—•×|Прекрасное время|ו—

— Всё равно утро ещё не скоро. Они так и просидели на холодном полу. Плечо к плечу, голова на плече, пальцы, которые иногда встречались между банками с закрутками и тут же разбегались. Как будто касаться было страшнее, чем говорить. Вишнёвый сок закончился быстро. Осталась только пустая банка и зелёная полоска света, которая медленно ползла по бетону — туда, где начиналась лестница. Выход был наверху. Но никто не вставал. — Расскажи что-нибудь, — сказал Зонтик. Не попросил, не потребовал. Просто уронил в тишину. — О чём? — отозвался Вару, не поднимая головы с его плеча. — О том, что ты ненавидишь. — Тебя. — Кроме меня. Вару замолчал. Считал трещины на полу, зелёные отсветы, собственные пальцы, которые почему-то всё ещё не убрал с его колена. — Я ненавижу, когда смеются слишком громко, — наконец сказал он. — Когда кто-то делает вид, что ему весело, хотя на самом деле ему хочется лечь лицом в пол и не вставать. Зонтик не шелохнулся. — И поэтому ты меня ненавидишь, — тихо констатировал он. — Я же сказал: кроме тебя. — А если я и есть тот самый? Вару поднял голову. Посмотрел в упор. В выцветших глазах напротив не было привычной искры. Только та самая усталость — до костей, до слёз, которые никто не видел. — Тогда, — медленно сказал Вару, — я, наверное, ненавижу не тебя. А то, что ты улыбаешься, когда я хочу тебя обнять, а не спорить. Тишина стала другой. Плотной. Тягучей, как смола. Зонтик сглотнул. Его пальцы нашли пальцы Вару — на этот раз не убежали. Сцепились. Слишком крепко, почти до боли. — Ты не должен был это говорить, — прошептал Зонтик. — Почему? — Потому что теперь я не смогу делать вид. — А ты и не делай. Зелёная полоска дрогнула. Рыбы в аквариуме замерли. Наверху, за толщей бетона и молчания, кто-то ходил босиком по белому ковру — но это было уже не важно. Вару не помнил, кто потянулся первым. Может быть, он. Может быть, Зонтик. Может быть, они оба одновременно, потому что ненависть и любовь часто дышат в одном ритме. Поцелуй вышел некрасивым — слишком резким, слишком жадным, с привкусом кислого вишнёвого сока и соли. Совсем не так, как в книжках. Но когда Зонтик выдохнул ему в губы — не то смешок, не то всхлип — Вару понял, что это правильно. Страшно. Горько. Почти больно. Но правильно. Они отстранились не сразу. Лбами, дыханием, сбитыми шарфиками — Зонтик поправил свой, потом чужой ворот, потом снова свой, потому что руки не знали, куда деться. — Ну вот, — сказал Зонтик. Голос сел. — Теперь ковёр точно не отстираешь. — При чём тут ковёр? — хрипло спросил Вару. — Ни при чём. Зонтик улыбнулся — в первый раз за ночь без горечи. Только устало и светло, как после долгой болезни, когда наконец становится легче. Сверху скрипнула дверь. Чей-то голос — ленивый, утренний — позвал завтракать. — Нам пора, — сказал Вару. — Знаю. — Ты… — начал он и замолчал. Не умел спрашивать. Всё ещё не умел. Зонтик посмотрел на него долго. Потом взял пустую банку из-под вишнёвого сока, поставил на полку — прямо между солёными огурцами и маринованными помидорами. — Это останется здесь, — сказал он. — Как напоминание. — О чём? — О том, что мы не умеем говорить. Но иногда это не нужно. Вару встал первым. Протянул руку — не для того, чтобы поправить шарфик, а чтобы помочь подняться. Зонтик взял. Их пальцы сцепились на секунду дольше, чем нужно для простого «вставай». Лестница скрипела. Свет сверху бил в глаза — жёлтый, утренний, совсем не похожий на подвальный, зелёный. — Вару, — сказал Зонтик уже на пороге. — М? — Ты спросил бы меня ещё раз? Про красные глаза по утрам? Вару обернулся. Усмехнулся — той самой усмешкой, половина на половину. — Я каждое утро спрашиваю. Ты просто никогда не отвечаешь. И шагнул в свет. Зонтик остался стоять на секунду дольше. Потом поправил шарфик — в третий раз за ночь — и пошёл следом. На белом ковре в зале остались два следа. Грязные, вишнёвые, неотстирываемые. Феликс посмотрел на них, вздохнул и ничего не сказал.