—•×|Прекрасное время|ו—

Утро после было странным. Не потому, что они проснулись в одной постели — это уже случалось. Не потому, что Зонтик спрятал игрушку в ящик, а Вару сделал вид, что не заметил. А потому, что никто ничего не сказал. Вару встал первым, как всегда. Оделся молча. Вышел в коридор — и там замер. — Кофе? — спросил Феликс, проходя мимо с кружкой. — Не хочу. — Ты всегда хочешь кофе. — Сегодня не хочу. Феликс посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого хотелось провалиться сквозь пол в подвал, к рыбам и закруткам. — Понятно, — сказал Феликс и ушёл. Зонтик вышел через десять минут. Шарфик завязан идеально — слишком идеально, будто он репетировал перед зеркалом. Глаза сухие, но красные. Улыбка на месте — яркая, как всегда. — Доброе утро, — сказал он Вару. — Доброе, — ответил тот, глядя в стену. — Что-то случилось? — Всё случилось. Зонтик моргнул. Улыбка дрогнула — на долю секунды, но Вару заметил. Он всегда замечал. — Мы можем не делать этого сейчас? — тихо спросил Зонтик. — Не делать чего? — Не говорить так, будто… — он замолчал, подбирая слова. — Будто что? — Будто ты меня ненавидишь за вчерашнее. Вару резко повернулся. В глаза. В упор. — Я тебя не ненавижу. Я злюсь. — На что? — На то, что ты смотришь на меня и улыбаешься, а сам боишься даже спросить, останусь ли я сегодня ночью. Зонтик дёрнулся, как от пощёчины. — Я не… — Не ври, — перебил Вару. Голос стал тише — и от этого страшнее. — Ты всегда врёшь. Улыбкой. Шарфиком. Этой дурацкой весёлостью. А я устал расшифровывать. Коридор стал слишком узким. Слишком тихим. Где-то на кухне звякнула ложка — и этот звук прозвучал как выстрел. Зонтик стоял, вжавшись спиной в стену. Губы дрожали. Улыбка исчезла — впервые не в подвале, не ночью, а при свете дня. — А чего ты хочешь? — спросил он. Голос сел. — Хочешь, чтобы я перестал улыбаться? Хочешь, чтобы я плакал при всех? Хочешь, чтобы я сказал: «Вару, я каждую ночь представляю твои руки, потому что без этого не могу уснуть»? Хочешь это услышать? Вару молчал. — Так вот, — выдохнул Зонтик. — Я не умею. Я не умею говорить такие вещи. Я умею только показывать. Ты видел вчера. Ты всё видел. И если тебе этого мало… Он не договорил. Потому что Вару шагнул вперёд и зажал ему рот ладонью — не больно, но твёрдо. — Заткнись, — сказал Вару. — Просто заткнись. Зонтик смотрел на него бешеными глазами. Дышал в ладонь — горячо, часто. — Я не хочу, чтобы ты менялся, — сказал Вару. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться. Это разные вещи. Он убрал руку. Но не отошёл. — Ты боишься, что я уйду, если узнаю тебя настоящего, — продолжил он. — А я уже знаю. Я знал ещё в подвале. Когда ты сказал, что боишься меня. Я же ответил: мы в равных условиях. — Но ты не боишься, — прошептал Зонтик. — Боюсь, — усмехнулся Вару. — До чёртиков. Просто я не улыбаюсь, когда страшно. Я тупею. Начинаю говорить гадости. Или молчу, как сейчас. Зонтик всхлипнул — один раз, коротко, и сразу зажал рот рукой, будто совершил преступление. — Не надо, — сказал Вару. — Не прячь. Он взял его за запястье. Отвёл руку от лица. Под пальцами бился пульс — слишком быстро, слишком громко. — Я не уйду, — сказал Вару. — Не сегодня. Не завтра. Не после того, как ты покажешь мне все свои чёрные игрушки и все свои улыбки, которые на самом деле крики. Я не уйду. Усвоил? Зонтик кивнул. Слёзы текли по щекам — молча, беззвучно, как он всё и делал: тихо, чтобы никто не заметил. — Но ты должен кое-что сделать, — добавил Вару. — Что? — Попросить. Хоть раз. Не показать, не намекнуть, не оставить игрушку на видном месте. А просто сказать: «Вару, останься». Или «Вару, я хочу». Или «Вару, мне страшно». Любое слово. Одно. Зонтик смотрел на него долго. Так долго, что рыбы в аквариуме наверху, наверное, успели родить и умереть. — А если я не смогу? — прошептал он. — Тогда я буду ждать, — ответил Вару. — Я умею. Я же не спал четверо суток до подвала. Я терпеливый. Он усмехнулся — той самой усмешкой, половина на половину. — А теперь иди умойся. У тебя лицо красное, как вишнёвый сок. Зонтик фыркнул — не то смешок, не то рык. Но пошёл. Умылся. Вернулся. Шарфик сбился набок, но он не поправлял. — Вару? — М? — Останься сегодня. Не… не потому что я хочу секса. А просто. Чтобы было не страшно. Вару посмотрел на него. На мокрые ресницы. На сбитый шарфик. На дрожащие губы, которые наконец сказали правду. — Хорошо, — сказал он. — Останусь. И это было громче всех обещаний.