Долгая дорога домой

Выходной после съёмок за городом всегда ощущался как внезапная декомпрессия. Ритм сердца всё ещё требовал куда-то бежать, что-то играть и кому-то улыбаться, но внешняя реальность замерла, оставив Криста один на один с гулкой пустотой его квартиры. Он проснулся поздно. Плуто спал, растянувшись на его животе, — тяжёлый, горячий и абсолютно безмятежный. Уходить из этого кошачьего тепла в серый вакуум дня не хотелось. Крист потянулся к телефону — дурная привычка, от которой врач советовал избавляться в первую очередь. «Первый час после пробуждения должен принадлежать вам, а не миру», — говорил он. Но мир Криста без этого экрана сужался до размеров четырех стен, и это было невыносимо. Экран ослепил. В Instagram уже висели обновления. Крист зашёл в сторис и замер, перестав дышать. Сингто был не дома. На первом фото — стол в каком-то светлом, залитом солнцем ресторане. Много тарелок, яркая зелень, чья-то рука со смузи в углу кадра. На втором — короткое видео: Сингто смеётся, глядя в камеру, а за кадром слышны голоса его друзей. Они что-то бурно обсуждали, подкалывали друг друга, и Сингто выглядел там… лёгким. Настоящим. Совершенно не тем «железным Пи’Сингто», который на площадке контролировал каждый вдох Криста и каждый миллиметр их общей дистанции. Крист быстро закрыл приложение, и телефон выпал из рук на одеяло. Внутри неприятно кольнуло. Дело было не в ревности — по крайней мере, он пытался в этом себя убедить. Его ранила эта ужасающая простота, с которой Сингто умел переключаться. Для него существовал мир «работы с Кристом» и мир «настоящей жизни», и эти миры никогда не пересекались. Сингто выходил из кадра и мгновенно становился целостным человеком. Крист же оставался разбитым на осколки, которые никак не желали склеиваться обратно. — Ладно, Плуто. Нам тоже нужно заняться делом, — прошептал он, заставляя себя встать.

***

Зал был единственным местом, где физическая боль могла на время заглушить ментальный шум. Обычно они ходили туда вместе — это был их старый ритуал, ещё одна форма «совместного одиночества», где можно было не разговаривать, но чувствовать присутствие друг друга через ритмичный лязг железа. Но сегодня Крист пошёл один. Ему нужно было изгнать Сингто из своих мыслей, а не искать его тень на соседнем тренажере. В зале было немноголюдно. Крист нацепил наушники, врубил тяжёлый, агрессивный бит, от которого вибрировали зубы, и вцепился в штангу так, словно от этого зависела его жизнь. На третьем подходе мышцы начали гореть. Это было почти приятное чувство — честное, понятное. Оно вытесняло липкую тревогу, заменяя её пульсирующей физической усталостью. В перерыве он снова, словно мазохист, открыл телефон. Новая сторис. Теперь они были где-то в торговом центре. Сингто стоял спиной к камере, рассматривая витрину, и один из друзей — высокий парень, которого Крист не знал, — по-свойски обнимал его за плечи. Крист сглотнул. Его собственное тело казалось ему сейчас перекачанным, тяжёлым и бесконечно ненужным. Он вспомнил, как Сингто держал его за руки на фотосессии. Там это было «для дела», выверено до секунды. А здесь, на фото — просто так. Потому что им весело. Потому что Сингто позволил этому случиться. Крист импульсивно открыл камеру и записал бумеранг с тем, как он садится за тренажёр. Он швырнул телефон в сумку и вернулся к тренировке. Выжимал вес до тех пор, пока перед глазами не поплыли тёмные круги, а вдох не стал похож на хрип. В какой-то момент он поймал себя на том, что просто считает про себя: «Один… два… три… четыре». Та самая дыхательная техника, но превращённая в ритм для самоистязания. Вернувшись домой, он обнаружил сообщение в Line. Пи’Синг: «Видел сторис из твоего зала. Не перегружайся в выходной. Мышцам тоже нужен отдых, иначе завтра будешь деревянным». Крист сидел на полу в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на эти буквы. Сингто гулял, смеялся, был частью живого мира — и всё равно находил время, чтобы мониторить его. Это была его форма контроля. Его способ держать поводок натянутым: не давая Кристу сорваться, но и не подпуская ближе. Крист не стал отвечать. Он просто смотрел, как Плуто подходит к нему, чувствуя его изнеможение, и начинает тихо мурчать, утыкаясь носом в его колено. — Он даже не спросил, как я, Плуто, — тихо сказал Крист в пустоту квартиры. — Он просто напомнил мне, чтобы я не был «деревянным». Чтобы я оставался хорошим инструментом. Он поднялся, зашёл на кухню и налил себе стакан воды. Руки после тренировки дрожали — в этот раз от нагрузки, а не от паники. Но где-то в глубине души он понимал, что эта дрожь — единственное, что в нем сейчас осталось настоящего. Всё остальное было лишь отражением того Сингто, который сейчас где-то в городе был по-настоящему счастлив. Без него.

***

Вечер выходного тянулся бесконечно, словно патока. Мышцы ныли приятной, тупой болью, но она не принесла ожидаемого освобождения. Ближе к полуночи, когда Крист уже собирался сдаться и выпить таблетку для сна, телефон на журнальном столике ожил. Громкая вибрация в тишине заставила его подпрыгнуть. На экране светилось: «Пи’Синг». Пи’Синг: «Ты живой там? Видел твою тренировку, выглядел так, будто сейчас выплюнешь лёгкие». Крист усмехнулся, чувствуя, как губы сводит от горечи: Крист: «Почти. Плуто уже присматривается, с какой части меня начать ужин, если я не встану. А ты чё, всё? Друзья выгнали за занудство?» Пи’Синг: «Сам ушёл. Еду в такси». Пауза затянулась. Крист отложил телефон, но тот снова задрожал в руках. Пи’Синг: «У одного из парней сегодня была годовщина, они показывали фотки из универа. Я вот сейчас открыл галерею, листаю самое начало. Нашёл тот кадр, где мы в пустой аудитории после первой репетиции «Сотуса». Помнишь?» Крист замер. В груди привычно заныло. Крист: «Конечно, помню. Я там выглядел как испуганный хомяк, а ты — как будто собирался меня принести в жертву богам актёрского мастерства 😂». Он ждал дежурной шутки в ответ, но Сингто молчал. Прошло пять минут. Десять. Крист успел трижды пройтись по комнате, чувствуя, как внутри нарастает липкое, удушливое беспокойство. И тут посыпалось, словно плотину прорвало: Пи’Синг: «Я смотрю на нас тогдашних. Мы ещё толком не знали, как друг к другу подступиться, но там… в глазах было что-то такое, чего я давно не видел». Крист начал набирать ответ: «Потому что тогда мы не боялись, что за один взгляд нас распнут». Стёр. Пи’Синг: «Какая-то отчаянная честность, что ли. Мы не думали о том, как это выглядит в кадре. Мы просто были. А сейчас я смотрю на наши новые фото… Мы чертовски крутые профи. Но иногда мне кажется, что за этой идеальностью я тебя потерял». Пальцы Криста зависли над экраном. Его трясло. Это был момент, которого он ждал и которого боялся больше всего на свете. Сингто был пьян — не алкоголем, а этой ночной дорогой, меланхолией и воспоминаниями. Он был уязвим. Крист начал писать: «Я тоже скучаю. Иногда мне кажется, что я задыхаюсь от того, как сильно хочу…» — Стёр. «Пи’Синг, я здесь. Просто мне страшно, что если я откроюсь, это всё разрушит». — Стёр. Крист сидел в темноте, а сообщения продолжали приходить, безжалостно сдирая с него кожу. Пи’Синг: «Я скучаю по тому, что даже молчание было раньше комфортным». Пи’Синг: «О чём ты молчишь сейчас?» В голове пульсировало: «Скажи ему. Просто скажи». Крист набрал: «О том, что я хочу, чтобы это такси приехало не к тебе домой, а ко мне».— Стёр. «О том, что мне больно на тебя смотреть, потому что ты стал идеальным, а я — нет». — Стёр. Он вспомнил, как их учили быть не людьми, а «брендами». Каждый жест — под микроскопом. Каждое слово — на весах. Они выучили этот урок слишком хорошо. И теперь, когда Сингто вдруг решил сорвать этот бронежилет, Крист понял: он не может. Если он сейчас ответит, завтра утром эта честность может стать его личным путеводителем в ад. Крист: «Ого…» Крист: «Пи’Синг, ты там что, решил в такси сценарий новой драмы набросать? 😂» Он отправил это и зажмурился, до боли сжав телефон. Но Сингто не отставал. Его словно несло течением. Пи’Синг: «Я серьёзно. Там, в пустой аудитории… Мы смотрели друг на друга иначе». Пи’Синг: «Ты сейчас так на меня не смотришь».

Внутри Криста всё оборвалось. «Потому что сейчас я смотрю на тебя и вижу всё, что нам запрещено», — подумал он. В голове закрутились глупые, защитные фразы. Напиши, что мы там мелкие. Глупо, нам по двадцать. Напиши, что мы там смешные. Мы и сейчас смешные для всех, кроме самих себя. Крист: «Пи, на тех фото мы просто ещё не знали, где у нас рабочая сторона лица 😂 Мы были смешными пацанами. А сейчас мы прокачанные версии, понимаешь?» Пауза была такой долгой, что Крист успел услышать шум крови в собственных ушах. Три точки то появлялись, то исчезали. Сингто там, за окном машины, видел огни Бангкока и, наверное, пытался понять, почему Крист так упорно строит из себя дурака. Пи’Синг: «Прокачанные. Понятно». Крист смотрел на это слово — «Понятно» — и чувствовал, как по комнате разливается мертвенный холод, пробегая мурашками по спине. В это короткое слово Сингто спрятал всё своё разочарование, всю свою внезапную трезвость. Три точки больше не появлялись. Сингто вышел из сети. Крист несколько раз открывал клавиатуру, но пальцы были парализованы. Любая шутка теперь звучала бы как издевательство. Любая попытка объясниться — как жалкое оправдание. Он сам захлопнул эту дверь. Сам повернул ключ. В голове эхом билось: «Исправь это. Ну же. Он же прямо сейчас сидит в этом такси и думает, что тебе плевать». Крист набрал: «Пи, я не то имел в виду…» — Стёр. «Я просто боюсь за нас». — Стёр. Он швырнул телефон на другой конец дивана. Плуто испуганно спрыгнул на пол и замер, глядя на хозяина огромными, светящимися в темноте глазами. Крист обхватил голову руками. Молчание Сингто было громче любого крика. Оно означало, что Сингто всё понял. Понял, что Крист закрылся. Что никакой «отчаянной честности» больше не будет. Прошло десять минут. Двадцать. Сингто не возвращался в онлайн. Это было похоже на маленькую смерть в прямом эфире. Сингто доехал. Он зашёл в свою квартиру, включил свет и просто вычеркнул этот разговор из реальности. Завтра он проснётся безупречным «Пи’Сингто», и между ними снова будет этот выжженный метр дистанции. Крист судорожно выдохнул. Хотелось написать хотя бы «Спокойной ночи», чтобы не оставлять этот диалог таким... странным. Но рука замерла. Любое сообщение сейчас выглядело бы как попытка догнать уходящий поезд, который он сам же и пустил под откос. — Вот и всё, Плуто, — прошептал он, чувствуя, как внутри окончательно вымерзает всё живое. — Мы в безопасности. Но эта безопасность была на вкус как пепел. И пахла она одиночеством, которое не лечится никакими таблетками.