Долгая дорога домой

Вторник начался не с будильника, а с ощущения катастрофы, которая уже случилась, но ещё не была осознана до конца. Казалось, будто за ночь его кровь превратилась в жидкий свинец, а пространство вокруг — в густой, липкий дёготь. Воздух в спальне стал настолько плотным, что каждый вдох требовал осознанного усилия воли. ​Он потянулся к телефону, зная, что это ошибка. Ни одного уведомления от «Пи’Синга». Ни в мессенджере, ни в пропущенных. «Прокачанные. Понятно». Эти два слова, брошенные вчера как щит, теперь превратились в меч, который он сам же вогнал себе под рёбра. Крист свернулся калачиком, подтягивая колени к подбородку и пряча лицо в ладонях. Ему казалось, что это холодное «понятно» теперь будет преследовать его вечно. Тишина в их переписках была не просто отсутствием сообщений — она была давящей, напоминающей о том, как легко разрушить то, что строилось годами, всего одной неудачной защитной реакцией. Но организм, привыкший к дисциплине, не спрашивал разрешения. Где-то внутри словно загорелась красная лампочка, напоминая: «10:30 — плановый приём. Не опаздывать». Крист заставил себя глубоко вдохнуть — раз, два, три, четыре — и медленно выдохнуть. Он сел. Голова закружилась, но он удержался. Плуто, спавший в изголовье, мгновенно проснулся и уставился на него своими огромными немигающими глазами. Он не мяукал, просто смотрел с тем странным всепонимающим спокойствием, на которое способны только сфинксы. — Привет, — прохрипел Крист, проводя дрожащей ладонью по его тёплой голове. — Ты хоть выспался. В отличие от меня. Плуто боднул его в подбородок — коротко, требовательно, будто говоря: «Хватит ныть. Вставай». Крист слабо усмехнулся. Кот был лучшим терапевтом из всех, что у него были, — он не задавал вопросов и не требовал ответов. Он заставил себя подняться. Ноги слушались плохо, словно каждое движение разрывало застоявшуюся за ночь боль в мышцах после вчерашней тренировки. Он прошлёпал босиком в ванную, стараясь не смотреть в зеркало — сегодня он точно не был готов к встрече с собственным отражением. Холодная вода обожгла лицо, но не принесла ясности. Тогда он открыл кран с горячей — пар медленно пополз по зеркалу, скрывая от него тёмные круги под глазами и эту застывшую где-то в уголках губ горечь. Крист плеснул воду на шею, надеясь, что тепло смоет хотя бы физический слой этой липкой тяжести. Из ванной он вышел уже в полотенце, на ходу вытирая волосы. И почти сразу споткнулся о Кхайдао, которая устроилась прямо на пороге, словно специально дожидалась его падения. — Осторожнее, маленькая, — буркнул он, перешагивая через неё. — Думаешь, если ты белая и пушистая, тебе всё можно? Кошка фыркнула и гордо удалилась на кухню, всем своим видом показывая, что его драма её совершенно не касается. На кухне его уже ждал хор: Кхайван точила когти о ножку стула, Маффин восседала на подоконнике, наблюдая за птицами, а Плуто нетерпеливо терся о шкаф с кормом. Крист включил чайник и автоматически насыпал еду в миски. Звук хруста заполнил кухню — ровный, успокаивающий, как метроном. Он прислонился к столешнице, наблюдая за тем, как четыре головы синхронно наклоняются и поднимаются над мисками. В этом простом, бытовом ритуале было что-то успокаивающее. Возможно, поэтому что это напоминало ему, что он всё ещё может о ком-то заботиться, даже когда сам разваливается на части. Чайник закипел. Крист заварил себе чёрный кофе — покрепче, без сахара, чтобы горечь на языке отвлекла от горечи внутри. Пальцы всё ещё дрожали, когда он подносил кружку к губам. Внутри всё сжималось от мысли, что где-то там, в этом же городе, Сингто сейчас, возможно, тоже пьёт свой утренний кофе. Только в своей квартире. Один. Или нет — может быть, с друзьями. Вчера же он был с ними. А может, он вообще не спал. Может, он тоже смотрел в потолок и перечитывал их дурацкий диалог. — Хватит, — сказал Крист вслух, ставя кружку на стол. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Хватит думать о том, что он делает. У тебя есть дела. Он открыл календарь на телефоне. 10:30. Клиника. Приём плановый, но после того кошмара, что случился вчера… может, и не такой уж плановый. Одевался он на автомате: джинсы, простая футболка, сверху свободная рубашка в клетку, чтобы скрыть, как сильно он похудел за последние недели. Перед выходом он задержался в прихожей. Все четыре кота уставились на него — кто с дивана, кто с пола, кто с кошачьего домика. Четыре пары глаз, четыре живых существа, ради которых стоило возвращаться домой. — Я ненадолго, — сказал он, застёгивая кроссовки. — Плуто, ты за старшего. Не давай им разнести квартиру. Плуто моргнул. Это был утвердительный ответ. Крист взял с тумбочки свои солнечные очки и вышел из квартиры.

***

Он вызвал такси ещё в лифте. Пальцы скользили по экрану — холодному, гладкому, чужому. Приложение привычно определило адрес, нашло ближайшую машину. Четыре минуты ожидания. Экран погас, и в зеркальной стене лифта Крист увидел себя — бледного, взъерошенного, с застывшим где-то между бровей напряжением. Лифт мягко качнулся на первом этаже. Двери разъехались в стороны, выпуская его в просторный холл кондоминиума. Здесь пахло кофе из автомата и дорогим кожаным диваном, на котором никогда никто не сидел. Крист прошёл мимо консьержа — пожилой мужчина кивнул ему с привычной улыбкой, но сегодня Крист не смог выдавить ответную. Он просто сложил руки в коротком жесте и вышел на улицу. Бангкок встретил его привычной духотой. Даже в утренние часы воздух здесь был плотным, влажным, смешанным с выхлопными газами и запахом жасмина с чьей-то оконной клумбы. Крист отошёл от входа подальше, к тени деревьев, и замер у края тротуара, вглядываясь в поток машин. Серая Тойота с включённой аварийкой притормозила через три минуты. Водитель — мужчина лет сорока, с уставшими глазами — опустил стекло и уточнил номер заказа. Крист кивнул и скользнул на заднее сиденье. Тишина в салоне была тяжелее, чем снаружи. Кондиционер работал на полную, обдавая лицо холодным, стерильным воздухом, от которого сразу заныли зубы. Крист пристегнулся, положил сумку на колени и уставился в окно. Такси плавно влилось в поток. Город за стеклом двигался своим чередом: мотоциклисты лавировали между рядами, торговцы с тележками перебегали дорогу в неположенном месте, кто-то в соседней машине громко разговаривал по телефону, почти крича. Жизнь шла. Мир не рухнул. И только внутри Криста всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он попытался переключиться на счёт. Четыре секунды вдох — четыре задержка — четыре выдох. Но ритм сбивался каждый раз, когда мысли сворачивали на знакомую, истоптанную тропу. Что он сейчас делает? Крист закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу. Вибрация от дороги передавалась через все тело, создавая монотонный, почти гипнотический фон. Внутри, на внутренней стороне век, почему-то всплыло не вчерашнее, нет — более старое. Их первая совместная фотосессия. Сингто тогда ещё стеснялся его касаться, и Кристу приходилось самому перехватывать его руку и класть себе на плечо. А Сингто смущённо улыбался и краснел, и этот румянец было невозможно скрыть даже под самым плотным тоном. Криста передёрнуло. Не от холода — от резкого, острого осознания того, как далеко они ушли от этого. Или не ушли, а забежали, запетляли, забрались в такие дебри, из которых нет выхода. Он открыл глаза и посмотрел в окно. Их реклама висела на цифровом билборде на перекрёстке. Крупно. Ярко. Невыносимо. Два лица — его и Сингто — смотрели друг на друга с экрана, и между ними не было ни миллиметра дистанции. Там, на фото, их лица почти соприкасались, и взгляд Сингто был направлен прямо на него — тот самый, «рабочий», но от этого не менее обжигающий. Сцена из лакорна. Чужая любовь, которую они продавали как свою. Крист отвернулся, но билборд остался прямо перед глазами. Он знал, дальше по маршруту их будет ещё несколько. Рекламная кампания набирала обороты. Такси остановилось на красный свет. Рядом, на автобусной остановке, висел постер поменьше — они оба в белых рубашках, стоят спиной друг к другу, но руки сцеплены за спиной. Надорванный уголок трепетался на ветру. — Красивые, — вдруг сказал водитель, поймав его взгляд в зеркало заднего вида. — Вы с напарником прямо звёзды. Жена ваши фото сохраняет. Крист дёрнулся, как от пощёчины. Он не привык, чтобы его узнавали вот так — в такси, без макияжа, с покрасневшими глазами. Он вежливо улыбнулся. — Спасибо, — выдавил он, и голос прозвучал глухо. Водитель, кажется, ничего не заметил. Он что-то ещё говорил про сериалы, про фильмы, но Крист уже не слушал. Зелёный свет загорелся, машина рванула с места, а он снова уставился в окно, в котором одна за другой проплывали чужие жизни. Их лица смотрели на него отовсюду: с очередного билборда на мосту, с плаката на остановке, с экрана в витрине магазина электроники, где продавали телевизоры и крутили тот самый трейлер. Он хотел закрыть глаза. Отвернуться. Спрятаться. Но они повсюду. Он повсюду. Даже когда его нет рядом, его лицо, его улыбка, его взгляд преследуют Криста на каждом углу, напоминая о том, какую жизнь они играют и какую — нет. К концу поездки Крист сидел, вцепившись в ремень сумки так сильно, что побелели костяшки. Дыхание сбилось, где-то под рёбрами снова заворочалась знакомая тяжесть. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке — и этой клеткой был весь город, увешанный их общими фотографиями. — Приехали, — сказал водитель, возвращая Криста в реальность. Клиника находилась в тихом переулке, вдали от блеска и шума торговых центров. Это было место, где время замедлялось. Здесь не было фанатов, не было камер, не было необходимости держать спину ровно. Крист моргнул. Не глядя, он пробормотал «спасибо» и вывалился из машины на тротуар. Дверь такси захлопнулась за спиной, и двигатель утробно рыкнул, уезжая прочь. Крист остался стоять перед входом в клинику, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лицо горело. В голове шумело. Позади остался город, полный их отражений. Впереди — дверь, за которой его никто не будет судить за то, что он сейчас скажет. Он глубоко вдохнул. Раз, другой. Сжал ручку сумки и толкнул стеклянную дверь, услышав над головой мелодичный звон колокольчика. Там, внутри, пахло сухоцветами и покоем. И это было единственным, что сегодня не пыталось его обмануть. Крист сел на жёсткий диван, натянув кепку на самые глаза, словно это могло сделать его невидимым. Козырёк отрезал верхнюю часть мира, оставляя только серый линолеум пола и собственные кроссовки — пыльные и тоже отчасти серые. В горле стоял ком. Не тот, что можно проглотить стаканом воды. Тот, что живёт где-то у основания глотки и пульсирует в такт сердцу, напоминая о каждом слове, которое он не сказал, и о каждом, которое сказал зря. Вчерашняя тренировка отозвалась в теле тупой, тянущей болью. Мышцы горели, шея затекла, и каждое движение давалось с трудом. Но это была честная боль — физическая, понятная, не требующая интерпретации. Она была ничем по сравнению с тем, как саднило где-то под рёбрами, в том месте, куда он сам же и вогнал вчерашнее «Прокачанные. Понятно». — Кхун’Перават? Доктор вас ждёт. Голос сотрудницы выдернул его из оцепенения. Крист поднялся, чувствуя, как затекли ноги, и побрёл к знакомой двери. Кабинет не изменился. Всё те же бежевые стены, нейтральные репродукции на них — ничего, что могло бы вызывать эмоции. Шторы приспущены, свет мягкий, почти сонный. У окна — фикус в горшке, который уже пять лет никто не поливает, но он всё равно жив, назло всем законам ботаники. Доктор — мужчина под шестьдесят, с сединой на висках и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться, — уже ждал его. Он не поднялся, не протянул руку для приветствия. Просто указал на кресло. — Здравствуй, Перават. Садись. Крист опустился в глубокое кресло, и мягкая обивка приняла его тело с почти неприличной нежностью. Он поставил сумку на пол, снял кепку — волосы прилипли ко лбу — и судорожно сцепил пальцы на коленях. Доктор не задавал вопросов. Он просто смотрел. Спокойно, без давления, как будто ему некуда было спешить. Эта тишина всегда была самой трудной частью визита. В ней некуда было спрятаться. — Выглядишь больным, — наконец произнёс доктор, откладывая карту на край стола. В его голосе не было осуждения. Только констатация факта, как если бы он сказал «на улице дождь». — Сколько ты спал этой ночью? Крист уставился в окно. За стеклом лениво раскачивались ветки — какой-то кустарник с мелкими жёлтыми цветами. Он смотрел на них, но не видел. Считал движения веток, чтобы не смотреть доктору в глаза. — Три часа. Или четыре. Я не уверен, — голос прозвучал глухо, словно из соседней комнаты. — Мысли не выключаются. Это как будто кто-то оставил радио включенным на полной громкости в пустой комнате. И я не могу найти выключатель. Я даже знаю, где он, но рука не поднимается. — О чём это радио говорит? Вопрос повис в воздухе, мягкий, но острый, как лезвие, завёрнутое в вату. — О том, что я всё порчу. О том, что я трус. О том, что… — он замолчал, подбирая слова. Внутри всё кипело, пузырилось, и ему казалось, что если он откроет рот, оттуда вылетит не голос, а пар, обжигающий собственное лицо. — Доктор, вы говорили, что я боюсь потерять близость с дорогими мне людьми. Что моя тревога — это страх остаться одному. Но вчера я понял кое-что похуже. Доктор медленно кивнул, но не перебил. Крист сжал пальцы на коленях так сильно, что побелели костяшки. Он смотрел в одну точку на ковре — маленькое тёмное пятно, может быть, от пролитого кофе. Ему казалось, что если он будет концентрироваться на этом пятне, то сможет говорить. — Я боюсь самой этой близости. Когда кто-то пытается подойти ближе — по-настоящему, а не по сценарию, — я… я бью его наотмашь. Чтобы спастись. Чтобы не пришлось потом тонуть, когда он уйдёт. Я бью первым, чтобы меня не ударили. В горле снова встал ком. Крист замолчал, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая волна стыда. — Я сделал больно человеку, который… — запнулся. — Который, возможно, просто ждал, когда я перестану притворяться. А я испугался и притворился дураком. Снова. Как всегда. Доктор подвинул стакан с водой. Крист взял его дрожащей рукой, сделал глоток. — Ты сказал, что бьёшь первым, чтобы не ударили. Но этот человек… он вообще когда-нибудь бил? Хотя бы словом? Крист замер. В голове пронеслось: десятки лет молчаливых вечеров, короткие «спи, Нонг’Кит», тёплые руки на плече — и ни одного удара. Ни одного злого слова. Ни одного требования. — Нет, — выдохнул он. — Никогда. — Тогда почему ты ждёшь удара? — Потому что если он не ударит — значит, ударю я сам. Себе. А он будет просто стоять и смотреть. И ничего не сделает. Потому что он… — Крист сглотнул, — он редко делает первый шаг. Вообще редко. Я всегда был тем, кто тянется. Тем, кто звонит. Тем, кто придумывает повод. А он… он просто отвечает. Доктор чуть склонил голову. — И сейчас ты боишься, что если не сделаешь шаг — его не будет? Крист криво усмехнулся, чувствуя, как глаза начинает жечь. — Я боюсь, что я больше не могу сделать шаг. Что у меня кончились силы. Или что он наконец устал ждать. И никто не напишет первым. Потому что он никогда не писал. А я… я больше не знаю, зачем писать, если в ответ — тишина или очередное «спокойной ночи, Нонг’Кит». — То есть проблема не в том, что он не идёт навстречу. Проблема в том, что ты не знаешь, хочет ли он вообще идти. Или просто вежливо ждёт, когда ты перестанешь. Крист опустил голову. — Да, — прошептал он. — Именно. И это убивает больше, чем любой отказ. Потому что отказ — это конец. А это… это бесконечное «может быть». Которое длится уже десять лет. Доктор взял блокнот, что-то пометил, потом отложил ручку и посмотрел на Криста долгим, изучающим взглядом. Крист выдержал этот взгляд ровно три секунды. Потом опустил глаза, уставился в собственные руки, сцепленные на коленях. Пальцы дрожали — мелко, противно, как осенние листья на ветру. Остаток приёма прошёл сквозь него, как вода сквозь решето. Доктор что-то говорил про корректировку дозировки, про важность сна, про то, что нельзя пропускать утренний приём. Крист кивал в нужных местах, автоматически, как заводная кукла. Голова была занята другим — она прокручивала одну и ту же плёнку: вчерашний чат, свои трусливые смайлики, это ледяное «Понятно». И холодную, пугающую мысль о том, что Сингто, возможно, вчера впервые за десять лет пожалел о том, что вообще решил открыться. К концу сеанса Крист мысленно уже похоронил себя за все ошибки, которые совершил. И за те, которые ещё только совершит. — …Ты меня слышишь? — голос доктора пробился сквозь вату. — Да, — соврал он, пряча новый рецепт в карман. — Спасибо, доктор. Он поднялся, чувствуя, как затекли ноги, и вышел в коридор, даже не попрощавшись как следует. Дверь кабинета закрылась за ним с мягким, приглушённым щелчком. Выйдя из клиники, Крист почувствовал себя ещё более опустошённым, чем до приёма. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. В горле пересохло. Новый рецепт в кармане казался просто очередной отсрочкой приговора — маленький клочок бумаги, который должен был держать его на плаву, но вместо этого тянул ко дну. Он отошёл в тень дерева у входа, достал телефон. Пальцы сами открыли такси-приложение. Адрес домашний — уже сохранённый, избранный. Три минуты ожидания. Пока искал машину, мессенджер дёрнулся уведомлением. Общий чат актёров и стаффа. Крист открыл его — скорее по привычке, чем из любопытства. Менеджер: «Завтра выезд на локацию в 4:30 утра. Будьте готовы, сцена сложная. Проверьте костюмы сегодня вечером». Крист уже хотел убрать телефон, как следом появилось ещё одно уведомление. Тот же чат. Пи’Синг: «Принято». Два слова. Обычные. Рабочие. От него ждали такого же «Принято» или хотя бы смайлика в знак согласия. Но Крист смотрел на эти семь букв и чувствовал, как сердце начинает выделывать странные, рваные кульбиты. Приехавшее такси вырвало его из оцепенения. Он снова сел сзади. Снова уставился в окно. Снова город проплывал мимо, как чужой, ненужный калейдоскоп. Мысли вернулись к Сингто. Они всегда возвращались — как бездомные псы, которых он кормил с рук, а они всё равно кусали. Крист прокручивал вчерашний вечер в который раз. Сингто писал первым. Не про работу. Не про быт. Он написал: «Я смотрю на нас тогдашних… в глазах было что-то, чего я давно не видел». Это было признание. Может быть, не в любви, но в тоске. В сожалении. Сингто, который никогда ничего не инициировал, вдруг протянул руку. А Крист ударил по ней. Ударил смайликом. Шуткой. Дурацкой защитной реакцией. — Я идиот, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Водитель не расслышал или сделал вид. — Полный идиот. Он открыл чат с Сингто. Отдельный, не общий. Последнее сообщение вчерашнее: Кристов смайлик, а перед этим — та самая стена текста от Сингто: «Я скучаю по тому, что даже молчание было раньше комфортным», «О чём ты молчишь сейчас?». Крист перечитал это раз. Потом второй. Потом просто уставился в экран, на котором цифровые часы отсчитывали секунды его трусости. Пальцы зависли над клавиатурой. Он набрал: «Пи’Синг, прости меня за вчерашнее». Потом стёр. Набрал: «Я просто испугался». Потом снова стёр. Такси остановилось у его кондоминиума быстрее, чем он ожидал. Крист попрощался, почти не глядя, вышел на тротуар и замер. Дом. Место, где его никто не ждал. Кроме кошек. Писк электронного замка прозвучал привычно, но сегодня в этом звуке было что-то похоронное. Крист перешагнул порог, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, позволяя темноте прихожей накрыть его с головой. Тишина. Только холодильник гудит где-то на кухне. А потом — мягкий, почти бесшумный прыжок. Плуто приземлился на тумбу в прихожей и уставился на него немигающим взглядом. — Я знаю, — тихо сказал Крист, стаскивая кеды. — Я выгляжу как дерьмо. Плуто моргнул и спрыгнул на пол, потёрся о его лодыжку. Кожа у кота была горячей — обжигающе горячей, как маленькая печка. Крист на секунду замер, чувствуя это тепло через ткань джинсов, и ему вдруг захотелось просто сесть на пол, прижать Плуто к себе и больше никогда никуда не выходить. Он так и сделал. Медленно сполз по двери, садясь прямо на холодный кафель, и притянул кота к себе. Плуто не сопротивлялся — он вообще не сопротивлялся, когда хозяину было плохо. Только мурчал, ровно и громко, как запущенный мотор, и терся носом о его подбородок. — Он не написал мне, Плуто, — прошептал Крист в голую кошачью шею. — Даже не спросил, как я. В чате ответил, а мне ничего… Плуто в ответ лизнул его в щеку — шершавым, настойчивым языком, будто говоря: «Хватит ныть, ты всё равно его любишь, даже когда он молчит». Крист слабо усмехнулся. — Ты прав. Люблю. И это самое дурацкое. Потому что я не могу перестать. Даже когда он ведёт себя как… Как коллега. Крист посидел так ещё минуту, собирая себя по кускам. Потом заставил себя встать. Но день, вопреки ожиданиям, не закончился. На часах было только начало второго. Он заставил себя пройти на кухню, насыпал котам корм — хотя миски были ещё не пусты, просто чтобы занять руки. Кхайдао и Кхайван набросились на еду с энтузиазмом людей, которых не кормили никогда. Маффин лениво спустилась с подоконника и пристроилась рядом, а Плуто остался сидеть в дверях, наблюдая за Кристом своим немигающим, всевидящим взглядом. Крист открыл холодильник, достал контейнер с остатками вчерашнего риса, поставил в микроволновку. Пока еда грелась, он стоял, прислонившись спиной к столешнице, и смотрел в одну точку на кафельной плитке. Что он сейчас делает? Обедает? Сидит в тишине? Смотрит на свой телефон? Крист зажмурился, приказывая себе остановиться. Микроволновка пикнула. Он вытащил горячий контейнер, обжёг пальцы, выругался сквозь зубы. Ел прямо из пластика, стоя у окна, глядя на дневной Бангкок — серый, шумный, равнодушный. Рис казался картоном. Крист жевал механически, не чувствуя вкуса, и каждые несколько секунд его взгляд падал на телефон, лежащий на столе экраном вверх. Крист доел рис, выбросил контейнер в мусорное ведро. Потом, чтобы не смотреть в телефон, достал из сумки сценарий. Завтрашняя сцена — сложная, менеджер не врала. — Чёрт, — прошептал он, закрывая сценарий. Плуто, услышав голос, запрыгнул на подлокотник кресла и ткнулся носом в его локоть. — Я не могу сосредоточиться, — пожаловался Крист коту. — Он везде. В каждой строчке. В каждой паузе. Даже когда его нет. Крист сдался. Он отложил сценарий на стол, взял геймпад — может быть, игра отвлечёт? Запустил ту самую аркаду, в которую они играли с Сингто в прошлый раз. Экран залился неоновыми цветами, замелькали враги. Но ничто не отвлекало. Каждый раз, когда персонаж Криста оказывался прижат к стенке, он автоматически оборачивался в игре — и там было пусто. Сингто не было. Сингто даже не был онлайн — зелёный индикатор рядом с его аватаром горел серым. Крист сбил уровень сложности на минимальный, прошёл пару миссий в соло, но удовольствия не получил. Игра без Сингто была просто набором пикселей. Как съёмки без него — просто работа. Он сохранился и выключил приставку. Тогда он взял телефон и открыл ютуб. Можно было посмотреть новый эпизод дорамы, чтобы отвлечься. Или залипнуть в мемы. Но пальцы сами открыли твиттер. В поисковую строку он вбил их общий хэштег — тот, под которым фанаты постили нарезки из интервью, фотосессий, закулисных моментов. Внутри всё сжалось, как перед прыжком в холодную воду. На экране появились они — улыбающиеся, счастливые, обнимающиеся на сцене, в гримёрке, на красной дорожке. Фанаты нарезали моменты, где Сингто смотрел на Криста чуть дольше, чем нужно, где их пальцы случайно соприкасались, где они смеялись над одной шуткой, понятной только им двоим. «Смотрите, как Пи’Синг на него смотрит! Это не игра!» Крист задержал дыхание. Он сам когда-то верил в эти нарезки. Пока не понял, что взгляд «чуть дольше, чем нужно» — это просто выдержка, а случайные касания — часть работы. Или нет? Вчера он написал первым. Он написал: «Я скучаю по тому, что даже молчание было раньше комфортным». Разве это работа? Крист захлопнул твиттер, отбросил телефон на диван. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал пульс в висках. — Хватит, — сказал он себе. — Хватит себя мучить. Сегодня выходной. Ты должен отдыхать. Завтра в 4:30 подъём, сложная сцена, тебе нужны силы. Он встал, прошёлся по комнате. Коты провожали его взглядами — кто с любопытством, кто с лёгким презрением. Потом он поймал себя на том, что снова смотрит на телефон. Снова открывает чат. Снова читает вчерашнее. И снова набирает — и стирает, и набирает — и стирает. В какой-то момент он подошёл к окну спальни. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. День догорал. Скоро наступит вечер, потом ночь, потом этот бесконечно долгий «выходной» закончится. И завтра он снова увидит Сингто. От этой мысли стало одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что он сможет на него смотреть. Тяжелее — потому что он снова будет на него смотреть, а Сингто снова назовёт его «Нонг’Кит» и будет держать дистанцию. Плуто запрыгнул на подоконник и уставился на него в упор. — Что? — спросил Крист, вытирая губы. — Думаешь, мне стоит ему написать? Плуто моргнул. — Я тоже думаю, что стоит. Но я не знаю, что писать. «Прости»? Я уже сто раз просил прощения. «Я люблю тебя»? Это слишком. «Мне страшно»? Он и так знает, что мне всегда страшно. Плуто отвернулся и начал вылизывать лапу — разговор был окончен. Он лёг на кровать, поверх покрывала, и уставился в потолок. Плуто тут же запрыгнул ему на грудь, устраиваясь поудобнее. Тяжёлый, горячий, живой. — Ладно, — прошептал Крист, проводя рукой по его складчатой спине. — Не буду ему писать. Отложу до завтра. Может быть, на площадке всё само как-то… наладится. «Может быть» — то самое слово, которое преследовало его десять лет. Он закрыл глаза и попытался провалиться в сон. Но сон не шёл. В голове крутились кадры завтрашней сцены, смешиваясь с вчерашними сообщениями, с твиттерскими нарезками, с голосом Сингто, который звучал в ушах даже в полной тишине. Рассвет придёт завтра, как всегда, без спроса. Завтра Сингто посмотрит на него на площадке тем самым взглядом, который стоит миллионы просмотров — глубоким, тёплым, до мурашек настоящим. Но только на плёнке. Только по команде «Мотор». Он будет обнимать его по сценарию, и его руки будут такими же тёплыми, как всегда, — пальцы привычно лягут на талию, дыхание коснётся виска. А внутри каждой этой секунды будет зиять та самая дистанция, которую Крист сам же и восстановил. Своим смайликом. Своим «Ого». Своей трусостью. Он закрыл глаза, проваливаясь в тяжёлый сон, где Сингто тоже молчал, но хотя бы был рядом.