Долгая дорога домой

Крист снова открыл глаза, когда утро уже вошло в свои права. Он проспал ещё несколько часов — рваным, тяжёлым сном, после которого в голове остался только липкий туман, а во рту — сухой, неприятный привкус. Облегчения это не принесло, мысли спутались ещё сильнее. Он сел на кровати, спустив ноги на пол и чувствуя, как тупой болью отзывается затылок. Первым делом рука на автомате нащупала телефон. Экран моргнул. Пусто. От Сингто ничего не было. Его лаконичное ночное: «Уже ложусь, и тебе советую» так и осталось последним сообщением, под которым серым цветом горел статус «Прочитано». — Какой же ты идиот, Перават, — сипло прохрипел Крист в пустоту спальни, со стоном роняя голову в ладони. Внутри всё сжалось от мерзкого, липкого стыда. Это было так в его стиле: поджечь фитиль и вырубиться до взрыва. А Сингто, этот оплот самоконтроля, наверняка посмотрел на это «Прочитано» без последующего ответа и в очередной раз убедился в своей правоте. На экране блокировки всё ещё висел десяток неотвеченных тирад от Нанона. Расписывать мелкому во всех красках, как именно он умудрился облажаться на ровном месте, не было ни сил, ни желания. Крист так и сидел на краю кровати, уставившись в одну точку на полу, где лежал брошенный со вчерашнего дня носок. В груди ворочалось какое-то тяжёлое, серое месиво из бессилия и усталости. Раньше он искренне гордился своей способностью вывезти любую ситуацию — любую ссору, любые съёмки, любые эмоциональные качели. Он всегда находил, за что зацепиться, как вырулить. Но сейчас этот внутренний двигатель просто заглох. Сил не осталось даже на то, чтобы нормально разозлиться на самого себя. Он завидовал фанатам. Тем, кто жил в мире «делулу», монтируя ролики под грустную музыку, выискивая скрытые смыслы в их случайных взглядах. Они могли дорисовать себе любую любовь, любую драму, и им этого хватало. Крист бы всё отдал сейчас за способность так же искренне верить в сказку, которую они создавали на экране. Но он знал правду: Сингто уезжал с площадки, не оборачиваясь, а их реальная связь медленно и неумолимо растягивалась, как на том бесконечном горизонтальном траволаторе в аэропорту — они вроде бы стояли на одной ленте, но Сингто двигался всё дальше, пока его силуэт не превратился в точку, до которой не докричаться, сколько бы он не звал.

***

Павильон встретил его гулом голосов и запахом перегретого пластика. Сегодняшняя сцена была технически выматывающей: много мелких движений, синхронизация с камерой, никакой возможности «прожить» момент. Сингто уже стоял на съёмочной площадке. В идеально отглаженной белой рубашке, с безупречной, волосок к волоску, укладкой. Он спокойно обсуждал какой-то ракурс с оператором и со стороны казался абсолютным воплощением невозмутимости. ​— Крист, вставай на метку, — скомандовал режиссёр. — Вы просто проходите мимо друг друга. Короткое замешательство — и всё. Работаем глазами. ​Они начали дубль. Крист шёл навстречу Сингто, чувствуя, как его собственное лицо превращается в застывшую маску. Когда они поравнялись, Сингто на долю секунды замедлил шаг. Его взгляд скользнул по лицу Криста — холодный, оценивающий. ​— Снято! Крист, слишком много драмы в глазах! — крикнул режиссёр. — Мы снимаем повседневность, а не финал трагедии. Сделай лицо попроще. ​«Попроще», — мысленно повторил Крист, отходя к стене. Ему хотелось закричать, что «попроще» больше не получается. ​В перерыве он пристроился у стола с водой, надеясь на короткую передышку. Сингто подошёл через минуту. Он молча взял бутылку, отпил глоток и уже собирался уйти, когда Крист, сам того не желая, тихо произнёс: — Пи… ты нормально спал сегодня? Сингто остановился. Он повернул голову и посмотрел на Криста — спокойно, с какой-то едва заметной, вежливой отчуждённостью. — Вполне. Я же и тебе написал ложиться. Ты, судя по лицу, совету не последовал. ​Он не спросил «почему». Не спросил, что случилось. Он просто зафиксировал очевидный факт. ​— Да, — Крист через силу заставил себя натянуть ту самую «фирменную» широкую улыбку, от которой тут же болезненно заныли сведённые скулы. — Плуто решил, что три часа ночи — идеальное время для тыгыдыка. ​Сингто лишь слегка кивнул — коротко, вежливо — и отошёл к ассистенту. Он даже не дослушал. ​Весь оставшийся день прошёл в этом липком ощущении невидимости. Сингто мастерски заполнял пространство вокруг себя кем угодно — гримёрами, техниками, коллегами — лишь бы не оставаться с Кристом один на один вне кадра. Он улыбался всем одинаково ровно. К вечеру Крист чувствовал себя выжатым досуха. Внутри было то самое пограничное состояние, когда резервы организма окончательно подошли к концу: казалось, если сейчас кто-то из стаффа нажмет на него чуть сильнее или сделает лишнее замечание, он просто без какого-либо страха потерять лицо сядет прямо здесь на бетонный пол и зарыдает. К вечеру в павильоне стало заметно холоднее — кондиционеры работали на полную мощность, стараясь справиться с жаром от осветительных приборов. Крист сидел на высоком режиссерском стуле, завернувшись в толстовку, и бессмысленно смотрел в одну точку. Буквы в распечатке сценария, которую он до сих пор сжимал в руке, уже давно расплывались, превращаясь в сплошные серые пятна. — Перерыв десять минут, перестановка камер для крупного плана! — раздался голос помощника режиссёра. Сингто, только что доснявший свой соло эпизод, стоял неподалеку у стола с техникой. Он не читал сценарий и не сидел в телефоне. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за тем, как двое рабочих крепят массивный софтбокс к стойке. В холодном верхнем студийном свете его лицо казалось высеченным из камня. Никакой лишней мимики, ни малейшего намека на усталость, даже осанка оставалась безупречно прямой. Крист смотрел на него из своего угла и чувствовал, как в груди снова начинает подниматься та самая знакомая кипящая волна — уродливая, изматывающая смесь из глухой нежности, которую ему было абсолютно некуда деть, и бессильной злости на эту его непробиваемую, идеальную стену. Он поднялся со стула и медленно, стараясь не привлекать внимания стаффа, подошёл к Сингто. Тот не повернул головы, продолжая смотреть на рабочих, но Крист слишком хорошо его знал и сразу заметил, как едва заметно напряглась линия его плеч под белой тканью рубашки. — Пи, — негромко позвал он. — У тебя есть зарядка для айфона? Моя, кажется, осталась в фургоне, а телефон уже почти в ноль, — на ходу придумал он. Сингто медленно перевёл на него взгляд. Его глаза были чистыми, спокойными и пугающе пустыми. — В моей сумке, Кит. Возьми сам, — он едва заметно кивнул в сторону своего складного кресла в углу, где на полу стоял привычный чёрный рюкзак. Крист не двинулся с места. — Я искал, не нашёл, — соврал он, даже не моргнув. Естественно, ничего он нигде не искал, и Сингто, скорее всего, прекрасно это понял по одному только выражению лица, но Крист упрямо продолжал эту глупую игру: — Может, ты её в машине забыл? Он заглядывал старшему прямо в лицо, отчаянно, до боли в груди пытаясь поймать хоть какой-то отблеск настоящего, тёплого Сингто. Того самого, который в ответ на такую тупую ложь мог бы просто устало вздохнуть, улыбнуться уголком губ, закатить глаза и сказать своё привычное: «Ну что ты за растяпа, Кит». Тот Сингто обязательно бы помог, даже понимая, что вся эта суета с проводом — просто дурацкий повод привлечь его внимание. Но Сингто перед ним лишь молча убрал руки в карманы брюк. Он не сделал и шага назад, но Крист на каком-то физическом уровне почувствовал, как этот человек прямо сейчас «закрылся» от него. — Она в боковом кармане. Посмотри внимательнее, — ровно ответил он. — Посмотрю, — голос в самом конце предательски сел и дрогнул — это короткое слово далось ему с таким трудом, словно он пытался в одиночку сдвинуть с места бетонный блок. Крист на секунду замер, молясь про себя, чтобы за общим рабочим шумом павильона, за криками техников, грохотом переносимых стоек и гулом кондиционеров, Сингто этого не расслышал. Но Сингто заметил, именно поэтому смотрел на него так подчёркнуто ровно. — Пи, почему ты со мной так разговариваешь? — Крист почувствовал, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел, мешающий дышать. — Как будто я… я не знаю… какой-то абсолютно посторонний человек, который просто путается под ногами и мешает тебе работать. Он ждал. Секунду, две. Ему хотелось, чтобы Сингто хотя бы нахмурился, хотя бы разозлился. Любая живая эмоция была бы лучше его холодного отсутствующего взгляда. Крист отчаянно боролся с самим собой: одна его часть — та, в которой ещё оставались остатки гордости — кричала, что нужно прямо сейчас заткнуться, развернуться и уйти искать эту проклятую зарядку. Которая, к слову, была ему нахрен не нужна. Его собственный телефон, брошенный где-то на столике в гримерке под грудой вещей, был заряжен процентов на восемьдесят. Он просто весь день принципиально не брал его в руки. Знал: стоит только разблокировать экран, и пальцы на автомате, против воли откроют Line. А там — ничего. Там нет тех слов, которые он слышал во сне. — Я разговариваю с тобой так, как подобает разговаривать на площадке, Нонг’Кит, — наконец ответил Сингто. Его голос прозвучал пугающе, неестественно спокойно. В нем не было ни капли раздражения — только ровный, сдержанный тон, от которого Криста буквально передёрнуло. — Ты опять ищешь проблему там, где её нет, — так же размеренно продолжил он, глядя Кристу прямо в глаза. — Мы здесь для того, чтобы сделать качественный продукт, а не для выяснения отношений. Эти слова ударили под дых сильнее, чем если бы Сингто его просто толкнул. Крист даже не нашёлся что ответить. Он просто замер, чувствуя, как внутри всё с глухим треском обрывается и летит в какую-то бесконечную ледяную пустоту. «Выяснение отношений». Вот, значит, как это для него называлось. То, что для Криста было судорожным криком о помощи, отчаянной попыткой выплыть и хоть как-то зацепиться за них прежних, для Сингто оставалось всего лишь досадной помехой рабочему процессу. «Неудобным» поведением. Где-то глубоко внутри он до последнего, идиотски надеялся, что Сингто всё поймет. Увидит, как его трясёт, незаметно возьмёт за руку и тихо скажет: «Давай просто пройдём через это вместе». Позволит почувствовать, что он не один. Но человек напротив, глядя ему прямо в глаза своим чистым, нечитаемым взглядом, просто с силой пнул его с этого обрыва. Решай сам. Ищи свою несуществующую зарядку сам, и со своими чувствами тоже разбирайся как-нибудь в одиночку. — Да. Ты прав. Извини, — Крист выдавил это из себя мёртвым, бесцветным голосом. ​Он развернулся и побрёл к креслу Сингто, стараясь не смотреть по сторонам. Ему казалось, что на него смотрят все — осветители, гримёры, ассистенты. Что все они видят его унижение. Крист с трудом опустился на корточки перед складным креслом. Ноги после бессонной ночи и двенадцати часов на ногах держали плохо, коленки мелко подрагивали. Он рвано расстегнул молнию на боковом кармане черного рюкзака, и его пальцы начали чисто механически, вслепую перебирать какие-то мелочи: мятные конфеты, влажные салфетки, ключи. Наконец рука наткнулась на жёсткий, холодный шнур. Крист вытянул его наружу, даже не проверяя, тот это разъём или нет. Ему было абсолютно плевать. Крист сидел спиной к площадке, низко опустив голову, и делал вид, что страшно увлечён распутыванием тугого узла на проводе: он просто пытался скрыть лицо, которое сейчас горело от подступающих к глазам слёз. Он буквально кожей, затылком чувствовал тяжёлый взгляд Сингто. Или… ему просто до тошноты хотелось верить, что тот всё ещё смотрит на него. На самом же деле вокруг продолжалась обычная рабочая суета: техники с грохотом перекатывали тяжёлый штатив, кто-то громко смеялся у режиссёрского пульта, а Сингто, скорее всего, уже давно отвернулся и пошёл делать свои дела дальше. — Ребята, внимание! — голос режиссёра ворвался в его кокон. — Последний ракурс на сегодня! Крист, Сингто, на позиции! Крупный план. Крист быстро смахнул пальцем влагу у уголков глаз, поднялся с корточек и аккуратно, стараясь не шуметь молнией, сунул шнур обратно в боковой карман рюкзака. Тот ему был вообще не нужен. Он застегнул замок и побрёл обратно на позицию. Кадр снимали в глухой, давящей тишине. Камера медленно наплывала на Криста, замирая в каких-то тридцати сантиметрах от его лица. По задумке, в этот момент мимо него, едва задевая плечом, должен был пройти персонаж Сингто. Объектив ловил каждую деталь: малейшее движение ресниц, тяжёлое дыхание, секундную заминку. Когда Сингто поравнялся с ним, Крист на мгновение перестал дышать. Между ними было ничтожно малое расстояние, он кожей чувствовал исходящее от старшего тепло, но взгляд Сингто, направленный куда-то сквозь него, оставался абсолютно непроницаемым. Крист тоже заставил себя смотреть прямо перед собой, позволяя камере зафиксировать ту самую глухую, настоящую отрешённость, которую режиссёр безуспешно пытался выбить из него весь день. — Снято! На сегодня всё, всем спасибо, ребята! — выкрикнул режиссёр, и площадка тут же взорвалась суетой собирающегося стаффа. Сингто исчез почти сразу, как только прозвучала фраза «на сегодня всё». Он не стал задерживаться для светских бесед, не подошёл попрощаться — просто коротко кивнул всем сразу и направился в сторону выхода. Крист же двигался как в тумане. Собственное тело казалось чужим и неповоротливым. Он доплёлся до гримёрки, кое-как переоделся в своё, на автомате поблагодарил уставших гримёров и даже что-то привычно пошутил в ответ на реплику ассистента, вообще не осознавая смысла собственных слов.

***

Когда он вышел на парковку, спёртый воздух Бангкока, тяжёлый и влажный, ударил в лицо, но не принёс желанного облегчения. Крист дошёл до своей машины, открыл дверь и рухнул на сиденье. Щёлк. Звук центрального замка, заблокировавшего двери, прозвучал в тишине салона как выстрел. Это был сигнал. Барьер, который он держал двенадцать часов — в павильоне, в гримёрке, перед Сингто, перед самим собой — внезапно рухнул. Крист уткнулся лбом в руль, и его накрыло. Это не были тихие, красивые слёзы для кадра. Это была судорожная, захлёбывающаяся истерика человека, который больше не может делать вид, что всё вокруг — нормально. Он плакал от этой невыносимой дистанции, от того, что для Сингто его крик о помощи, его попытка дотянуться до ускользающей близости между ними — это всего лишь неуместное «выяснение отношений». И эти самые отношения они по непонятной ему самому причине никак не могли начать выяснять. Плечи мелко дрожали, а пальцы до белизны в костяшках вцепились в кожаную оплётку руля. Крист чувствовал себя так, будто Сингто не просто выставил границы, а заживо замуровал его за толстым стеклом. Он мог смотреть, чувствовать, но всё это должно было быть где-то очень далеко от Сингто. Крист плакал от бессилия. От того, что Сингто был по-своему прав: всё шло по плану, картинка выходила отличной, работа двигалась. В этом логичном, выверенном мире Сингто не было места для чего-то столь не поддающегося расчёту, как… чувства Криста. Прошло минут пятнадцать, прежде чем он затих, просто привалившись щекой к мокрому от слёз рулю. Он сидел в запертой машине, слушая, как шум дороги снаружи отдаётся гулом и вибрацией сквозь бетон, и не мог заставить себя повернуть ключ в замке зажигания. Рука машинально потянулась к кнопке включения фар — свет выхватил бетонные опоры парковки. Крист медленно обвёл взглядом ряды машин. Он искал знакомый силуэт, хотя точно знал, что Сингто уехал. Парковочное место, где обычно стояла машина его менеджера, зияло серой пустотой. Когда Крист всё же выехал с парковки, это стало похоже на одержимость. На каждом светофоре он вглядывался в поток, выискивая в зеркалах и впереди знакомые габариты, цвет, номер. Глупое, детское желание — просто увидеть машину рядом в пробке, как будто это могло что-то исправить. Он доехал до своего дома на автопилоте. Подъезжая к шлагбауму, он снова замер, сканируя гостевую парковку и места у входа. Пусто. Сингто не приехал. Он и не должен был, но эта надежда, колючая и жалкая, всё ещё ворочалась где-то под рёбрами. Крист сидел в полной темноте, освещаемой лишь слабым отсветом приборной панели, которая постепенно гасла. В салоне становилось душно, но он не открывал окно. Ему казалось, что если он впустит сюда хоть немного уличного воздуха, то окончательно рассыплется, потеряет ту крохотную долю себя, которую ещё удавалось удерживать на плаву. Он посмотрел на телефон, лежащий на пассажирском сиденье. Экран был тёмным и безжизненным. Крист представлял, как сейчас загорится уведомление, как высветится имя, которое он привык видеть первым в списке контактов. Представлял ту самую фотографию из сна — руль, усталые глаза и признание. Но реальность была другой. Как вообще можно стать чужими, когда ты наизусть знаешь, какой температуры он любит чай? Когда помнишь, как именно он поджимает губы перед тем, как принять сложное решение, или как замирает его дыхание, когда он уходит в себя? Как можно взять и перечеркнуть годы общей жизни, просто обозвав попытку поговорить «выяснением отношений»? Крист откинулся на подголовник и устало прикрыл глаза. Самым паршивым во всём этом была вовсе не злость Сингто — со злостью он бы как-нибудь справился. Страшнее всего было это его железобетонное, стерильное спокойствие. Способность одним щелчком пальцев вычеркнуть всё личное, оставить его за порогом павильона и общаться так, словно они познакомились только вчера на первой читке сценария. Сингто выстроил вокруг себя идеальный, упорядоченный мир, где всё было правильно, регламентировано и строго по делу. А Крист в этом мире внезапно оказался бракованной, лишней деталью, которая только мешала механизму работать слаженно. Хотелось выговориться, но Крист ловил себя на мысли, что толком объяснить весь этот кошмар он сейчас не сможет. Нет, у него были друзья. Тот же Нанон, который знал изнанку их драм и готов был выслушивать его. Были и другие ребята из их компании. Но одно дело — скинуть в чат пьяный или сонный крик души, и совсем другое — попытаться объяснить эту тонкую, едва уловимую катастрофу, набирающую обороты внутри. Половина общих знакомых только отмахнулась бы: «Ой, да ладно вам, вы вечно то ссоритесь, то миритесь, завтра опять будете вместе ржать, проходили уже». Крист медленно потянулся к телефону, разблокировал его. Пальцы зависли над полем ввода. «Пи, мне плохо». Стёр. «Пи, давай поговорим». Стёр. «Почему ты так со мной? За что?» Палец замер в миллиметре от кнопки отправки. Крист смотрел на эти строчки, а в голове настойчивым тихим эхом всплывал сегодняшний спокойный, рассудительный голос Сингто: «Ты ищешь проблему там, где её нет». Любое слово Криста сейчас только подтвердит правоту Пи’Синга. Каждое такое сообщение стало бы для него очередным документальным доказательством того, что Крист «не в порядке», что он не умеет держать себя в руках, эмоционально нестабилен и тащит личные обиды в работу. Что он — тот самый дурацкий клоун, который заигрался в драму и просто не понимает, когда представление окончено и пора уходить с манежа. Крист снова и снова начинал набивать текст, но буквы путались, а мысли судорожно перескакивали с одного на другое. Пальцы мазали по клавиатуре, оставляя кучу опечаток, которые он тут же зло стирал. Ему хотелось вывалить в этот чат всё и сразу, спросить прямо: как, блять, они вообще докатились до этой точки? Как двое людей, которые знали друг о друге абсолютно всё и были друг для друга целым миром, умудрились превратиться в двух незнакомцев, разделённых непреодолимой пропастью? Существуют ли в мире вообще такие слова, которые могли бы это исправить? ​ — Ненормально это, Пи, — едва слышно прошептал он в пустой салон машины, до боли кусая губы, чтобы сдержать подступающий к горлу сухой, удушливый спазм. — Это, блять, нихуя не нормально.

***

Крист наконец вышел из машины, чувствуя, как ватные, затёкшие ноги едва держат тело. Каждый шаг по подземной парковке до лифта отдавался тупым гулом в голове, а привычный короткий путь до двери квартиры казался бесконечным, изматывающим марафоном. Писк электронного замка. Тяжелая дверь нехотя поддалась. Внутри встретила глухая, давящая тишина. Даже коты, обычно поднимавшие громкий, требовательный мяукающий хаос прямо у порога, сейчас вели себя странно — словно почувствовали его состояние. Плуто лишь молча вынырнул из темноты коридора и замер у его ног, внимательно глядя снизу вверх своими огромными круглыми голубыми глазами. Крист, не разуваясь, прошёл на кухню, принципиально не включая верхний свет. Руки действовали на полном автомате, по давно заученным траекториям: достать из шкафа тяжёлый пакет, наполнить миски, обновить воду в поилке. Глухой звук падающих на керамику гранул, который всегда ассоциировался с уютным домашним вечером, сейчас показался невыносимо, до боли в ушах громким. Он пару минут бездумно смотрел, как пушистые комочки молча уткнулись в еду, и вдруг остро, до панического приступа ощутил, как стены собственной квартиры начинают на него давить, буквально выжимая из лёгких остатки воздуха. Он вернулся в прихожую, схватил брошенные у зеркала ключи и снова вышел из дома. Дорога к родителям пролетела как в тумане. Когда он припарковался у знакомого дома, в окнах ещё горел мягкий свет. Крист несколько минут просто сидел в машине, глядя на освещённое крыльцо. Он не доставал телефон. Ему не нужно было проверять мессенджеры, чтобы знать: там ничего нет. Тишина в чате была такой же оглушительной, как и тишина между ними на площадке. Он вышел из машины, чувствуя, как ночной воздух сушит воспалённые глаза. Подойдя к двери, он на секунду замешкался, а потом просто нажал на звонок. Ему казалось, что он сейчас выглядит как человек, переживший катастрофу, хотя внешне — просто уставший парень в мятой толстовке. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла мама, накидывая на плечи кофту. — Перават? Сынок, что случилось? Крист посмотрел на неё, и всё то, что он так старательно упаковывал в себе весь день — и холодный взгляд Сингто, и эти такие простые и в то же время унизительные слова, и эта незапланированная истерика — всё это комом встало в горле. — Мам, я просто… можно я у вас посплю? — он привалился плечом к косяку, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Мать не стала задавать лишних вопросов. Она просто отступила в сторону, пропуская его в дом, где пахло деревом и спокойствием, а затем просто молча шагнула вперёд и притянула его к себе, обнимая так, как умела только она — крепко, тепло, возвращая ему на мгновение ощущение безопасности, которое он полностью утратил за последние недели. Крист уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый запах дома, и на секунду прикрыл глаза. Здесь не нужно было держать спину ровно, не нужно было бояться, что его чувства окажутся неуместными. — Конечно, сынок, — тихо сказала она, погладив его по загривку. — Иди, я сейчас принесу тебе чай. В его старой спальне пахло старыми книгами. Крист не стал включать свет, он просто упал на кровать, даже не снимая толстовку. Он лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и слушал, как за окном шелестит листва. Через пару минут дверь тихо приоткрылась. В полоске света из коридора появилась мама. Она поставила кружку на тумбочку, и по комнате поплыл запах мяты. Она не стала ничего спрашивать, не стала садиться рядом и начинать «серьёзные разговоры». Просто поправила подушку у него в изголовье и на мгновение прижала ладонь к его щеке — рука была сухой и тёплой. — Выпей и ложись спать. Утро всё расставит по местам, — прошептала она и так же бесшумно вышла. Крист перевернулся на бок и свернулся калачиком, подтянув колени к груди. В голове всё ещё звучало это ледяное «ты ищешь проблему там, где её нет». Он смотрел на поднимающийся над кружкой пар и понимал, что не сможет сделать ни глотка. Это тепло сейчас казалось лишним, почти незаслуженным. Раньше он думал, что если Сингто когда-нибудь станет по-настоящему холодным, ему будет легче — лёд ведь должен замораживать чувства, оставляя только пустоту. Но теперь, когда этот холод окончательно зафиксировался между ними, оказалось, что он вообще не похож на разовый удар — это было медленное, мучительное обморожение. Сингто не кричал, не обвинял и не злился. Он просто методично вырыл между ними глубокий ров, заполнив его ровным, безликим спокойствием, и самое страшное было то, что Сингто стоял на той стороне, даже не глядя в сторону этого рва, и явно не собирался перекидывать мост обратно. Крист стянул толстовку и бросил её куда-то в темноту. Она упала на пол с мягким глухим звуком, и вместе с ней будто осыпалась последняя часть той фальшивой брони, которую он упрямо носил весь день. Он забрался под одеяло, с головой уходя в прохладную свежесть простыней, и сгрёб в охапку вторую подушку, прижимая её к себе с такой силой, что заныли рёбра. Уткнувшись в неё лицом, он закрыл глаза и на мгновение позволил себе обмануться — представить, что это не хлопок и синтепон, а знакомое, живое тепло, которое раньше всегда было рядом. Но обман не работал. Подушка оставалась просто неодушевлённой вещью, а внутри всё так же пульсировала та самая глухая проблема, которую Сингто сегодня так технично отказался признавать. Крист лежал в темноте, и каждая минута этого молчания казалась ему физически ощутимым слоем пыли, оседающим на их жизни. Он понимал: если сейчас он просто уснёт, если завтра снова выйдет на «ринг» и примет эти новые правила игры — то всё. Сингто продолжит отдаляться, миллиметр за миллиметром, пока не превратится в точку на горизонте. Самый близкий человек, знающий каждый его вдох, просто станет кем-то, с кем он иногда пересекается в кадре. И Крист не мог этого допустить. Он не мог просто стоять и смотреть, как всё рушится. Он свесился с кровати, шаря рукой по полу в поисках толстовки. Пальцы наткнулись на холодный корпус телефона — тот выпал из кармана и лежал на ковре. Крист нырнул обратно под одеяло, создавая тесное, душное пространство, где был только он и этот экран. Экран вспыхнул. Глаза, сухие и воспалённые после истерики в машине, отозвались резкой, режущей болью, заставляя его сощуриться. Пальцы замерли над клавиатурой. Больше не хотелось умолять или спрашивать «Почему?». Если Сингто так хочется, чтобы всё было чётко, по делу и в рамках рабочих задач, значит, Крист постучится в эту закрытую дверь именно так. Крист: «Внеси в своё расписание разговор со мной и «выяснение наших отношений», Пи. Пока нам ещё есть что выяснять». Он нажал «Отправить», не давая себе ни секунды на раздумья.