Нулевой день: АРХИВ

ACCESSING NEXT FILE... ИСТОЧНИК: Мина Ашидо (субъективно, но с перекрёстными подтверждениями от Нейто Мономы, полученными «в процессе нелицензионного употребления веществ») СТАТУС: подтверждено. Содержит следы синт-дыма, старой дружбы и того, что в Найт-Сити называют «чумбами». После «Пандоры» Нейто тусил у Шинсо. Не жил — тусил. Приходил, когда пробивало на сбои. Сидел в углу подвала, пил отраву из фляги, врубался в чужие системы, потому что свои больше не работали как надо. Шинсо чинил его, молча, без лишних слов, лишь закатив для порядка глаза пару раз. Иногда выставлял. — Вали, Призрак. У меня пациент через час. — Доктор, я тихий, как... э-э-э... нейро мышь без питания! — Ты громче, чем моя коагуляционная установка на пределе. Вали. Нейто не валил. Тогда Шинсо добавлял, не повышая голоса: — Ещё одно слово — и я проверю, насколько хорошо моноструна держит вес твоего болтливого тела. С балкона. Вниз головой. Как пиньяту. — Ты бы так с пациентом разговаривал?! — Пациенты молчат. В отличие от некоторых. Нейто затыкался. Иногда — после трёх-четырёх реплик для приличия. И шёл к выходу. Поднимался по лестнице из подвала — и оказывался в лавке «Пинки». Мина косилась на него первое время. Не то чтобы враждебно — осторожно. Настороженность человека, который работает с опасными веществами и знает, что доверие убивает быстрее любого яда. Нейто платил. Покупал лёгкие стимуляторы, иногда — успокоительное, когда сны становились слишком липкими. Но уходить молча — это было не про него. «Это вот что, скидка для постоянных? Или я должен был сделать вид, что не заметил наценку?» «А эта ампула — она правда розовая, или у меня уже глюки от твоей прошлой партии?» «Кстати, у тебя тут пахнет жасмином и концом света. Это дизайнерское решение или так совпало?» Он забирал заказ, кивал, трещал какую-то чушь — и уходил. Иногда успевал выдать ещё пару фраз уже из-за двери. Мина смотрела ему вслед и думала: «Странный тип». Но — не злой. Не опасный. Просто... громкий. Слишком громкий для человека, который выглядел так, будто только что вылез из мясорубки. А потом заметила, что он всё время приходит из подвала Шинсо. Мина знала Шинсо. Не близко — но знала. Он не водился с кем попало. Если уж он кого-то взял под своё крыло — значит, неспроста. Значит, человек либо безнадёжен, либо уникален. А чаще — и то, и другое. Она начала присматриваться. Нейто не был похож на обычных клиентов. Он не торговался, не ныл, не пытался её обмануть. Он забирал заказ — и исчезал. Иногда на день, иногда на неделю. А потом возвращался. Снова в подвал Шинсо. Снова в её лавку. Цикл за циклом. «Выживает, гадёныш», — подумала Мина. И что-то в этом её зацепило. — Ты вообще работаешь или только дышишь? Нейто поднял голову. Смотрел на неё мутными глазами — не то с похмелья, не то после очередного сбоя. — А что, есть предложение? — Разгрузи ящик, — Мина кивнула в угол, где громоздились коробки с ампулами. — Плачу наличкой. Или товаром. — Товаром? — Ну не жемчугом же. Нейто усмехнулся — криво, устало. Взял ящик. Отнёс. Вернулся. — Ещё? Мина посмотрела на него долго. В её глазах — смесь настороженности и чего-то нового. Любопытства. — Посмотрим, как пойдёт. Вообще-то мне нужен дилер… Нейто усмехнулся шире. Уже почти привычно, но в глазах мелькнуло что-то живое. — Дилер? Ты уверена? Я тебя обворую. Ну, когда-нибудь. Не специально, случайно. — Украдёшь — прибью, — беззлобно ответила Мина. — И Шинсо тебя латать не возьмётся. Скажет: «сам виноват, пациент». — Ты жестокая, розовая. — Это не жестокость, это бизнес. Работаем? Нейто помолчал. Посмотрел на свои руки. Потом снова на неё. — А товаром точно можно? — Можно. Но сначала разгрузи второй ящик. Так и пошло. Нейто разгружал ящики не потому, что нуждался в деньгах — он всегда умел добыть их сам. А потому, что Мина не задавала вопросов. Не лезла в душу. Не смотрела с жалостью. Она просто давала ему место. Там, среди колб, кристаллов и черепов в полиуретане, можно было просто быть. Не притворяться. Не объяснять, почему у тебя дымятся нейропорты и почему ты иногда начинаешь говорить сам с собой. Мина заметила это раньше, чем он сам. Однажды, когда Нейто закончил разгрузку и уже собирался уходить, она окликнула его: — Эй, Призрак. — М? — Есть новое. Экспериментальное. — Она достала из-под стойки две ампулы с мутной розовой жидкостью. — Хочешь протестировать? Бесплатно. Нейто посмотрел на ампулы. Посмотрел на неё. — Ты в своём уме? Это же нелегально. — В моей лавке всё нелегально, — усмехнулась Мина. — Садись уже. Он сел. Они укурились. И это было не впервые. Под её «лёгкими головокружителями» защитные механизмы отключались. Языки развязывались. Нейто говорил — не всё, не напрямую, но достаточно. Он не жаловался. Просто иногда из него вылезали обрывки. Не воспоминания — обрывки пустоты. — Иногда мне кажется, что в голове у меня склад, — сказал он однажды. — И кто-то вынес оттуда все ящики. А этикетки остались. И я знаю, что там что-то было. Важное. А что — не помню. — Может, оно и к лучшему, — пожала плечами Мина. — Не знаю, — он замолчал. Потом добавил: — Кому-то же нужно было это помнить. А теперь некому. Мина не стала говорить «всё будет хорошо» или «я тебя понимаю». Она просто сидела рядом, на полу, среди осколков и микросхем, и тоже молчала. Потом вставала, заваривала чай — горький, крепкий, какой он любил — и ставила кружку перед ним. — Пей. И не выдумывай. А потом они начинали болтать о всякой ерунде. О том, как Мина однажды чуть не спалила лавку, перегревая новый состав. О том, как Нейто пытался взломать уличный голоэкран, чтобы пустить вместо рекламы видео с танцующими котами, а случайно запустил аварийную трансляцию полицейской частоты А ещё — о Шинсо. — Этот его вечный «вали» … Я ему душу изливаю, а он: «Вали, Призрак». Я уже ухожу, а он вдогонку: «И не споткнись, а то будешь должен мне за новую лестницу». — А ты не изливай, — усмехалась Мина. — Меньше разговоров — меньше посыланий. — Я не могу не говорить! Это моё проклятие! — Нейто драматично воздел руки. — Но ты знаешь... когда он работает... он вообще-то очень даже горячий. В своём комбинезоне. Сосредоточенный такой. — Ого, — Мина приподняла бровь. — У нашей «фиолетовой сосульки» появился фанат. — Это не фанатство! Это... констатация факта! — Ага, конечно. Будешь ему цветочки носить? — Он меня убьёт. Сначала за цветочки, потом за то, что я назвал его «сосулькой». — Правильно сделает. Они ржали. Иногда — до слёз. Но слёзы были от смеха, а не от боли. А однажды, когда дым рассеялся, а чай давно остыл, Нейто сказал: — Ты знаешь Шинсо. Он не терпит дураков. — Знаю. — И всё равно со мной возится. — Возитcя, — согласилась Мина. — Значит, ты не дурак. — Или дурак, но особенный. — Это одно и то же. Она помолчала. Потом добавила, не глядя на него: — Я тоже не с каждым вожусь. Нейто замер. Его пальцы, крутившие пустую ампулу, остановились. — А я, значит... свезло? — Свезло. Это слово пришло не сразу. Не в один момент. Оно выросло из десятков разгрузок, из сотен чашек чая, из тех вечеров, когда они сидели в лавке, укурившись в хлам, и молчали — потому что слов не требовалось. Нейто сказал его первым. Не ей — о ней. Комму как-то, когда Мины не было рядом. «Она моя чумба». Тот, кто услышал, пересказал. Мина сделала вид, что плевать. Но когда Нейто в следующий раз зашёл за заказом, она протянула ему ампулу и сказала: — Держи. Бонус. За то, что языком треплшь. — Я не треплюсь. — Значит, просто так. Они посмотрели друг на друга. И оба улыбнулись — не широко, не пафосно. Просто уголками губ. Мина не спрашивает, зачем ему ампулы. Нейто не объясняет. Так работает их дружба — без лишних слов, без сантиментов. Только сухое «чумба» в самые важные моменты. Она даёт ему дым. Он уходит в ночь. Она ждёт. Не всегда — у неё своя жизнь, своя работа, свои риски. Но когда Нейто возвращается — а он возвращается всегда, — она ставит чайник и достаёт из-под стойки ту самую, экспериментальную. «Пришёл, призрак?» «Пришёл». «Садись уже». И они сидят. На полу. Среди осколков и микросхем. И молчат. Потому что чумба — это не тот, с кем говоришь. Это тот, с кем можно молчать. КОММЕНТАРИЙ СИСТЕМЫ: Последующие файлы содержат записи о совместных делах Мины и Нейто — мелкие заказы, перевозки, экспериментальные препараты. Большинство из них не представляют интереса для основного досье. Но одна запись стоит особняком. В ней — ночь, когда Нейто впервые сказал «чумба» не о Мине, а ей самой. Стоял в дверях её лавки, держался за косяк, смотрел в пол и буркнул: «Ты... ты моя чумба. Знаешь?» Мина ответила не сразу. Долго смотрела на него. Потом усмехнулась. «Знаю, Призрак. Знаю». И закрыла дверь. Чтобы открыть её снова. Как всегда. FILE_CLOSED ENCRYPTED* //END//*