Крист стиснул зубы. — Да пошёл ты… — прошептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Пи’Синг: «Я не собираюсь ничего на тебя выливать. Я просто хочу, чтобы ты понял одну вещь. Каждый раз, когда ты начинаешь этот «цирк» с обидами и шутками, ты не меня бьёшь. Ты строишь стену выше. И сегодня на площадке, когда ты так старался казаться весёлым со всеми, кроме меня, ты достроил ещё один ряд». Крист уставился в экран. Перед глазами всё плыло. — Я старался казаться весёлым? Когда это вообще? Крист: «А что мне оставалось делать?!» — пальцы Криста дрожали так сильно, что он едва попадал по буквам. — «Смотреть, как ты пьёшь свою воду и смотришь в окно так, будто меня нет в этой комнате? Ты вернул мне вещь через консьержа! Ты буквально выставил меня за дверь своей жизни, Пи’Синг! И теперь ты отчитываешь меня за то, что я «строю стены»?» Пи’Синг: «Я вернул её через консьержа, потому что если бы я поднялся к тебе и отдал её в руки, я бы не смог просто уйти. А ты был не в том состоянии, чтобы разговаривать. Ты был пьян, Кит. Пьян от своей обиды и тех коктейлей, которые ты заливал в баре, чтобы не думать». Крист замер. Откуда… Крист: «Ты следил за мной?» — отправил он, чувствуя, как сердце делает кувырок. Пи’Синг: «Мне не нужно следить. Я видел сторис парней. И я видел тебя сегодня днём. Я знаю твой предел, Кит. И я знал, что если мы начнем это сейчас — лично — мы уничтожим всё, что осталось». Пи’Синг: «Так что нет. Будет только один вопрос: тебе всё ещё нужно, чтобы я был «идеальным», или ты всё-таки рискнёшь увидеть, что мне так же страшно, как и тебе?» Крист выронил телефон на грудь. Плуто испуганно прыгнул в угол кровати, когда Крист внезапно всхлипнул — громко, по-детски, уже не пытаясь сдержать слёзы. Этот идиот. Этот невыносимо правильный Сингто Прачая. Он снова взял телефон, размазывая влагу по щекам. «Я никогда не просил тебя быть идеальным», — напечатал он. — «Я просто хотел, чтобы ты не оставлял меня одного». — Стёр. Ничего подобного он не будет писать даже если затопит своими слезами всю квартиру. Крист смотрел на пустую строку ввода. Пальцы зависли над буквами, но так и не коснулись их. Признаться, что он хотел, чтобы его не оставляли? Нет. Это было бы равносильно тому, чтобы выйти на середину Сухумвита без одежды. Он швырнул телефон на кровать, и тот отлетел к самому краю, едва не сбив Плуто. — Обойдётся, — прошептал Крист, глядя, как кот недовольно поджимает хвост. — Обойдётся он без моих откровений. Ему же нужен «честный ответ»? Вот пусть и ждёт. — «Я знал твой предел, Кит», — передразнил он шёпотом, чувствуя, как свежая порция слез обжигает щёки. — Знаток душ человеческих, блять. Он снова схватил телефон. Экран светился, показывая их чат. Крист набрал: «Ты не боишься, Пи. Ты просто просчитываешь риски. И сейчас ты просчитал, что этот вопрос заставит меня замолчать. Поздравляю, у тебя получилось». Отправил. И тут же добавил: «Спокойной ночи». Он заблокировал телефон и перевернул его экраном вниз. Ему казалось, что если он увидит это «Прочитано», он просто разобьёт телефон о стену. Но через тридцать секунд кровать вздрогнула от вибрации. Крист не выдержал. Он схватил трубку, готовый прочитать очередную лекцию о том, как он не прав, но на экране было всего одно фото. Это было селфи, сделанное прямо сейчас. Тёмный салон машины, тусклый свет приборной панели. Сингто не смотрел в камеру. Он сидел, откинув голову на подголовник, и его глаза были закрыты. На скуле играла тень, и он выглядел таким непривычно разбитым, что у Криста перехватило дыхание. Следом пришло короткое: Пи’Синг: «Я не уехал, Кит. Я сижу на парковке твоего дома уже два часа, потому что у меня не хватает «контроля», чтобы завести мотор. Это достаточно неидеально для тебя?» Крист замер, не сводя глаз с фотографии. Весь его гнев, вся его колючая броня и выстроенные за день стены рухнули в одну секунду. — Идиот… — всхлипнул он, на этот раз уже не со злостью. — Какой же ты идиот, Сингто. Он вскочил, не глядя на Плуто, и бросился к шкафу, чтобы натянуть первую попавшуюся футболку. Руки не слушались, он путался в рукавах. Крист сорвался с места, даже не надев тапочки. Холодный пол обжигал ступни, но он этого не чувствовал. В голове набатом стучало только одно: он там, он не уехал. Он выскочил в коридор, судорожно нажимая на кнопку вызова лифта. Металлическая кабина приехала подозрительно быстро. Крист заскочил внутрь, нажал на «1», но вместо привычного рывка вниз пол под ногами начал странно вибрировать. Стены лифта вдруг стали прозрачными, а потом и вовсе растворились, превращаясь в бесконечную винтовую лестницу, уходящую в серый смог. Крист бросился по ступеням, перепрыгивая через две, через три. Сердце колотилось где-то в горле. — Пи! — крикнул он, но голос утонул в вязком воздухе. И тут ступени под ногами начали исчезать. Крист попытался ухватиться за перила, но и те растаяли. Это было то самое жуткое чувство из снов при высокой температуре, когда пространство теряет плотность, а ты проваливаешься в бесконечное «никуда». Он дёрнулся, выставляя руки вперёд, чтобы смягчить падение… И открыл глаза. В комнате было всё так же темно. Тяжёлый, неподвижный воздух Бангкока едва шевелил занавески. Плуто, свернувшись плотным серым клубком, всё так же безмятежно спал у него под боком, даже не шелохнувшись от его резкого движения. Крист несколько секунд просто лежал, слушая бешеный стук собственного сердца. Горло пересохло, а лоб был влажным от пота. — Блять… — выдохнул он, закрывая лицо ладонями. Голос прозвучал хрипло и жалко в пустой спальне. — Наш диалог может мне только присниться. Всё это — искренние признания, фото из машины, Сингто, да даже их такая реалистичная ссора — было лишь порождением его перегретого мозга и той дряни, что он пил в баре. Реальность была куда более плоской и трезвой. Он потянулся к тумбочке, нащупал телефон. Экран резанул по глазам безжалостным светом. Там висело два новых уведомления. Пи’Синг: «Уже ложусь, и тебе советую». Нанон: «Я вижу, что ты заглох. Надеюсь, ты просто отрубился, а не натворил херни». Крист уставился в экран. Никаких «я устал угадывать», никаких «мне страшно». Только обидное и немного агрессивное напоминание о том, что ему делать. Крист притянул колени к груди и закутался в одеяло, как в кокон. Хотелось вернуться в этот сон, договорить, может быть, они бы даже обнялись или… что-то ещё. Может быть, во сне он бы почувствовал себя немного лучше. И даже если сон оказался глупостью и кошмаром, реальность казалась куда хуже.