Большая женщина

Офис пахнет кофе, бумагой и одиночеством. Среда, три часа дня. За окнами — серое московское небо, которое никак не может решиться на снег или дождь. В помещении тепло, даже душно — батареи работают на полную, и кондиционер сломался ещё в прошлом месяце, а вызвать мастера ни у кого не доходят руки. Екатерина Викторовна сидит в своём кожаном кресле. Кресло давно скрипит при каждом её движении — тихо, жалобно, как живое существо, которое смирилось со своей участью. Она тоже смирилась. В свои тридцать один год она уже знает: это кресло, этот кабинет, этот офис — её клетка. И она в ней королева. Толстая, уставшая, голодная королева. Сто двадцать пять килограммов живого, горячего, мягкого тела прячутся сегодня под блузкой цвета слоновой кости и чёрной юбкой-карандаш. Блузка натянута на груди так, что видно, как под тонким шёлком угадываются тяжёлые округлые формы четвёртого размера — налитые жиром, но ещё не обвисшие, с широкими ареолами, которые сейчас, в духоте кабинета, стали влажными и прилипают к ткани. Третья пуговица держится на честном слове. Катя знает, что рано или поздно она оторвётся, и уже дважды подшивала её сама — кривыми, нетерпеливыми стежками. Юбка-карандаш врезается в живот. Катя целый день автоматически поправляет ткань, которая норовит закататься под мягкий валик над лобком. Её живот — её главное достоинство и главный стыд. Не твёрдый шар, как у беременных, а тягучая, тёплая подушка, которая перекатывается при каждом движении. Когда она сидит прямо, как сейчас, живот образует две глубокие горизонтальные складки — одна прямо под грудью, вторая на уровне пупка. Кожа на животе гладкая, без растяжек — повезло, — но покрыта лёгким пушком светлых волос, который Катя ненавидит и регулярно сбривает. Колготки — плотные, телесные. Они скрывают бледную кожу с лёгкой апельсиновой коркой на бёдрах, но на коленях всё равно просвечивают. Бёдра у Кати — как колонны. Массивные, мощные, с ямочками целлюлита на внешней стороне, там, где кожа тоньше всего. Целлюлит не рыхлый, не бугристый, а мягкий, волнистый, похожий на рябь на воде, если смотреть под определённым углом. Когда Катя ходит, бёдра почти не трясутся — скорее перекатываются, как два больших упругих теста. Лодыжки к концу дня отекают. Она чувствует, как колготки врезаются в щиколотки, и это ещё одна причина для плохого настроения. Катя не выспалась. Не потому, что работала допоздна, а потому, что вчера до двух ночи смотрела глупый сериал и ела мороженое прямо из ведра. Съела всё. За один вечер. Потом плакала в подушку от стыда, а потом снова пошла к холодильнику и доела остатки вчерашнего торта. Сладкое — её наркотик. И она давно перестала с этим бороться. Голодная. Уставшая. Злая. — Саша! Голос у неё низкий, грудной, с хрипотцой. Она даже не смотрит в сторону двери — знает, что он здесь. Он всегда здесь. В дверях появляется Саша. Ему двадцать восемь, он носит скучные серые рубашки, которые никогда не мнутся, потому что он гладит их каждое утро. У него нет второго подбородка, но и кубиков пресса тоже нет. Обычный. Среднего роста. Каштановые волосы, серые глаза (такие же, как у неё, — это совпадение она заметила ещё в первый день). Тот, кого не замечают в метро. Тот, кто три года работает под её началом, и за это время она ни разу не спросила, есть ли у него девушка. — Кофе, — командует Катя, когда он останавливается в проёме. — Чёрный, без сахара. И принеси с собой ту папку с отчётами. И… Она замолкает. Маленькие губы — бантиком, всегда чуть влажные — сжимаются в задумчивую линию. Она облизывает их — привычка, когда нервничает или хочет есть. Сейчас и то и другое. — Знаешь что? Закажи ещё в доставке ту пиццу. С беконом и двойным сыром. Я не обедала. — Какую пиццу? — переспрашивает Саша. Он уже открыл блокнот — кожаный переплёт, чёрный, потёртый на углах — и записывает. — Ту, которую ты в прошлый раз приносил. С толстым тестом. Там ещё соус был острый. И колу. Большую. Два литра. — Сделаю, — кивает он и выходит. Катя смотрит ему вслед. Секунду. Две. Она замечает, как он идёт — неспешно, спокойно, не оглядываясь. Он никогда не пялится на неё. Никогда не делает комплиментов. Никогда не заигрывает. Никогда не смотрит на её грудь, когда она наклоняется за упавшей ручкой. Никогда не бросает взглядов на её бёдра, когда она идёт к принтеру. И почему-то именно это бесит Катю больше всего. Она привыкла к взглядам. За тридцать один год и сто двадцать пять килограммов она видела всё: осуждающие взгляды в транспорте, похотливые комментарии в интернете , любопытные взгляды на пляже. Но пустой взгляд — как будто она мебель, как будто её тело не заслуживает даже осуждения — это что-то новое. «Извращенец, — думает она о Саше без всякой причины. — Наверняка дрочит на порнуху с такими, как я. А в жизни делает вид, что ему всё равно. Такие тихони всегда самые грязные». Она не знает, как близка к истине. Саша возвращается через семь минут. В одной руке — чашка с кофе, в другой — красная папка с отчётами. Ставит и то и другое на стол, отступает на шаг, замирает. Руки по швам. Глаза — в пол. — Кофе, — докладывает он. — Пиццу привезут через сорок минут. Я сказал, побыстрее. Катя делает глоток. Горячо. Горько. Правильно. Она морщится: — Горький. Зачем ты вечно кладёшь столько кофе? Ладно, иди. Он уходит. А она смотрит в монитор, но мысли не о работе. Год. Больше года. Секса не было больше года. Последний раз — с Андреем, мужчиной, который называл её «зайкой», пока она была просто пухленькой. А когда она набрала вес — сначала десять килограммов, потом двадцать, потом тридцать — он начал шутить. «Ничего лишнего, но есть куда жать». Целовал её в лоб, как ребёнка. Перестал трогать её живот, делал вид, что его не существует. А потом она поймала его на сайте знакомств — анкета «ищу стройную, спортивную, до 60 кг». Она выгнала его сама. Собрала вещи, кинула в прихожей и сказала: «Проваливай». А ночью ела торт и плакала. С тех пор — одна. Свидания? Были. Два. Первый мужчина сказал: «Ты смешная, когда ешь». Катя не поняла, комплимент это или оскорбление, но на второе свидание не пошла. Второй мужчина смотрел на неё с таким откровенным голодом, что ей стало страшно — не за тело, за то, что он сделает с ней в тёмном переулке. И вот теперь — три года одиночества, заедаемого пиццей с двойным сыром. А Саша сидит за своим столом. На коленях — блокнот в кожаном переплёте. Снаружи он выглядит как обычный ежедневник. Но внутри — совсем другая жизнь. Он рисует. Быстро, нервными линиями, почти не глядя на бумагу. Он уже видит образ — он всегда его видит. Её силуэт. Огромный, мягкий, женственный. Он делает набросок углём: как она сидит, откинувшись в кресле. Как её живот образует две глубокие складки, когда она наклоняется к монитору. Как её грудь — налитая жиром, но ещё упругая — тяжело лежит на столе, когда она устаёт и кладёт голову на сложенные руки. Как её бёдра — колонны, массивные, с ямочками целлюлита — разливаются по креслу, не помещаясь в него целиком. Он рисует уже три года. Сначала — просто чтобы не сойти с ума от скуки. Потом — потому что не мог остановиться. А потом — потому что понял: он влюблён. Он не только рисует. Он пишет. В блокноте — не только наброски. Там десятки страниц текста. Роман. Он называет его «Большая женщина». Пока это просто черновик, сырой, местами пошлый, местами неловкий, но в нём есть то, чего Саша не умеет говорить вслух. Он перечитывает последний абзац, написанный прошлой ночью. У него бессонница, он пил виски и смотрел на её фотографию — офисную, с корпоратива, где она улыбается, и её маленькие губы растянуты в неуверенной улыбке, а серые глаза блестят. «Она не знает, как я смотрю на неё. Она думает, я пустое место. Но когда она встаёт и идёт к принтеру, её ягодицы — округлые, слегка выпирающие, с мягкой рябью целлюлита на внешней стороне — перекатываются под тканью юбки, и я чувствую, как кровь приливает к члену. Она не сексуальна в привычном смысле. Целлюлит, жир, мягкость, тепло, запретное удовольствие. У неё второй подбородок — нежный, он пропадает, когда она сердито поджимает маленькие губы. Она говорит "принеси кофе", а я слышу "раздевай меня"». Саша закрывает блокнот. Прячет во внутренний карман рюкзака. Никто не должен это увидеть. Никогда. Обеденный перерыв. Катя съела пиццу — всю, большую, с двойным сыром. Выпила колу. Чувствует тяжесть в животе — приятную, сонную. Ей хочется лечь на диван в углу кабинета и спать, но она не может — совещание через час. Она выходит в общую зону, чтобы размяться. Ноги гудят — колготки врезаются в отёкшие лодыжки. Она идёт медленно, переваливаясь с ноги на ногу, и чувствует, как её бёдра касаются друг друга, как внутренняя сторона — гладкая, бледная — трётся о ткань юбки. Саши на месте нет. Он ушёл за пирожными — Катя отправила его в кондитерскую на другом конце города, потому что захотелось именно тех, с заварным кремом и шоколадной глазурью. «Извращенец, — снова думает она. — Пойду посмотрю, что у него на столе. Может, порно включено?» Она садится в его кресло. Кряхтит — кресло маленькое, бёдра не помещаются, и она чувствует себя нелепо. Пальцы нащупывают степлер, скотч, какие-то бумаги. И блокнот. Чёрный. Кожаный. Потёртый на углах. Катя не хочет читать чужое. Она начальница, а не нянька. Но блокнот раскрыт. Случайно. Лежит на столе, как приглашение. Она отводит глаза. Потом снова смотрит. И видит своё имя. Екатерина Викторовна. А дальше — слово «живот». Она берёт блокнот. Перелистывает страницу. Там — рисунок. Её силуэт. Она узнаёт блузку, юбку, позу — она сидит, наклонившись к монитору, и её живот образует две мягкие складки. Рисунок грубый, но живой, дышащий. Нарисовано с любовью — она это чувствует. Следующая страница — текст. Почерк аккуратный, мелкий. «…когда она наклоняется, чтобы поднять упавшую ручку, её огромная грудь вываливается из блузки, и я вижу край бюстгальтера, который впивается в мягкую плоть. У неё белая кожа с голубоватыми прожилками вен, и я хочу провести языком от её ключицы до пупка, где кожа самая тонкая и гладкая…» Катя краснеет. Её маленькие губы приоткрываются. Сердце колотится где-то в горле. Она листает дальше. «…она тяжело дышит, когда злится. Её живот вздымается и опускается, и я считаю секунды между вдохами. У неё целлюлит на ягодицах — как апельсиновая корка, но мягкий, податливый. Я хочу разминать его пальцами, пока она не застонет. Я хочу зарыться лицом в её бёдра, такие массивные, мощные, как колонны, и чувствовать, как она тяжело дышит сверху…» Следующая страница. «…она думает, я не замечаю, как она поправляет юбку, когда та закатывается под живот. Она думает, я не вижу, как она сжимает складки на боках, когда никто не смотрит. Но я всё вижу. Я пишу это, сидя за столом в трёх метрах от неё. Она ест пиццу, и её маленькие губы блестят от жира. Она облизывает пальцы — медленно, неосознанно, и я едва сдерживаюсь, чтобы не кончить в штаны. Я извращенец, я знаю. Но она — самое прекрасное извращение, которое я когда-либо видел». Катя закрывает блокнот. Дрожащими руками. Кладёт на место. Встаёт — тяжело, хватаясь за стол, потому что ноги не держат. Ходит по кабинету. Тяжело. Гулко. Бёдра трутся друг о друга, живот колышется, грудь подпрыгивает. — Извращенец, — шепчет она. — Господи, какой же он извращенец. Она садится обратно в его кресло. Открывает блокнот. Снова. Перечитывает тот абзац. И следующий. И ещё. Её промежность становится влажной. Она чувствует это сквозь колготки и трусы — тепло, пульсацию, предательскую влагу, которая растекается по ткани. — Нет, — шепчет она. — Нет, нет, нет. Но она продолжает читать. Потому что никто — вообще, никто — никогда не описывал её тело с такой любовью. Её мягкий живот. Её налитую грудь. Её бёдра-колонны. Её второй подбородок. Её маленькие губы, которые он назвал «бантиком». Никто никогда не говорил, что она — «самое прекрасное извращение». Катя плачет. Слёзы текут по круглым щекам, попадают в рот — солёные. Она вытирает их тыльной стороной ладони, на которой тоже есть ямочки. И когда слышит шаги Саши в коридоре, быстро кладёт блокнот на место. Открывает ноутбук. Делает вид, что работает. Саша заходит с коробкой пирожных. Улыбается — неуверенно, как побитая собака. — Принёс. Катя не поднимает головы. Голос дрожит, но она старается, чтобы он звучал ровно. — Положи на стол. И иди домой. Я сегодня ухожу рано. Саша кладёт коробку. Смотрит на неё — мельком, но она чувствует его взгляд на своей шее, на втором подбородке. Кивает. Выходит. А она сидит в пустом офисе. Смотрит на закрытую дверь. Потом снова берёт блокнот, открывает на той странице — самой грязной, где он описывает, как хочет зарыться лицом в её живот — и читает в третий раз. Её рука сама опускается ниже. Пальцы нащупывают край юбки, скользят под неё, давят на плотные колготки. — Нет, Катя, ты что, с ума сошла, — шепчет она. Но она не может остановиться. Потому что год. Год без секса. Год, когда никто не называл её красивой. Год, когда она смотрела в зеркало и видела только жир. А этот тихий извращенец в серой рубашке написал о ней целую книгу любви. Она кончает в кресле. Тихо, сжав губы, чтобы никто не услышал. Дрожа, кусая костяшку пальца. А потом сидит, тяжело дыша, и смотрит в потолок. — Завтра, — говорит она пустому кабинету. — Завтра я с ним поговорю. Катя не спит всю ночь. Она лежит на широкой кровати — одна, как всегда. Рядом — пустое место, которое она завалила подушками, чтобы не чувствовать одиночество. На животе — раскрытый блокнот. Да, она взяла его с собой. Да, она понимает, что это воровство. Да, ей плевать. Она вспоминает роман Саши от корки до корки. Там семь глав. Семь. О каждой части её тела. Глава первая: «Грудь». Он пишет о том, как она колышется, когда Катя идёт по коридору. Как соски становятся твёрдыми от холода в конференц-зале. Как он хочет взять её грудь в рот — целиком, насколько сможет, — и сосать, пока она не застонет. Глава вторая: «Живот». Самая длинная. Он описывает каждую складку, каждую ямочку. Пишет, что её живот напоминает ему тёплое тесто, которое поднимается, и он хочет в него уткнуться, заснуть, умереть. Пишет, что хочет целовать её пупок — глубокий, тёмный — и проводить языком по тонкой коже под ним, где почти нет жира. Глава третья: «Бёдра и ягодицы». Здесь он становится грязным. Пишет, как хочет развести её ноги, зарыться лицом между ними и чувствовать, как её массивные бёдра смыкаются вокруг его головы. Пишет про целлюлит — «мягкие волны, по которым хочется водить пальцами часами». Пишет про её ягодицы — «округлые, как две полные луны, с ямочками по бокам». Глава четвёртая: «Лицо». Неожиданно нежная. Он пишет про её маленькие губы, про серые глаза, которые темнеют, когда она злится или возбуждается. Про второй подбородок — «самое трогательное, что я видел». Про то, как она заправляет волосы за ухо, и это движение делает её похожей на девочку. Глава пятая: «Голос». Он пишет, что её голос — низкий, грудной, с хрипотцой — заводит его больше, чем любая порнозвезда. Особенно когда она говорит «принеси» или «быстро». Он хочет, чтобы она командовала им. Всегда. Глава шестая: «Еда». Здесь он описывает, как она ест. Медленно. С наслаждением. Облизывает пальцы. Вылизывает тарелку. Жуёт с закрытыми глазами. Он называет это «эротическим спектаклем». Глава седьмая: «Сон». Самая короткая. Он пишет, что представляет, как она спит: огромная, горячая, раскинувшаяся на кровати, с открытым ртом, с рукой на животе. И хочет лечь рядом, прижаться к её спине и заснуть, чувствуя, как её тело дышит. Катя смотрит в потолок. Её рука снова между ног — уже в третий раз за ночь. — Что ты со мной делаешь, извращенец? — шепчет она. Ответа нет. Утром она приходит в офис на час раньше обычного. В десять он заходит. С рюкзаком. С серой рубашкой. С кружкой кофе для себя. — Доброе утро, Екатерина Викторовна. — Садитесь, — говорит она. Он садится. Она смотрит на него. На его обычное лицо, на каштановые волосы, на серые глаза — такие же, как у неё. И думает: «Как ты посмел? Как ты посмел увидеть меня настоящую?» — Я вчера случайно прочитала твой блокнот, — говорит она. — Тот, который ты оставил на столе. Саша бледнеет. Его лицо становится серым — под цвет рубашки. Он пытается открыть рот, но не может. — Ты пишешь про меня, — продолжает Катя. — Про моё тело. Про мои… складки. Про мой целлюлит. — Она произносит эти слова с вызовом, смотрит ему прямо в глаза. Маленькие губы сжимаются. — Ты описываешь, как хочешь... меня трахнуть. Ты понимаешь, что это… что за это можно уволить? — Я не… — шепчет Саша. — Я не показывал никому. Это было личное. Я не хотел вас обидеть. Я просто… — он замолкает, глотает воздух. — Я не знаю, почему я это делаю. Я не могу остановиться. — Не можешь остановиться, — медленно повторяет Катя. Она встаёт. Подходит к нему. Останавливается в двух шагах — он чувствует её запах, ваниль и тёплую кожу, разогретую под одеждой. — Знаешь, что самое страшное, Саша? Он молчит. — Самое страшное, — она наклоняется к нему, и её грудь тяжело давит на вырез блузки, — что я всю ночь не спала. Я перечитывала твою книгу. Три раза. — Её голос дрожит. — И знаете, что я чувствовала? Он качает головой. — Я чувствовала себя красивой. — Она смеётся — зло, нервно, с надрывом. — Впервые за три года. Не жирной тёлкой, не начальницей-которую-жалко, а красивой. Желанной. Грязной. — Она облизывает свои маленькие губы. — И я, чёрт возьми, Саша, у меня год не было секса. Год. А после твоих описаний… после того, как ты написал про мой живот, про мои бёдра, про то, как хочешь зарыться лицом в мои складки… у меня всю ночь текло между ног. Саша сглатывает. Его руки на коленях дрожат. — Что вы сейчас говорите, Екатерина Викторовна? — Я говорю, — она делает шаг вперёд, теперь они почти вплотную, её живот касается его коленей, — что я хочу, чтобы ты сделал мне приятно. Прямо сейчас. Заткнул свой извращённый рот делом. А потом мы решим, что делать с твоей книгой. Она наклоняется и целует его. Сама. Впервые за три года. Впервые после Андрея, который целовал её в лоб. Её маленькие губы находят его губы — неуверенно, влажно, жадно. Она пахнет кофе и чем-то сладким — остатками вчерашней пиццы. Саша целует её в ответ. Неловко сначала, потом всё смелее. Его руки поднимаются и ложатся на её бёдра — массивные, тёплые, в ямочках целлюлита, которые он так хотел трогать. Катя стонет ему в рот. — Не здесь, — шепчет она, отрываясь от него. — В кабинете. Закрой дверь. Кабинет. Дверь закрыта. Шторы опущены. Катя стоит посреди комнаты, тяжело дыша. Её грудь поднимается и опускается. Блузка прилипла к влажной коже между грудями, где образовалась глубокая тёплая ложбинка. Она смотрит на Сашу, который замер у двери, не зная, что делать. — Подойди, — командует она. Он подходит. Она берёт его руки и кладёт себе на грудь — сверху, на налитые, тяжёлые полушария четвёртого размера. — Чувствуешь? — говорит она горячо, интимно. — Это не твои фантазии. Это я. Настоящая. Саша сжимает — осторожно сначала, потом сильнее. Её грудь податливая, горячая, сосцы твёрдые, они упираются ему в ладони даже сквозь ткань блузки и бюстгальтера. — Сильнее, — шепчет она. — Не бойся меня. Я не сломаюсь. Во мне сто двадцать пять килограммов, я выдержу. Он сжимает так, что она выгибается. Её второй подбородок становится ещё заметнее, смешиваясь с шеей в одной нежной складке. — Саша, — говорит она, — раздень меня. Он дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы блузки. Третья, та самая, подшитая кривыми стежками, поддаётся последней. Блузка падает на пол. Бюстгальтер — бежевый, практичный, с широкими бретельками, которые оставляют красные полосы на полных плечах. Он отстёгивает его — крючки не поддаются, Катя помогает, тяжело вздыхая. Грудь вываливается. Тяжёлая, бледная, с широкими ареолами, которые уже затвердели. Соски — твёрдые, тёмно-розовые. Саша смотрит, как заворожённый. — Нравится? — спрашивает Катя. В её голосе слышится вызов, но и страх тоже — что он отвернётся, что увидит что-то отвратительное. — Ты прекрасна, — говорит он. И опускается на колени. Он целует её живот. Мягкий, податливый живот, который колышется при каждом её дыхании. Он целует складку под грудью — тёплую, влажную от пота. Проводит языком по тонкой линии к пупку. Катя вздрагивает. — Это самое стыдное место, — говорит она тихо. — Никто никогда не трогал его. Мой бывший делал вид, что его нет. — А я хочу его целовать, — отвечает Саша. — Я хочу жить на нём. Он зарывается лицом в её живот. Тонет. Чувствует тепло, мягкость, лёгкий солоноватый привкус пота. Она пахнет мылом, ванилью и чем-то глубоким, женским, мускусным. Он целует её пупок — маленькую впадинку — и проводит языком ниже, до края юбки. — Саша, — шепчет Катя. — Саша, что ты делаешь… — То, что описывал в блокноте. Он помогает ей снять юбку — ткань трещит по швам, но держится. Колготки он стягивает осторожно, чтобы не порвать, потому что знает: хорошие колготки дорогие. Трусы — чёрные, кружевные, единственные в её гардеробе, которые она носит для себя — остаются на ней. Сквозь кружево видно тёмные волосы и влажное пятно. Катя стоит перед ним в одних трусах. Огромная, мягкая, бледная. Её бёдра — как колонны, с волнистой рябью целлюлита на внешней стороне. Ягодицы — округлые, слегка выпирающие — подрагивают. Живот мягко нависает над трусами, образуя тёплую, тяжёлую складку. Грудь тяжело лежит, соски смотрят в пол. — Не смотри так, — просит она. — Как? — Как будто я — пирожное. — А ты и есть пирожное, — улыбается Саша. — Самое сладкое пирожное в мире. Катя почти плачет. Она отворачивается, но он берёт её за подбородок (за второй, мягкий, нежный) и поворачивает к себе. — Иди на диван, — говорит он. — Я хочу лечь на тебя. — Я слишком тяжёлая, — шепчет она. — Я раздавлю тебя. — А я и хочу быть раздавленным. Она ложится на широкий офисный диван. Кряхтит — диван узкий, её бёдра не помещаются целиком, одна нога свисает. Саша забирается сверху, и она чувствует его вес — мизерный по сравнению с её собственным — и понимает: это безопасно. Она может расслабиться. Она может перестать командовать. — Саша, — шепчет она, обнимая его за шею. — Сделай мне приятно. Пожалуйста. Только без команд. Я устала командовать. Он целует её маленькие губы. Потом — шею, ключицы, грудь. Берёт сосок в рот, сосёт, покусывает, пока она не выгибается дугой. Её живот вздымается между ними, горячий, живой. Он целует его снова — каждую складку, каждую ямочку. Она смеётся и плачет одновременно. — Как ты можешь это любить? — шепчет она. — Это же просто жир. Много жира. — Это ты, — отвечает он. — Моя большая женщина. Он входит в неё медленно, и она сначала напрягается — привыкла терпеть, привыкла делать вид, что ей не больно. Но он не торопится. Он ждёт, пока её тело расслабится, пока влага смочит его, пока она сама не начнёт двигаться ему навстречу. — Какая же ты мягкая внутри, — шепчет он. — Какая тёплая. — Не говори, — просит она. — Не говори, а то я кончу. Но он говорит. Он шепчет ей на ухо всё, что писал в блокноте. Про её грудь, про её живот, про её бёдра-колонны. Про то, как он хотел её три года. Про то, как кончал в кулак, представляя её лицо. Она кончает первой — громко, раскатисто, сотрясаясь всем телом. Её бёдра сжимаются, ягодицы напрягаются, живот колышется. А потом она обмякает, и Саша чувствует, какой тяжёлой стала её рука, обнимающая его за шею. Он кончает следом, уткнувшись лицом в её влажную грудь. Они лежат на узком диване. Катя занимает почти всё пространство, Саша втиснут между её боком и спинкой, его голова покоится на её плече. Он гладит её живот — медленно, круговыми движениями. Она мурлычет, как большая сытая кошка. Пахнет потом, ванилью, сексом и ещё чем-то сладким — остатками пиццы на столе, которую она так и не доела. Катя молчит. Долго. Смотрит в потолок. Потом говорит: — Ты знаешь, что я должна тебя уволить? — Знаю, — отвечает Саша. — Извращенец. — Согласен. Пауза. Она перебирает его волосы пальцами. — Саша. — Мм? — Та книга. В блокноте. — Она запинается, маленькие губы сжимаются. — Она… она написана так, будто ты меня правда видишь. Не как начальницу. Не как жирную бабу. А как… не знаю… как искусство. — Как самую красивую женщину на свете, — заканчивает он. Она молчит. Трогает себя за живот — за мягкий, податливый валик над лобком — и вздыхает. — Я хочу дописать её. Саша приподнимает голову, смотрит в её серые глаза — сейчас они светлые, уставшие, распахнутые, как у ребёнка. — Что? — Соавтором, — она шмыгает носом. — Ты пишешь про моё тело — как ты его видишь, как хочешь его. А я напишу про то, что я чувствую на самом деле. Когда ем. Когда смотрю в зеркало. Когда… — она опускает глаза, — когда трогаю себя ночью, представляя, что кто-то на меня смотрит. Что ты на меня смотришь. Саша не верит своим ушам. — Ты серьёзно? — Серьёзнее, чем когда-либо, — Катя криво усмехается. — Ты залез ко мне в трусы своим блокнотом. Самое время залезть в голову. Он смеётся. Она тоже. Тихо, хрипло, запрокидывая голову — и её мягкий второй подбородок смешно трясётся. Она смотрит на него и думает: «Какой же он извращенец. Но теперь он мой извращенец». — Но без публикаций, — добавляет она строго. — Это будет только наше. Один экземпляр. Кожаный переплёт. На память о том, как ты был извращенцем, а я была начальницей, у которой потекло от рисунков её секретаря. — Идёт, — шепчет Саша и целует её маленькие губы. Через неделю они впервые пишут вместе. Не в офисе — слишком много людей, слишком много глаз. И не дома у Кати — она пока не готова пускать его в свою крепость, где на журнальном столике стоят пустые коробки из-под пиццы, а в спальне — огромная кровать, на которой она спит одна, раскинувшись звездой. Саша предлагает свою квартиру — однушку недалеко от офиса, с продавленным диваном и стеллажами, заваленными книгами. Катя долго сопротивляется. Ей неудобно. Она не вписывается в его пространство — физически. Его дверной проём для неё узковат, приходится входить боком, втянув живот, и это унизительно. Его стул под ней скрипит жалобнее, чем офисное кресло. Его диван проминается, когда она садится. — У тебя всё для дюймовочек, — ворчит она, устраиваясь поудобнее. Бёдра разъезжаются в стороны. — Как ты тут живёшь? — Один, — пожимает плечами Саша. — Мне много не надо. — А мне надо, — зевает Катя и тут же зажимает рот рукой. Слишком откровенно. Слишком жалобно. Саша не комментирует. Он ставит на стол чайник, достаёт из холодильника пирожные — эклеры с заварным кремом, её любимые. Катя смотрит на них, облизывает маленькие губы, но не берёт. — Ты меня подкупаешь едой? — спрашивает она подозрительно. — Да, — честно отвечает Саша. — Работает? — Работает, — она хватает эклер и откусывает половину. Крем вытекает, падает на грудь, оставляет жирный след на блузке. — Чёрт. — Не облизывайся, — говорит Саша. — Это материал для книги. Катя замирает. Смотрит на него — серые глаза расширены, крем на губах. Потом облизывается. Медленно. С вызовом. — Пиши, извращенец. Саша открывает блокнот. Новый. Чистый. Они решили: старый останется как черновик Саши, а новый будет общим. Катя даже купила его сама — красный, кожаный, с застёжкой. «Чтобы никто не заглянул», — сказала она, вручая ему. Пальцы у неё дрожали. Он пишет: «Она ест эклер стоя — не может сесть, потому что моя мебель трещит под её весом. Заварной крем течёт по её маленьким губам, остается над верхней губой. Она слизывает его языком — медленно, почти эротично, и не потому что хочет завести меня, а потому что это вкусно. Она всегда ест так — как будто в последний раз. Как будто кто-то отнимет у неё эту еду. Я хочу, чтобы никто не отнимал. Я хочу кормить её всегда». — Прочти, — требует Катя. Он читает вслух. Она слушает, сжав второй подбородок рукой — её любимая поза для размышлений. В этой позе она похожа на скульптуру Родена — «Мыслитель», только в юбке-карандаш и с эклером. — Ты пишешь про меня как про божество, — говорит она наконец. — А я — просто толстая баба, которая любит жрать. — Ты — красивая толстая баба, которая любит жрать, — поправляет Саша. — Моя очередь слушать. Пиши. Катя берёт ручку. Её пальцы — пухлые, с ямочками на суставах — сжимают стержень. Она смотрит на чистый лист минуту, две, три. Потом пишет: «Когда я ем, мне стыдно. Не потому что много — потому что я чувствую, как люди смотрят. В офисе, в кафе, даже дома, когда курьер видит мой живот и мои бёдра, которые не пролезают в дверь. Я знаю, что они думают: "Ей уже хватит". Но мне не хватит. Никогда не хватит. Еда — единственное, что меня успокаивает. Когда я жую, я не думаю о том, что я одна. Не думаю о том, что меня никто не любил по-настоящему. Я просто жую и чувствую вкус. Это как объятия, только изнутри». Она откладывает ручку. Плечи вздрагивают. Саша смотрит на неё, не зная, что делать. — Катя… — Не надо меня жалеть, — говорит она резко. — Я не для того это написала. — Для чего? — Чтобы ты знал. — Она поднимает глаза — красные, влажные. — Чтобы ты понимал, что я не богиня. Я просто усталая женщина с большим ртом и большим животом. — Я знаю, — говорит Саша. — И всё равно хочу тебя. Он подходит к ней. Становится между её коленями — она сидит, и её бёдра разъехались так широко, что он помещается между ними целиком. Берёт её лицо в ладони — круглое, мокрое от слёз, с прилипшими прядями волос. — Ты самая красивая усталая женщина с большим ртом и большим животом, которую я когда-либо видел. Катя смеётся сквозь слёзы. — Ты ненормальный, Саша. — Я знаю. Он целует её влажные маленькие губы. Потом слёзы на щеках. Потом второй подбородок — мягкий, нежный, пахнущий кремом от эклера. — Саша, — шепчет она, отстраняясь, — я хочу, чтобы ты меня нарисовал. — Я уже рисую. Три года. — Нет. — Она качает головой. — Обнажённую. Сейчас. Чтобы я видела. Чтобы ты видел. Чтобы мы оба смотрели на моё тело и не отворачивались. Саша сглатывает. Идёт к столу, достаёт новый лист бумаги — плотный, для угля. Катя мнётся, теребит пуговицу на блузке. — Только… не смейся. — Никогда, — говорит он. Она раздевается медленно. Блузка — на пол. Юбка — следом. Колготки она стягивает сама — кряхтя, наклоняясь, и её живот образует три глубокие складки, когда она сгибается пополам. Бюстгальтер — последним. Грудь вываливается, и Катя машинально прикрывает её руками. — Не прячь, — просит Саша. — Пожалуйста. Она опускает руки. Стоит перед ним. Огромная, бледная, мягкая. Живот нависает над трусами. Бёдра — колонны, с целлюлитными ямочками. Ягодицы округлые, выпирающие. Грудь тяжело лежит, соски смотрят вперёд. Второй подбородок дрожит. — Повернись, — говорит Саша. Она поворачивается. Он видит её спину — широкую, с жировой складкой под лопатками. Видит ягодицы — две огромные полусферы, с ямочками по бокам. Видит, как её бёдра встречаются внизу, оставляя узкую полоску света между ними. — Садись на диван, — говорит он. — Как ты обычно сидишь дома. Расслабься. — Я не могу расслабиться, когда на меня смотрят, — бормочет Катя. Но садится. Диван проминается под ней почти до пола. Она откидывается на спинку, живот вздымается, груди разъезжаются в стороны. Она кладёт руку на живот — привычный жест успокоения. — Замри, — шепчет Саша. Он рисует быстро. Уголь скользит по бумаге, оставляя чёрные, жирные следы. Он рисует её огромное тело — каждую складку, каждую ямочку целлюлита. Рисует второй подбородок, который мягко лежит на груди. Рисует пупок — глубокий, тёмный. Рисует растяжки — серебристые линии на бёдрах, которые он хочет целовать. Катя сидит тихо. Тяжело дышит. Смотрит в сторону — на стену, где висит дешёвый постер с Ван Гогом. — Готово, — говорит Саша через полчаса. Она подходит к нему. Смотрит на рисунок. И замолкает. Потому что на бумаге — не уродство. Не жирная баба. А женщина. Огромная, да. Мягкая, да. С целлюлитом и вторым подбородком. Но красивая. Спокойная. Домашняя. Какая-то… настоящая. — Это я? — шепчет она. — Это ты, — отвечает Саша. — Я не такая красивая. — Ты красивее. Катя плачет. Прячет лицо в ладонях. Саша обнимает её — насколько может, потому что его рук не хватает, чтобы обхватить её плечи. Он просто прижимается щекой к её мягкой груди и слушает, как бьётся её сердце. — Спасибо, — шепчет она. — Спасибо, что увидел. Через месяц они пишут уже не в его квартире — у неё. Катя наконец решилась. Привела его после работы, когда стемнело, чтобы никто из соседей не видел, как толстая начальница тащит в подъезд молодого мужчину. Её квартира — большая, двухкомнатная, на седьмом этаже. Для одной. Для такой большой женщины. Катя смущается, убирает со стола пустые коробки, скидывает с дивана плед. Саша оглядывается: везде мягкие ткани, широкие кресла, низкий журнальный столик — всё рассчитано на её габариты. — Тут как в теплице, — говорит он. — Что? — Тепло. Уютно. Всё большое и мягкое. Как ты. Катя краснеет. Она не привыкла к комплиментам — особенно таким, прямым, почти пошлым. — Иди сюда, — говорит она, садясь на диван. Диван не скрипит — широкий, прочный, купленный специально под её вес. — Будем писать. Она пишет сегодня о другом — не о стыде, не о еде. О желании. «Я хочу, чтобы он трогал меня. Везде. Даже там, где я сама себя боюсь трогать. Под животом — там, где кожа тоньше всего, и пахнет всегда влажно и тепло. На внутренней стороне бёдер — где целлюлит не такой заметный, зато кожа гладкая, как шёлк. Под грудями — там, где бюстгальтер оставляет красные полосы, и я тру крем, чтобы не натирало. Я хочу, чтобы он целовал мои складки. Не делал вид, что их нет. А целовал. И говорил, что они мягкие. Что они пахнут хорошо. Что он хочет в них утонуть». — Слишком откровенно, — говорит она, перечитывая. — Нет, — говорит Саша. — В самый раз. — Ты не боишься, что я превращусь в монстра? Что буду требовать от тебя этого каждый день? — Боюсь, что ты не будешь требовать, — отвечает он. — Боюсь, что ты снова замкнёшься и сделаешь вид, что ничего не было. Я лучше буду кормить тебя эклерами и целовать твой целлюлит, чем смотреть, как ты умираешь от одиночества в этом огромном диване. Катя молчит. Потом берёт его руку и кладёт себе на живот — на самую мягкую часть, под пупком. — Почувствуй, — говорит она. — Это всё твоё. Не моё. Не проклятие. Твоё. Саша проводит рукой по её животу, нащупывая складки, ямочки, тёплую податливую плоть. Катя закрывает глаза, откидывает голову на спинку дивана. Её второй подбородок становится почти квадратным. — Пиши, — шепчет она. — Пиши то, что чувствуешь. Он пишет одной рукой, второй продолжая гладить её живот. «Её живот живёт своей жизнью. Он дышит, перекатывается, подрагивает. Когда я кладу на него ладонь, я чувствую, как под кожей движется жир — мягкий, податливый, тёплый. Он не отвратительный. Он — это она. Каждая клетка её большого тела — это она. И я хочу знать каждую клетку. Я хочу пересчитать все складки на её огромном теле. Я хочу запомнить, где у неё самые глубокие ямочки целлюлита. Я хочу выучить её тело как карту — и заблудиться в нём навсегда». — Пошло, — говорит Катя, когда он читает вслух. — Согласен. — Но красиво. Она наклоняется и целует его. Глубоко, влажно, с языком. Её маленькие губы раскрываются, и Саша чувствует вкус кофе и чего-то сладкого — она только что доела пирожное. — Саша, — шепчет она, отрываясь от него, — я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью. Не как в тот раз — быстро, нервно, на офисном диване. А медленно. Чтобы я запомнила. — Разве можно забыть такое? — улыбается он. — Можно, если ты одинокая толстая женщина, у которой секс раз в год. Забывается всё, кроме стыда. А стыд я помню очень хорошо. — Она сжимает складку на животе пальцами. — Я хочу запомнить не стыд. Я хочу запомнить, как меня любили. Они перемещаются в спальню. Кровать Кати — огромная. Саша думает, что она куплена специально под её габариты, но на самом деле просто Кате нравится спать звездой, раскинув руки и ноги, занимая всё пространство. Сейчас она лежит на спине, и кровать кажется созданной для неё — её бёдра не свисают с края, живот не упирается в него. Она смотрит на Сашу, который стоит рядом, не зная, с чего начать. — Раздевайся, — командует она. Потом спохватывается: — Пожалуйста. Саша раздевается. Он не красавец — худощавый, без рельефа, с узкими плечами. Катя смотрит на его тело и думает: «Как он вообще помещается во мне? Я же в два раза больше». Но это её не пугает. Наоборот — возбуждает. Она огромная, мягкая, тёплая. Он маленький, твёрдый, горячий. — Иди ко мне, — говорит она, раскрывая объятия. Саша ложится на неё — и тонет. Её грудь разъезжается в стороны, принимая его голову. Её живот вздымается под ним, и он чувствует, как она дышит — глубоко, размеренно. Её бёдра смыкаются вокруг его талии, мягкие, как подушки. — Ты как облако, — шепчет он. — Ты как муравей, — смеётся Катя. — Маленький, но настойчивый. Он целует её шею. Потом ключицы. Потом грудь — берёт сосок в рот и сосёт медленно, с наслаждением. Катя стонет — низко, гортанно. Её рука ложится на его затылок, прижимает ближе. — Сильнее, — просит она. — Я не сломаюсь. Он покусывает. Она выгибается. Её живот напрягается, становясь твёрже. Он перемещается ниже — целует складку под грудью, влажную от пота. Потом ещё ниже — живот, мягкий, податливый, пахнущий мылом и чем-то сладким. — Саша… — шепчет Катя. — Ты правда этого хочешь? Ты правда хочешь целовать мой жирный живот? — Я хочу целовать каждую твою клетку, — отвечает он, не поднимая головы. — Даже те, которые ты ненавидишь. Особенно их. Он целует её пупок — глубокий, тёмный. Проводит языком ниже, до края трусов. Катя дрожит. — Сними их, — просит она. — Только не смотри. Ну, или смотри. Мне уже всё равно. Ты видел меня всю. Он стягивает трусы. Катя разводит ноги — широко, насколько может, чувствуя, как её внутренние бёдра натягиваются, как ямочки целлюлита становятся глубже. Саша смотрит на неё — на влажные складки, на тёмные волосы, на бледную кожу. — Ты красивая, — говорит он. — Даже здесь. Особенно здесь. — Врёшь, — шепчет она, но улыбается. Он опускается лицом между её ног. И она перестаёт думать. Перестаёт стесняться. Перестаёт считать килограммы и складки. Она просто чувствует — его язык, его губы, его руки, которые сжимают её массивные бёдра. Она стонет, царапает простыни, запрокидывает голову. Её второй подбородок трясётся. Грудь колышется. Живот вздымается и опускается. — Саша, — хрипит она, — Саша, я сейчас… Она кончает с криком — долгим, горловым, похожим на рыдание. Всё её большое тело сотрясается, бёдра сжимаются, ягодицы напрягаются. Она выгибается дугой, и он чувствует, как её живот твердеет под его рукой. Потом она обмякает. Гладит его по голове мокрой от пота рукой. — Залезай на меня, — шепчет она. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Он залезает. Медленно, осторожно. Она влажная, горячая, тесная — он едва помещается. — Двигайся, — командует она, но тут же смягчается: — Пожалуйста. Он двигается. Медленно. Она смотрит на него снизу вверх — впервые за всё время не как начальница, не как толстая женщина, которой стыдно. А как женщина, которую наконец-то любят. Её живот колышется между ними — тёплый, живой, влажный. Он кладёт на него руку и чувствует, как каждое его движение отдаётся в этой мягкой плоти. — Ты тонешь во мне? — спрашивает Катя. — Тону, — шепчет он. — Хорошо. — Она закрывает глаза. — Тони. Я тебя держу. Она кончает второй раз — тихо, почти без звука, просто замирая всем телом и сжимая его внутри себя так сильно, что он кончает следом, не в силах сдерживаться. Они лежат в тишине. Катя тяжело дышит, её грудь поднимается и опускается. Саша лежит на ней, уткнувшись лицом в мягкую ложбинку между её грудями. Она поглаживает его по голове. — Знаешь, — говорит она тихо, — я боялась, что после секса ты посмотришь на меня и увидишь только жир. Что кончишь и сразу захочешь уйти. — Я никуда не пойду, — говорит Саша в её грудь. — Почему? — Потому что ты — моя книга. А книгу не бросают на полпути. Катя смеётся. Хрипло, раскатисто. Её живот трясётся под ним. — Тогда допиши меня, — шепчет она. — Допиши меня до конца. Следующие два месяца они пишут почти каждый день. Катя приходит к нему после работы — или он к ней. Они заказывают еду — много еды, потому что Катя пишет лучше, когда сытая. Саша кормит её с ложки, пока она диктует абзацы. Она ест торты, пиццу, жирные супы — и описывает, как это вкусно, как это стыдно и как ей всё равно. «Я ем, и мои пальцы пахнут чесноком и сыром. Я облизываю их, не стесняясь. Раньше я делала это только дома, одна, когда никто не видел. А теперь я облизываю пальцы при Саше, и он смотрит на меня голодными глазами. Он хочет не еду. Он хочет меня. Даже такую — с жирными пальцами, с набитым ртом, с крошками на груди. Он смотрит — и у него встаёт. Это самое сильное, что я чувствовала в своей жизни. Быть желанной, когда ты жрёшь. Это — власть». — Ты стала писать смелее, — замечает Саша. — Ты меня развратил, — отвечает Катя, жуя сэндвич. — Я теперь не могу есть без мысли о том, что ты смотришь. И у тебя встаёт. — Правда встаёт, — краснеет Саша. — Я знаю. Я вижу. Она смеётся, и соус течёт по её маленьким губам. Однажды Катя пишет самое откровенное. «Я хочу, чтобы он трахнул меня так, чтобы я забыла, как меня зовут. Не потому что мне больно или стыдно. А потому что я хочу быть не начальницей, не толстой женщиной, не Катей. Я хочу быть просто телом. Большим, мягким, влажным телом, которое берут, которое любят, которое не стесняется своих складок. Я хочу, чтобы он зарылся лицом в мой живот и не вылезал оттуда часами. Я хочу, чтобы он целовал мой целлюлит так, как будто это самая драгоценная кожа на свете. Я хочу, чтобы он сказал: "Ты красивая", — и я поверила. Хотя бы на минуту». — Это слишком, — говорит она, перечитывая. — Это честно, — говорит Саша. — Ты не испугаешься? Что я такая… требовательная? — Я испугаюсь, если ты перестанешь требовать, — отвечает он. — Если ты снова замолчишь и будешь делать вид, что тебе ничего не нужно. Катя смотрит на него. Смотрит долго. Потом берёт его руку и кладёт себе между ног — прямо на трусы, на влажное пятно, которое уже проступило сквозь ткань. — Мне нужно, — шепчет она. — Мне очень много нужно. Я три года копила. Теперь отдаю всё тебе. Он улыбается. Снимает с неё трусы — мокрые, тяжёлые. Разводит её бёдра — массивные, с ямочками целлюлита. И говорит: — Тогда держись. Я буду брать своё. — Бери, — шепчет Катя, закрывая глаза. — Бери всё. Я больше не прячусь. Роман дописан через четыре месяца. Последнюю главу Катя пишет одна — ночью, когда Саша спит рядом, уткнувшись лицом в её живот. Она сидит на кровати, опершись на подушки, и пишет на планшете, стараясь не разбудить его. Свет от экрана освещает её лицо — круглое, с влажными глазами, с маленькими губами, которые она кусает от волнения. «У меня больше нет стыда. Я не знаю, как это случилось. Может быть, он вылизал его из меня языком. Может быть, я сама выписала его на бумагу, и он растворился в чернилах. Я больше не боюсь смотреть на себя в зеркало. Я не худая. Я никогда не буду худой. Но я — красивая. Я это знаю, потому что он сказал. И я ему верю. Потому что он не врёт. Я чувствую это по его пальцам, по его губам, по его члену, который твердеет, когда я ем. Он любит меня всю. Даже мой целлюлит. Даже мой второй подбородок. Даже те места, которые я сама не люблю. И теперь я учусь их любить. Медленно. По складке. По ямочке. По растяжке. Я учусь быть большой и не стыдиться. Спасибо, мой извращенец. Ты спас меня от одиночества. А я спасла тебя от немоты. Теперь мы оба можем говорить». Она заканчивает писать. Вытирает слёзы. Смотрит на Сашу — он спит с открытым ртом, его лицо прижато к её животу, и его дыхание согревает кожу. Она гладит его по голове и шепчет: — Готово, малыш. Мы написали нашу книгу. Саша не просыпается. Он только переворачивается и обнимает её за талию — насколько могут достать его руки. Катя сохраняет файл. Перечитывает название — «Большая женщина». И улыбается. Они печатают один экземпляр. Кожаный переплёт, золотое тиснение. На обложке — рисунок Саши: Катя обнажённая, сидящая на диване, рука на животе. Спокойная. Большая. Красивая. Книга лежит на журнальном столике в их общей квартире — да, Катя съехалась с Сашей через месяц после того, как они закончили роман. Она не похудела. Она набрала ещё три килограмма — Саша отлично готовит, а она не умеет отказывать себе в удовольствиях. Живот стал ещё мягче, грудь — тяжелее, целлюлит — чуть заметнее. Но Катя больше не прячет его под толстыми колготками. Она носит тонкие, прозрачные, и ей нравится, как Саша смотрит на её бёдра. Иногда, после секса — когда он лежит на её животе, уткнувшись лицом между пупком и грудью, а она перебирает его волосы, — она просит: — Почитай мне ту главу. Про целлюлит. И он встаёт, берёт книгу с журнального столика, открывает на второй главе и читает вслух: «У неё целлюлит на ягодицах — как апельсиновая корка, но мягкий, податливый. Я хочу разминать его пальцами, пока она не застонет. Я хочу зарыться лицом в её бёдра, такие массивные, мощные, как колонны, и чувствовать, как она тяжело дышит сверху…» — Пошляк, — смеётся Катя, шлёпая его по затылку. — Твой пошляк, — поправляет Саша. Она притягивает его к себе. Целует в макушку. Гладит свой живот — большой, мягкий, живой — и думает: «Какой же он извращенец. Хорошо, что этот извращенец — мой». Потом берёт книгу из его рук, листает до последней страницы, где написан эпилог — её эпилог: «Большая женщина не должна быть одна. Большую женщину нужно любить всю. Каждый килограмм. Каждую складку. Каждую ямочку целлюлита. Потому что внутри этого большого тела живёт маленькая девочка, которая боится, что её отвергнут. И когда вы находите того, кто говорит "я не отвернусь", — не отпускайте. Держитесь за него. Как я держусь за своего извращенца. Крепко. Толстыми руками. Навсегда». Катя закрывает книгу. Кладёт на живот. Смотрит на спящего Сашу и улыбается. Они живут долго. Они счастливы. И иногда, когда никто не видит, они открывают красный блокнот и перечитывают начало той истории, где секретарь боялся признаться, а начальница боялась поверить. Но теперь они не боятся.