Неправильная сторона экрана

Глава 6: Эффект зловещей долины Никакого карантина. Никаких «дней на адаптацию». Никакой вводной лекции или хотя бы медицинской изоляции, которая полагалась бы человеку, которого вчера рвало на мостовую. Система под названием «Вул» не терпела простоя. Она была точна, как бухгалтерская книга. Ты ешь — значит, ты расходуешь ресурс. Расходуешь ресурс — значит, должен его восполнять. Уравнение было простым, как удар палкой, и мне его объяснили действиями. Сразу после того жалкого подобия завтрака — водянистой овсянки, оставившей во рту привкус пыли и тоски, — мне, не дав даже перевести дух, всучили в руки тяжелое оцинкованное ведро, от которого тут же потянуло запахом ржавой воды и старой гнили, и жесткую щетку с почти стертой, торчащей в разные стороны щетиной. — Stairs. Top to bottom. No slacking,— бросила Эйприл, та самая, что вчера поливала меня карболкой. Её лицо было таким же серым и невыразительным, как и вода, которую она плеснула в мое ведро. — And mind the corners. Mrs. Cole checks the corners. «Лестница. Сверху донизу. Углы». Я стояла на верхней площадке, глядя вниз, в головокружительный пролет унылого, казенного колодца. Ступени были деревянными, стертыми посередине миллионами детских ног, потемневшими от времени и грязи. Их было много. Невероятно много для одного человека, чье тело ощущалось как сплошной синяк. Я опустилась на колени. Это движение отозвалось в ребрах тупой, ноющей вспышкой, но я проигнорировала её. Вчерашний урок был усвоен: боль — это просто фоновый шум. Если ты останавливаешься из-за боли, тебе делают еще больнее. Я макнула щетку в ледяную воду. От запаха дешевого, щелочного хозяйственного мыла, которым пахла вода, к горлу снова подкатил ком, но желудок был почти пуст, так что тошнить было нечем. Первый штрих щеткой по дереву. Шрк-шрк. Я замерла. Уставилась на свои руки. На эти чужие, словно детские, ладони, вцепившиеся в деревянную ручку. От холода и влаги суставы побелели и порозовели. А ногти... Неухоженные, обломанные, с черной каймой грязи под отслоившимися чешуйками — выглядели жалко. Где-то там, в другой жизни, в другом измерении, я тратила полчаса на то, чтобы выбрать оттенок лака. Я плакала, когда ломала ноготь перед каким-то событием. Я мазала руки кремом с запахом ванили и макадамии, потому что кожа казалась мне «немного сухой». Смешно. Боже, как же это смешно. Здесь, в ледяной воде, мои руки превращались в клешни. Всего за несколько минут детские тонкие пальцы стали красными, огрубевшими, чужими — безжалостными инструментами для черной работы. Вода была не просто холодной; она была агрессивной, живой. Она не обнимала, а кусала кожу, пробиралась в каждую микротрещину и разъедала ее изнутри жгучим холодом. Уже через десять минут пальцы онемели. Я видела, как они двигаются, хватают, трут, но не чувствовала этого — лишь глухой стук костяшек друг о друга, будто плохо смазанные шарниры у дешевой механической куклы. Шрк-шрк. Макнуть. Шрк-шрк. Мой разум, чтобы не сойти с ума от монотонности и боли в спине, начал медленно отслаиваться от тела. Он включил режим, который я раньше называла «автопилотом», когда сидела на скучных бесконечных лекциях. Но здесь, сейчас, это было нечто иное. Глубже, радикальнее. Это была настоящая диссоциация — чистый, беззвучный разрыв между «мной» и тем, что происходило. Я терла ступеньку, наблюдая за движением своей руки со стороны, будто через толстое стекло или экран монитора. Текстура дерева казалась слишком четкой, слишком грязной, но в то же время — ненастоящей. Как качественная 3D-модель, лишенная души и тактильности. Я видела всё, но не чувствовала. Эффект зловещей долины. Термин из робототехники и компьютерной графики. Из интернета. Когда объект выглядит и действует почти как человек, но не совсем, это вызывает не симпатию, а отвращение и страх. Мельчайшие несоответствия. Стеклянный взгляд. Неестественная плавность движений. Весь этот мир был одной сплошной Зловещей Долиной. Стены были слишком зелеными, тошнотворно-болотного оттенка, который не использовал бы ни один дизайнер в здравом уме. Тени в углах ложились слишком резко, словно кто-то выкрутил настройки контрастности на максимум и забыл про сглаживание. Звуки — шаги, кашель, далекий гул улицы — долетали с задержкой, как рассинхрон звуковой дорожки в пиратском фильме. «Это просто очень дерьмовая игра, — думала я, с остервенением оттирая присохший комок грязи в углу ступеньки. — Отстойный VR-квест. Физика глючит, графика — мрачная психоделичка, а шлем не снять. Сейчас текстуры мигнут. Или провалится пол, и я увижу сетку полигонов. Или появится меню «Выход». Или мама зайдет в комнату и скажет: «Ты опять уснула за ноутом? Сколько можно». Но текстуры не мигали. Грязь была реальной, въедливой, физиологичной. Она забивалась под мои обрубленные ногти черными полумесяцами. А холод, ползущий от мокрого дерева в колени, был убедительнее любой тактильной перчатки с обратной связью. Мимо проходили дети. Они были такими же серыми и «низкополигональными», как и все вокруг. Мальчики в одинаковых шортах и рубашках, девочки в блеклых платьях. Они смотрели на меня — кто с любопытством, кто с равнодушием, кто с откровенной злобой. Я не смотрела в ответ. Я сканировала. Моя паранойя, мой единственный оставшийся двигатель, заставляла меня искать Его. Тома Реддла. Главного Босса этого уровня. Сценариста этого кошмара. Если я здесь, в Вуле, значит, он должен быть здесь. Это закон жанра. Я не могла попасть в этот приют просто так. Внизу, на пролете второго этажа, я увидела фигуру. Мальчик. Он стоял спиной ко мне, опираясь на перила и глядя в окно. Темные волосы, аккуратно, даже слишком аккуратно для этого места причесанные. Осанка — прямая, напряженная, не такая сутулая, как у остальных. Он был один, в стороне от галдящей кучки малышни. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко и больно. «Это он. Началось. Скрипт запустился». Адреналин ударил в кровь, на секунду заглушив боль в спине и холод в руках. Я замерла со щеткой в руке, боясь дышать. Вот сейчас он обернется. Я увижу это лицо — красивое, холодное, с тем самым взглядом, от которого кровь стынет в жилах. И я пойму, что я не сумасшедшая. Что есть сюжет. Что есть цель. Что я — часть истории, пусть даже страшной, пусть даже сквиб, а не просто биологический мусор, выброшенный в канализацию времени. Мальчик медленно повернулся, почувствовав мой взгляд. Я впилась глазами в его лицо. И меня накрыло. Не страхом. Разочарованием. Острым, солёно-горьким, как желчь. Оно подкатило к горлу с такой силой, что всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок. Хотелось взвыть от досады. Это было лицо обычного, глупого ребенка. Широкий нос, чуть косящие глаза, приоткрытый рот, в уголке которого скопилась слюна. Он смотрел на меня бессмысленным, коровьим взглядом, а потом, потеряв интерес, сунул палец глубоко в ноздрю и принялся с энтузиазмом ковыряться в носу. Мой «Темный Лорд» оказался обычным сопливым мальчишкой с дефицитом внимания и интеллекта. Я отвернулась, чувствуя, как внутри что-то обрывается с тошным, влажным звуком. Будто лопнула струна, на которой держалась вся моя хлипкая конструкция надежды. Если здесь нет Злодея, значит, нет и Героя. Нет Избранных. Нет пророчеств. Нет даже чертового Дамблдора, который мог бы прийти и поджечь шкаф, чтобы доказать существование чуда. Есть только я, ведро помойной воды и бесконечная лестница в никуда. Я продолжила тереть. Шрк-шрк. Отсутствие Тома пугало меня до ледяных мурашек, куда сильнее, чем пугало бы его присутствие. Встреча с психопатом-волшебником сулила бы опасность, возможно — смертельную. Но это была бы сюжетная опасность. А пустота? Пустота означала, что я не попаданка. Я просто сумасшедшая, чье сознание сгенерировало невероятно детализированный, скучный и болезненный ад. — Oy! Move it, Dummy! Удар в плечо чуть не опрокинул меня вместе с ведром. Грязная вода плеснула через край, заливая мои и без того мокрые колени. Мимо пронесся вихрастый парень лет десяти, тот самый, что смеялся надо мной вчера в переулке? Нет, другой. Они здесь все были одинаковые. Сгенерированные по одному шаблону: «Агрессивный сирота, модель №4». Я замерла, вжимая голову в плечи. Инстинкт кричал: «Ответь! Огрызнись! Скажи: "Сам идиот!"» Но язык, чужой и неповоротливый, присох к небу. Что я скажу? Мой английский, этот жалкий школьно-сериальный суррогат, здесь звучал как речь инопланетянина. Любое сказанное слово лишь подтвердит, что я чужая. Что я «forrin». А чужаков здесь бьют. Я промолчала. Просто вытерла брызги с колен тряпкой и снова опустила щетку. — She don’t speak, Billy. She’s soft in the ‘ead. A proper dummy, — бросила пробегающая мимо девчонка с косичками, затянутыми так туго, что, казалось, у нее сейчас глаза вылезут из орбит. «Она не говорит, Билли. Она…». «Dummy». Кукла. Болванка. Немая. Тупица. Я услышала, как этот ярлык шлепнулся на меня, словно мокрая печать. И, как ни странно, мне стало легче. «Dummy» — это роль. Это статус. С немых меньше спроса. Если ты тупая, от тебя не ждут, что ты будешь знать правила игры. Тебя не трогают, потому что ты скучная. Ты — предмет интерьера. Текстура. — Да, — мысленно согласилась я, чувствуя странное, мазохистское удовлетворение. — Я NPC. Неигровой персонаж. У меня нет диалогового окна. Идите дальше, игроки, здесь нет квестов. Я приняла это молчание. Я замуровалась в нем. Весь остаток утра, пока я ползла вниз по ступеням, оставляя за собой мокрый след, я не издала ни звука. Вокруг меня кипела жизнь приюта — крики, беготня, мелкие стычки, плач, — но я была в вакууме. Я смотрела на все это сквозь толстое стекло своего оцепенения, отмечая про себя баги графики: вот у того мальчика дернулась рука неестественно резко, вот тень от перила легла неправильно. Мой мозг отказывался признавать этот мир реальным, защищаясь единственным доступным ему способом — циничным неверием. Обед стал следующим испытанием на прочность моего нового статуса «Dummy». Нас загнали в столовую длинными, неровными рядами. Запах ударил в нос еще на подходе — тяжелый дух переваренной капусты, старого жира и чего-то кислого. Мне плюхнули в жестяную миску черпак чего-то серо-зеленого. Жидкость, в которой плавали разваренные до состояния слизи овощи и редкие волокна мяса, происхождение которого лучше было не угадывать. Я села на край скамьи, стараясь занимать как можно меньше места. Живот свело спазмом — голод был звериным, требующим насыщения немедленно. Я зачерпнула ложкой жижу и поднесла ко рту. Вкус был… плоским. Никаких специй. Даже соли пожалели. Только вкус вареной воды и гнили. Мой организм (мозг?), помнящий вкус латте с карамелью и хрустящих круассанов, взбунтовался. Горло сжалось, отказываясь пропускать это внутрь. Меня замутило. Та позавчерашняя булочка, которую я подобрала из лужи, казалась сейчас деликатесом по сравнению с этой баландой. Та была хотя бы хлебом. Это было… топливом. Низкооктановым топливом для биороботов. Я с трудом проглотила две ложки, чувствуя, как они падают в желудок тяжелыми, холодными камнями. Больше не смогла. Отодвинула миску. — Gonna eat that? — прошептал кто-то справа. Я даже не повернула головы. Просто чуть подтолкнула миску в сторону голоса. Чья-то грязная рука тут же утащила ее. Я осталась сидеть, глядя в пустой стол. Голод никуда не делся, он просто сменил тактику, превратившись из острого требования в тупую, ноющую слабость, от которой кружилась голова. «Режим энергосбережения включен», — прокомментировал мой внутренний голос. — «Уровень заряда: 15%. Пожалуйста, подключите зарядное устройство». Зарядного устройства не было. Было только ведро, в котором к обеду вода стала совсем черной. Вторая половина дня слилась в бесконечную, монотонную пытку. Спина уже не просто ныла — она горела огнем. Колени стерлись, кажется, до кости, несмотря на грубую ткань чулок. Я добралась до первого этажа, до парадной лестницы. Здесь перила были другими — массивными, из темного, старого дуба, отполированного тысячами ладоней до жирного блеска. Я встала, чтобы сменить воду, и меня качнуло. Головокружение накатило темной волной, мир накренился. Чтобы не упасть, я вслепую выбросила руку и вцепилась в резную балясину в начале пролета. И тут меня ударило током. Нет, не электричеством. Это было что-то другое. В ту секунду, когда моя ладонь коснулась дерева, меня накрыло. Воздух из легких выбило, словно под дых дали. Перед глазами не потемнело — наоборот, мир вдруг стал резким, невыносимо четким, но чужим. Меня затопила Тоска. Не моя. Моя тоска была детской, испуганной, скулящей. Эта была другой. Тяжелой, взрослой, прокуренной. Она пахла дешевым джином, застарелым потом и безнадежностью, от которой хочется выть на луну. Это была тоска женщины, которая ненавидит свою жизнь, ненавидит этих детей, ненавидит этот запах хлорки, но которой некуда идти. Она липкой смолой облепила мое сознание, заполняя рот привкусом желчи и табака. Я услышала — не ушами, а прямо мозгом — обрывок мысли, вялой и злой: «...еще один год... господи, когда же я сдохну... эти маленькие ублюдки...» Я отдернула руку, как от раскаленной сковородки. Меня затрясло. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухим набатом. Я отшатнулась к стене, глядя на перила расширенными от ужаса глазами. Старое дерево молчало. Оно снова было просто деревом. — Что… что это было? — прошептала я одними губами. Глюк? Сбой в матрице? Мозг, мой верный страж рациональности, тут же подсунул объяснение. Голодной обморок. Гипогликемия. Галлюцинации от интоксикации карболкой. Нервный срыв. Шизофрения. Выбирай любое. Это не может быть магия. Я — сквиб. Я вчера проверяла. Я вчера орала в небо, и небо молчало. Я не могу читать мысли перил. Это бред. Но привкус дешевого табака на языке был слишком реальным. И это ощущение чужой, липкой ненависти… оно все еще дрожало внутри, как эхо. Я зажмурилась и с силой потерла виски грязными кулаками. — У тебя едет крыша, Марлена, — указала я себе жестко. — Ты просто сходишь с ума. Это нормально в твоем положении. Психика не выдерживает. Сначала ты видишь «зловещую долину», теперь у тебя тактильные галлюцинации. Завтра ты начнешь разговаривать со шваброй. Я заставила себя снова взять щетку. Я заставила себя смотреть на перила и видеть только дерево, покрытое лаком и грязью. Я терла пол рядом с ними с удвоенной яростью, стирая не грязь, а память об этом ощущении. Я не буду верить в магию. Потому что, если я поверю, а это окажется глюком — я сломаюсь окончательно. Лучше быть сумасшедшей в реальном мире, чем надеяться на чудо в аду.

***

Вечер пришел не избавлением, а просто сменой декораций. Нас загнали в спальни. Отбой. Свет погас, оставив только тусклый отсвет уличного фонаря, пробивающийся сквозь мутное, зарешеченное окно. Я лежала на своей жесткой койке, укрывшись колючим, тонким одеялом, которое не грело, а лишь раздражало кожу. В комнате стоял густой запах детских тел, ночных горшков и сырости. Слева кто-то тихо всхлипывал во сне. Справа кто-то храпел. Живые звуки. Звуки людей, для которых этот ад был домом. Единственным домом, который они знали. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в темный потолок, по которому ползла тень от решетки. День закончился. Я выжила. Я помыла лестницу. Я не умерла от голода. Я получила статус немой дурочки. Но я все еще была здесь. Это было самое страшное время суток. Днем можно было отвлечься на работу, на боль, на страх. Ночью оставалась только правда. Я подняла руку и с силой ущипнула себя за предплечье. Больно. Очень больно. Кожа здесь была тонкой, чувствительной. Я ущипнула еще раз, вкручивая ногти, до синяка. — Проснись, — прошептала я беззвучно. — Ну же. Хватит. Шутка затянулась. Мама сейчас зайдет. Кофе остыл. Дедлайн по курсовой горит. Проснись! Ничего. Темнота не дрогнула. Потолок не растворился. Храп соседа не превратился в шум кулера моего ноутбука. Кнопка «Выход» отсутствовала. Меню не вызывалось. Шлем виртуальной реальности прирос к коже, пустил корни в череп, стал моей плотью. Я поняла, что сна не будет. Сон — это маленькая смерть, перезагрузка. А здесь перезагрузки не работали. Завтра я открою глаза, и снова будет эта зеленая стена, этот запах хлорки, это ведро. И так — день за днем. Неделя за неделей. Год за годом. Пока я не стану такой же, как та женщина, чью тоску я почувствовала сегодня на лестнице. Пока я не превращусь в серую тень, пропитанную ненавистью и дешевым табаком. Слезы потекли из уголков глаз, горячие, щекочущие уши. Я не вытирала их. Я просто лежала и позволяла им течь, оплакивая свою прошлую жизнь, которая теперь казалась мне сказочным, недостижимым раем. Раем, где была горячая вода, мягкая постель и право голоса. Где-то глубоко внутри, под слоями страха и рационализации, маленькая, иррациональная мысль все же пискнула: «А вдруг перила — это правда? Вдруг ты не сквиб? Вдруг это… след?» Но я задавила её. Раздавила, как клопа. — Спи, Дурочка, — приказала я себе. — Завтра снова мыть лестницу. Я закрыла глаза, проваливаясь в черную, липкую яму тревожного забытья, где даже сны были серого цвета.