Неправильная сторона экрана

Шрк-шрк. Макнуть. Отжать. Шрк-шрк. Дни слились в одну сплошную, вязкую, серую массу. Время потеряло линейность, превратившись в замкнутую петлю, где не было ни утра, ни вечера, а только уровни истощения. Мои колени обзавелись постоянной коркой из синяков и въевшейся грязи, суставы на пальцах распухли и покраснели от ледяной воды, а спина… спина просто превратилась в натянутый, гудящий трос. Я была механизмом. Низкоуровневым ботом, запрограммированным на три функции: тереть, молчать, пытаться не сдохнуть. Но самым страшным оказался не физический голод. Желудок, съежившийся до размеров грецкого ореха, постепенно адаптировался к водянистой овсянке и баланде, перейдя в режим тупого, фонового нытья. Самым страшным оказался голод информационный. Раньше я и не замечала, насколько зависима. Мой мозг, привыкший к ежесекундной, непрерывной стимуляции, начал задыхаться. Всю свою прошлую жизнь я существовала в океане контента. Тексты, картинки, видео, шортсы, музыка в наушниках, фоновый шум подкастов во время мытья посуды, бесконечный скроллинг ленты перед сном. Мой разум был машиной, перерабатывающей гигабайты информационного мусора, выделяя дешевый дофамин. А теперь штекер выдернули из розетки. Мне не хватало букв. Мне не хватало картинок. Мне физически не хватало светящегося прямоугольника экрана. Здесь не было ничего. Серые стены. Одинаковые серые лица. Монотонный стук щеток. Тишина, нарушаемая лишь кашлем или окриками. Никакого входящего трафика. Ноль байт в секунду. Сначала началась ломка. Мозг требовал жвачки. Во время мытья бесконечных коридоров я пыталась развлечь себя, искусственно генерируя контент. Я пыталась пересказывать про себя сюжеты фанфиков по Гарри Поттеру, строить теории, вспоминать тексты любимых песен. «Is this the real life? Is this just fantasy…» А потом пришел ужас. На третий… или четвертый день (мой внутренний календарь сбоил окончательно) я попыталась вспомнить лицо актера, игравшего Человека-Паука. Тома Холланда. Я знала, как его зовут. Я помнила, что он мне нравился. Но когда я попыталась визуализировать его в голове… там было размытое пятно. Пиксельное месиво. Я в панике начала перебирать другие воспоминания. Мамина кухня. Какого цвета там были занавески? Синие? Или зеленые? Лицо моей сестры — я помнила ее смех, но не могла вспомнить ничего, кроме родинки на щеке. Даже мой любимый плейлист, который играл чуть ли не круглые сутки у меня в наушниках — я забыла половину исполнителей. Мой жесткий диск форматировался. Мозг, лишенный внешних раздражителей и недополучающий калорий, начал «жрать сам себя», оптимизируя процессы, удаляя то, что не способствовало выживанию в приюте Вула. Файл «Поп-культура 21 века» поврежден. Файл «Личные воспоминания» перенесен в корзину для освобождения места. Я стиралась. Марлена, девочка с ноутбуком, исчезала, как данные на размагниченном диске, оставляя после себя лишь Dummy — немую болванку с тряпкой в руках. От этого меня накрывало такой панической атакой, что я задыхалась над ведром, кусая губы до крови, лишь бы не закричать. Мне нужен был текст. Мне нужна была информация. Любая. Хоть этикетка от мыла, хоть обрывок рекламного буклета. Мне нужно было закинуть в топку разума хоть какой-то смысл, чтобы он не сожрал мою личность окончательно. И сегодня я нашла клад. Это произошло во время уборки черной лестницы, ведущей к кухонному входу. Очередной доставщик угля, или зеленщик, или кто-то из персонала обронил газету. Она была замусоленной, влажной, в пятнах сажи и грязи, смятая в неровный ком. Кто-то просто вытер ею руки и швырнул в угол. Для меня это был артефакт легендарного уровня. Золотое свечение. Предмет эпической редкости. Текст. Библиотечные редкие книги же мне, безграмотной дурочке, не доверяли. Мое сердце забилось так, словно я планировала ограбление банка. Я оглянулась. Коридор был пуст, лишь из-за кухонной двери доносился грохот кастрюль и ругань кухарки. Быстрым, почти крысиным движением я сгребла грязный комок бумаги и сунула его за пазуху, под жесткий холст своего платья. Бумага царапнула кожу, но это было ничто по сравнению с предвкушением. Дождавшись перерыва — тех жалких пятнадцати минут, когда нас не гоняли, а просто забывали о нашем существовании, — я скользнула в кладовку для швабр на втором этаже. Здесь было темно, тесно и пахло едким мылом, мокрыми тряпками и старым деревом. Узкая полоска тусклого света пробивалась сквозь щель под дверью. Я осела на пол, прижавшись спиной к ведрам, затаила дыхание и дрожащими, стертыми в кровь пальцами достала свое сокровище. Я аккуратно, боясь порвать, начала разглаживать мокрый лист на коленях. Глаза жадно впились в черные типографские строки. Я приготовилась поглощать слова, неважно о чем — о политике, о ценах на зерно, о скачках. Но стоило подушечкам моих пальцев плотно прижаться к бумаге, как система рухнула. Потемнело. Вместо того чтобы читать текст, я ощутила его. Но не глазами. Воздух в кладовке мгновенно исчез. В нос ударил резкий, до тошноты густой запах прогорклого машинного масла и дешевого, кислого эля. Какой-то чужой запах, не кладовка. Вспышка. Я больше не сидела на полу. Я стояла, сгорбившись, в каком-то шумном, плохо освещенном помещении. Грохот станков бил по ушам. Мои руки… это были не мои руки. Они были большими, узловатыми, покрытыми старческой пигментацией и въевшейся в поры черной мазутной грязью. Эти руки держали газету. Мои чужие руки дрожали. Вместе с запахом и картинкой меня затопила эмоция, настолько чужеродная и мощная, что она снесла мои собственные чувства, как цунами бумажный домик. Животный, парализующий страх. Липкий ужас старика, который читает колонку новостей о закрытии мануфактуры. Страх того, что завтра он окажется на улице. Что его ревматизм не позволит найти новую работу. Ужас перед голодной смертью, отчаяние, горечь во рту от прокисшего пива, которое он пил полчаса назад… — А-а-а-гх… — сдавленный хрип вырвался из моего горла. Видение оборвалось так же резко, как и началось. Меня вышвырнуло обратно в тело, в вонючую кладовку. Я отшатнулась, с силой впечатавшись затылком в стену. Боль в не до конца зажившей ране взорвалась сверхновой, но я ее почти не заметила. Меня скрутило пополам. Желудок спазмировал, пытаясь извергнуть из себя этот фантомный вкус прогорклого масла и эля, которого я никогда не пила. Из горла вырвалась лишь вязкая, горькая слюна. Я отшвырнула газету так, словно это была ядовитая змея. Она упала в пыльный угол. Я сидела, прижав колени к груди, хватая ртом затхлый воздух, и крупно, неудержимо дрожала. По подбородку скользнуло что-то теплое и щекотное. Я машинально поднесла руку к лицу. На пальцах осталась кровь. Густая, темная кровь из носа. Ступор. «Это не магия», — забилась в истерике мысль, перекрывая гул в ушах. — «Какая, к черту, магия?!» В фанфиках магия — это искры из пальцев. Это «Люмос» и левитирующие перья. Это когда ты силой мысли отбрасываешь обидчиков к стене. Магия — это красиво, величественно и решает проблемы. То, что произошло сейчас… То, что было с перилами на лестнице в прошлый раз… Это не было похоже на заклинание. Это было похоже на то, как если бы мой мозг подключили к оголенному высоковольтному проводу чужого сознания. Без фильтров и защиты. С перегрузкой всех рецепторов, от которой лопаются капилляры в носу. Вывод обрушился на меня, тяжелый, как бетонная плита. Удар по голове. Та рана, которую Эйприл заливала карболкой. Она была глубже, чем я думала. У меня поврежден мозг. Черепно-мозговая травма вызвала необратимые последствия. Гематома давит на височную долю. Или это посттравматическая шизофрения. Эпилепсия височной доли с сенсорными аурами. Я не попаданка-сквиб с тайными силами. Я просто девочка, которой проломили череп в подворотне, и теперь она медленно сходит с ума, галлюцинируя чужими жизнями через предметы. Я вытерла кровь тыльной стороной грязной ладони, размазывая ее по лицу. Паника, холодная и расчетливая, сковала внутренности. Я знаю, что делают с душевнобольными в двадцатом веке. Я читала. Я смотрела фильмы. Тридцатые, сороковые годы — это рассвет карательной психиатрии. Это ледяные ванны. Это инсулиновые комы. И, самое страшное — это лоботомия. Уолтер Фримен с его ножом для колки льда, вбиваемым через глазницу прямиком в лобные доли, чтобы превратить человека в пускающий слюни овощ. Если кто-то заметит. Если миссис Коул поймет, что у «немой дурочки» припадки и она видит то, чего нет… Бедлам. Сумасшедший дом. Изолятор, смирительная рубашка и электрошок без анестезии. — Никто. Не должен. Знать, — прошептала я одними губами, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я нормальная. Я в порядке. Это просто усталость. Это просто глюк. Я заставила себя дышать медленнее. Квадратное дыхание. Вдох на четыре счета, задержка, выдох, задержка. Успокоить пульс. Скрыть симптомы. Мой взгляд снова упал на смятую газету в углу. Я ненавидела ее. Она была доказательством моего безумия. Но… там был текст. Она лежала так, что верхний колонтитул был освещен узкой полоской света из-под двери. Борясь с тошнотой и животным страхом снова «провалиться», я осторожно, не касаясь бумаги голыми руками, подцепила ее краем подола платья и подтянула поближе. Прищурилась, игнорируя буквы, фокусируясь только на цифрах в самом верху страницы. Сфокусируйся. «The Daily Telegraph… 14 September 1935» 14 сентября 1935 года. Дату словно выжгло на сетчатке. Мозг, измученный страхом, мгновенно ухватился за эту точную, математическую информацию, как за спасательный круг. Логика. Мне нужна логика, чтобы не сойти с ума. Сентябрь 1935-го. Если я действительно в приюте Вула, в мире Роулинг (а в это верить было безопаснее, чем в опухоль мозга), то нужно считать. Том Марволо Реддл родился 31 декабря 1926 года. Сейчас сентябрь 1935. Значит… 1935 минус 1926. Восемь лет. В декабре ему исполнится девять. Дамблдор придет к нему в 1938-м, когда ему будет одиннадцать. Ему восемь лет. Он должен быть здесь. Прямо сейчас. В этих же стенах. Я отпустила подол платья, позволив проклятой газете упасть обратно в пыль. Восьмилетний Темный Лорд. Почему я его не вижу? В каноне и тысячах фанфиков он был описан как выдающийся ребенок. Пугающий, независимый, контролирующий остальных. Он вешал кроликов, крал вещи, наводил ужас на других сирот. Даже в восемь лет он должен был выделяться, как черная орхидея на поле гнилой картошки. Но в столовой я видела только сброд. Обычных, серых, забитых, сопливых детей, чьим пределом жестокости было подножка или отобранный кусок хлеба. Никакого тихого, гениального социопата с аристократическими чертами лица. Может, он в изоляторе? Может, миссис Коул уже заперла его за какую-то выходку? Или… или его тут нет? Что, если я попала в альтернативную вселенную, где Меропа Мракс выжила? Или где ребенок не выжил? Или где это просто… обычный Лондон 1935 года, без магии, а «Вул» — это просто совпадение? Вопросы множились, жужжали в голове, как рой разозленных ос, но я цеплялась за них. Думать о таймлайне Реддла было безопаснее, чем думать о лоботомии и крови из носа. Я создавала из этих мыслей щит, буферную зону между моим хрупким рассудком и жестокостью окружающей реальности. Внезапно дверь содрогнулась от резкого удара. — Oi, Dummy! You snuffed it in 'ere? — резкий стук шваброй заставил меня подпрыгнуть. Голос Эйприл. — Get out, lazy cow! Floor ain't gonna scrub itself! Я поспешно вытерла остатки крови с лица краем изнаночной стороны подола, пригладила свои колючие, коротко остриженные волосы, глубоко вдохнула запах хлорки, маскирующий мой страх, и толкнула дверь.

***

Дни потекли дальше, но теперь они были отравлены паранойей. Я стала избегать касаться вещей голыми руками. Если нужно было перенести чужую одежду, поднять оброненную деревяшку или даже взять тряпку, которой до меня пользовался кто-то другой, я старалась обмотать ладонь краем фартука. Я боялась нового «сбоя». Боялась, что снова почувствую чужую жизнь, чужой страх, и не смогу сдержать рвоту прямо посреди коридора. Физически я слабела. Еда была отвратительной, но даже эту баланду я ела с трудом, потому что тошнота стала моим фоновым состоянием. Во-вторых, другие дети быстро поняли, что немая Болванка не дает сдачи. Дети здесь не были детьми в моем привычном понимании. Это была стая маленьких, голодных, злых зверьков. Стоило мне отвернуться, как из моей миски пропадал кусок вареного картофеля. Если я пыталась прикрыть еду рукой, мне могли просто плюнуть в кружку с чаем, злорадно хихикая. Я не реагировала. Я была Болванкой. Вступать в конфликт значило привлекать внимание, а внимание в этой системе вело к наказанию. Рана на голове заживала мучительно медленно. Короткий ежик волос вокруг нее стоял колом от засохшей сукровицы. Рана постоянно зудела и стягивала кожу болезненной, жесткой коркой. Я панически, до дрожи в коленях боялась задеть ее. Я спала только на животе, вцепившись в матрас. Если кто-то в коридоре проходил слишком близко, я инстинктивно вжимала голову в плечи, ожидая удара. Ужас перед тем, что свежая травма спровоцирует новый приступ галлюцинаций — или, что еще хуже, окончательно превратит меня в овощ, — заставлял меня шарахаться от людей, как от прокаженных. Но настоящая зараза крылась не в ударах. Однажды вечером, стоя в очереди к ледяным жестяным умывальникам, я услышала это. Прямо передо мной стоял худой, бледный мальчишка лет семи, в рубашке не по размеру. Его вдруг согнуло пополам. Он закашлялся. К сожалению это был не обычный простудный кашель, который лечат горячим чаем с малиной. Это был влажный, булькающий, рвущий звук, идущий откуда-то из самых низов грудной клетки, словно в легких перекатывались битые стекла и слизь. Мальчик прикрыл рот грязным рукавом, а когда отнял его, в тусклом свете лампы я увидела на серой ткани бурые, свежие пятна. Меня обдало ледяным потом. Кровь. Кашель с кровью. Мой мозг, мой проклятый, перегруженный энциклопедическими статьями из прошлой жизни мозг, немедленно выдал справку. Сентябрь 1935 года. До начала массового производства пенициллина еще почти десять лет. Стрептомицин, первое реальное лекарство от туберкулеза, откроют только в 1943-м. Внедрят еще позже. Туберкулез. Чахотка. Абсолютный, бескомпромиссный приговор для лондонской бедноты. Передается воздушно-капельным путем. Особенно в таких переполненных, сырых, вечно холодных казармах, как этот приют, где мы дышим одним спертым воздухом и спим в полуметре друг от друга. Я отшатнулась от мальчика так резко, что врезалась спиной в кого-то сзади, забыв о своей маскировке равнодушной Болванки. «Я умру здесь», — мысль была кристально ясной, холодной как лед. — «Если меня не убьет опухоль мозга или надзиратели в психушке, меня сожрет палочка Коха. Мой иммунитет из 21 века, привыкший к антибиотикам, рафинированной среде и прививкам, здесь просто бесполезен. Я открытая мишень». Мальчик снова закашлялся, брызгая слюной на раковину. Я зажала рот и нос обеими руками и бросилась вон из умывальной, даже не сполоснув лицо. Паранойя заиграла новыми красками. Теперь я не только боялась прикасаться к вещам из-за галлюцинаций, я пыталась не дышать, когда кто-то кашлял рядом. Я мыла руки в ледяной воде с хозяйственным мылом до тех пор, пока кожа не начала трескаться и кровоточить от щелочи. Я была заперта в биологическом реакторе без малейшей защиты. И эта растущая, поглощающая все мои мысли паника в итоге сыграла со мной злую шутку. Она отключила мои инстинкты самосохранения на базовом, физическом уровне. Я потеряла бдительность. Это случилось в пятницу (я знала это, потому что с кухни тянуло тошнотворным запахом дешевой вареной рыбы), во время выполнения дневных обязанностей. Эйприл сунула мне в руки огромное оцинкованное ведро с золой из кухонных печей и велела отнести его на задний двор, к мусорным ямам. Ведро было неподъемным. Тонкая железная ручка нещадно резала огрубевшие ладони, зола пылила при каждом шаге, оседая на губах едким привкусом. Я шла по серому, вымощенному неровным булыжником двору, окруженному высокими кирпичными стенами. Воздух был промозглым, изо рта вырывались облачка пара. Я была глубоко погружена в свои мысли — лихорадочно высчитывала инкубационный период туберкулеза, пытаясь вспомнить, сколько недель проходит от заражения до первых симптомов и как распознать субфебрильную температуру без градусника. Я не смотрела по сторонам. Это было грубейшим нарушением главного правила стаи. Если ты на самом дне пищевой цепи, ты должен держать голову опущенной, но глаза — широко открытыми, контролируя хищников. Пытаясь задержать дыхание, проходя мимо стайки малышни, я зажмурилась, взяла правее и не заметила, как свернула за угол старой покосившейся поленницы. Я оказалась в слепой зоне. На территории старших. Их было четверо. Подростки, лет двенадцати-пятнадцати. В моем времени это были бы школьники, переживающие пубертат, играющие в доту и комплексующие из-за прыщей. Здесь это были сформировавшиеся, озлобленные, мелкие уличные хищники. Их одежда была чуть крепче нашей, лица — жестче, взгляды — циничнее. Они стояли кружком, курили один вонючий бычок на всех, пряча его в рукаве, и играли в орлянку, кидая тусклые монеты о кирпичную стену. Я врезалась прямо в их периметр. Сначала мой стоптанный башмак наступил на катящуюся монету. Затем я, потеряв равновесие от тяжести ведра, пошатнулась, и добрая четверть серой золы выплеснулась прямо на начищенные (насколько это было возможно в приюте) ботинки самого крупного парня. Игра остановилась. Повисла мертвая тишина, нарушаемая только моим сбитым дыханием. Я моргнула, выныривая из своих мыслей о бактериях, и осознала, что натворила. Сердце рухнуло куда-то в район пяток. Крупный парень — Деннис, его квадратное лицо было усыпано красными угрями, — медленно опустил взгляд на свои испорченные ботинки, а затем перевел его на меня. У него были глаза человека, которому невыносимо скучно, и эта скука требовала жертвы. — Watch where yer goin', you stupid bint! — процедил он, делая шаг ко мне. Я замерла. «Отступай. Медленно. Не смотри в глаза», — приказал инстинкт. Я попыталась сделать шаг назад, сжав ручку ведра побелевшими пальцами. Но он выставил ногу, преграждая мне путь к отступлению. — I'm talkin' to you! Leave your eyes in the gutter, did ya? Остальные трое медленно сузили круг, отрезая пути к поленнице. Они не были в ярости. Они не защищали территорию. Им было просто весело. В этом монохромном мире чужое унижение было единственным доступным аттракционом. А я — забитая, коротко стриженная немая Болванка, которая даже не закричит, — была идеальной мишенью. Игрушкой, которую можно ломать безнаказанно. Я стояла молча. Ответить я не могла — статус немой был моей единственной защитой, а мой чудовищный акцент из будущего выдал бы во мне Иностранку. А чужаков здесь били еще сильнее. — She’s deaf, Den. Or just thick. Probably both, — хмыкнул второй, тощий, с неприятным крысиным лицом и оттопыренными ушами. Билли. Это имя я слышала в коридорах. Он шагнул вперед и резко, больно щелкнул меня пальцами по уху. — Oi, Dummy! Earth callin' the dummy! (Прим. автора: «Эй, Болванка! Земля вызывает болванку!») Я дернулась, инстинктивно вжав голову в плечи, защищая уязвимый затылок. Ведро накренилось. — Wot's she luggin'? Ashes? — Деннис пнул ведро. Оно жалобно звякнуло, из него вырвалось еще одно облачко пыли. — And where's the toll for crossin' our patch? Pay up, mute! Это была классика жанра. Обычный школьный буллинг, только умноженный на жестокость эпохи Великой Депрессии и абсолютную безнадзорность. Я попыталась бросить ведро и просто прорваться сквозь них, но крысиный Билли с силой толкнул меня в плечо обеими руками. — Stand still when yer spoken to! Толчок был резким. Мои мышцы, истощенные недоеданием, не выдержали. Я пошатнулась, каблук скользнул по влажной грязи между камнями, и я рухнула на колени. Ручка ведра вырвалась из пальцев. Жестянка с грохотом перевернулась, и вся оставшаяся зола водопадом обрушилась на землю, взметаясь едким облаком мне прямо в лицо. Подростки заржали. Громко, раскатисто, по-звериному. — Proper curtsy, that is! — загоготал третий. Зола попала в нос и глаза. Я судорожно закашлялась, жмурясь и размазывая серую грязь по лицу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы жгучего, унизительного бессилия. Я чувствовала себя жалкой. Ничтожной. Пылинкой под их грязными ботинками. «Вставай. Просто вставай, молчи и уходи», — твердила я себе, упираясь сбитыми ладонями в холодный камень. Но Деннису не понравилось, что шоу так быстро заканчивается. Он подошел вплотную и с размаху наступил своим тяжелым, жестким ботинком прямо на мою ладонь, прижатую к булыжнику. Я не сдержалась. Из горла вырвался хриплый, сдавленный животный писк. Кости хрустнули, кожа на костяшках мгновенно содралась о камни. Я инстинктивно дернула руку на себя, но он надавил всем весом, вдавливая мои пальцы в грязь. — Where d'ya think yer goin'? You ain't cleaned up yer mess, pig, — прошипел он, наклоняясь ко мне. От него несло немытым телом и табаком. Он кивнул на рассыпанную золу. — Eat it. Я замотала головой, пытаясь вырвать руку, слезы потекли по грязным щекам. — Eat it, I said! — рявкнул он и пнул меня свободной ногой в бок. Прямо по тем ребрам, которые еще не зажили после лондонской подворотни. Боль прошила тело насквозь белой вспышкой. Воздух со свистом вырвался из легких. Деннис отпустил мою руку, и я завалилась на бок, глотая ртом золу и пыль, судорожно корчась на земле. Билли подошел с другой стороны и с садистским любопытством пнул меня под колено. — Stop shamming! Put your back into it, give us a show! Это было развлечение, не избиение ради убийства, нет, именно развлечение. Они били явно не в полную силу, пинали выверенно, так, чтобы причинить максимальную боль, не ломая костей сразу. Как кошки, играющие с полумертвой, сломанной мышью. Я сжалась в тугой комок, закрыв голову окровавленными руками, защищая свой уязвимый затылок — свой поврежденный мозг. Удары сыпались по ребрам, по бедрам, по плечам. Я не могла сопротивляться. У меня не было ни массы, ни сил, ни той спасительной магии, в которую я так наивно верила. Я просто терпела, чувствуя, как мое тело окончательно превращается в один пульсирующий кусок мяса. «Это все не реально, это все не реально, мне не больно, я не тут, я не тут, не тут, не тут…. Я выживу…» — шептал мой распадающийся разум, пытаясь дистанцироваться от физической агонии. И вдруг удары прекратились. — Get away from 'er, you filthy little tykes! — резкий, визгливый женский голос ударил по барабанным перепонкам, перекрывая гогот подростков. Я приоткрыла один глаз сквозь пелену слез и серой пыли. К нам неслась Марта — одна из помощниц миссис Коул, сухая, желчная женщина с вечно поджатыми губами. В ее руках была зажата тяжелая деревянная выбивалка для ковров. Парни отскочили от меня, как ошпаренные. Вся их взрослая криминальная бравада испарилась в секунду, сменившись трусливым, затравленным выражением. В приюте взрослые были богами. Карающими, беспощадными богами. — Gone stark mad, have we?! — Марта с размаху огрела Денниса выбивалкой по плечу. Тот взвыл, но даже не попытался защититься, только вжал голову в плечи. — I'll thrash the lot of you! Ruining the orphanage property! Я горько усмехнулась про себя, сплевывая золу. Она не защищала меня из жалости. Она защищала «имущество приюта». Которое эти идиоты выводили из строя. — She fell over, miss! — заныл Билли, пятясь назад и поднимая руки. — Tripped on the bucket! — Shut your trap, Billy Stubbs! — рявкнула Марта, бросаясь вперед и хватая его за оттопыренное ухо. Она выкрутила его так, что парень встал на цыпочки, скуля от боли. — Think I’m blind? Think I didn’t see you having your bit of fun? Она отшвырнула Билли к стене и обернулась ко мне. Ее взгляд не выражал ни капли сочувствия. Только глубокое, изматывающее раздражение от того, что ей добавили работы. — Get up, you lump! Stop lazing about! — скомандовала она, ткнув в меня концом выбивалки. Я попыталась опереться на ладонь, по которой топтался Деннис. Рука вспыхнула агонией, из содранных костяшек сочилась кровь, смешиваясь с грязью. Я со стоном перенесла вес на локоть и неуклюже, шатаясь, поднялась на ноги. Я была вся покрыта серой золой, холщовое платье было порвано на плече, из носа снова потекла тонкая струйка крови — то ли от удара, то ли от нового скачка давления. — Three of you on one mute. Proper little heroes. — сплюнула Марта себе под ноги. — Right! March! All four of you! — Where to, miss? — пискнул третий, безымянный парень. — To Mrs. Cole! — гаркнула она так, что у меня зазвенело в ушах. — She’ll sort you out. Move it! Сердце, и так колотившееся на пределе, сорвалось в бездну. Только не к ней. Только не в тот кабинет. Миссис Коул была альфой и омегой этого места. Судьей и палачом. Одно ее слово могло лишить пайка на неделю, отправить в ледяной изолятор или… или вызвать санитаров из психиатрической лечебницы, если она решит, что у Болванки начались припадки и она больше непригодна к труду. Деннис, Билли и третий парень, понурив головы и злобно зыркая на меня, поплелись к черному ходу. Марта шла прямо за ними, держа выбивалку наготове. Я ковыляла позади всех, замыкая эту процессию. Каждый шаг отдавался режущей болью в отбитых ребрах и содранном колене. Мы прошли через гулкую кухню, игнорируя презрительные взгляды кухарок, и вышли в тот самый грязно-зеленый коридор первого этажа. Шаги гулко отдавались от стен. Это был марш осужденных на эшафот. Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь выстроить линию защиты. Что мне делать? Плакать? Просто смотреть в пол? Сделать вид, что я ничего не понимаю? Я немая дурочка с амнезией. Это моя единственная броня. Главное — не выдать себя. Не показать, что я понимаю больше, чем должна. И самое главное — не спровоцировать новый приступ галлюцинаций, стоя перед ней. Если я упаду в обморок или у меня снова пойдет кровь из носа, она отправит меня к врачам. А врачи 1935 года найдут у меня направление на лоботомию быстрее, чем аспирин. Впереди показалась массивная, темная дубовая дверь с латунной ручкой. Кабинет заведующей. Марта остановилась перед ней, поправила передник, одернула блузку, словно сама готовилась к суду, и грубо пихнула Денниса в спину, чтобы он выровнялся. — Fall in line, you lot. And you, half-wit, over here. — бросила она мне, указывая на место с краю. Я встала, прижимая разбитую, кровоточащую руку к груди, стараясь дышать как можно тише сквозь зубы. Из-за двери не доносилось ни звука. Там, за этой преградой, сидела женщина, которая решала всё. Марта подняла кулак и трижды, коротко и жестко, стукнула в темное дерево. Тихий, холодный, как лезвие гильотины, голос донесся изнутри: — Come in. Марта толкнула тяжелую дубовую дверь, и мы гуськом ввалились в святая святых приюта Вула. После промерзших, пропахших сыростью и хлоркой коридоров, кабинет миссис Коул показался мне филиалом рая. Здесь было тепло. В небольшом камине за чугунной решеткой тихо потрескивал уголь — настоящая роскошь. На полу лежал потертый, но все еще плотный ковер, скрадывающий шаги. Воздух здесь пах старой бумагой, мятными леденцами и чем-то резким, спиртовым. Эту нотку дешевого джина, которую женщина безуспешно пыталась замаскировать мятой, я распознала мгновенно. Миссис Коул сидела за массивным столом, прямая как палка, застегнутая на все пуговицы своего серого, безликого платья. Перед ней лежала открытая гроссбух-книга. Рядом стоял стакан с абсолютно прозрачной жидкостью. Вода? Как же. — What is the meaning of this, Martha? — Ее голос не повысился ни на полтона, но от этого сухого, скрипучего звука парни рядом со мной вытянулись по струнке. Я же, наоборот, ссутулилась еще сильнее, вжимая голову в плечи. Моя левая рука пульсировала огнем, с содранных костяшек на идеальный ковер миссис Коул упала тяжелая, темная капля крови. Я в ужасе прижала ладонь к порванному подолу, чтобы скрыть улику. Только не пачкать ей пол. Только не давать повод. Я — Болванка. Меня здесь нет. — Caught these hooligans beating the dummy, ma'am, — отчеканила Марта, крепче сжимая выбивалку. — Spilled a whole bucket of good ashes all over the yard. Wasting orphanage property and brawling. Взгляд миссис Коул медленно, как дуло танкового орудия, переместился с Марты на нас. Он скользнул по Деннису, по Билли, по третьему парню, и, наконец, остановился на мне. Я затаила дыхание. Я смотрела в пол, на носки ее туфель, выглядывающие из-под стола, изо всех сил стараясь выглядеть пустой, жалкой и не вызывающей никаких мыслей о психушке. «Пожалуйста, не смотри на мою голову. Пожалуйста, не думай, что я сумасшедшая». — She started it, Mrs. Cole! — внезапно выпалил Деннис, его голос дал петуха от страха. — Came at us like a mad dog, she did! Tried to bite me! «Укусить? Серьезно?» — я мысленно закатила глаза, но внешне даже не дрогнула. Моя спина ныла от ударов, я едва стояла на ногах, покрытая ровным слоем серой пыли и собственной крови. Бешеная собака на последнем издыхании. — Shut your mouth, Bishop! — хлестнула словами миссис Коул. Бишоп. Мое сердце пропустило удар. — I will not have lies in my office. Look at her. — Женщина брезгливо указала на меня кончиком пера. — She looks like she’d blow over in a stiff breeze. And you, Stubbs… Стуббс. Мир вокруг меня внезапно замер. Потрескивание угля в камине отошло на десятый план. Боль в отдавленной руке исчезла. Дыхание перехватило так, будто меня с головой окунули в ледяную прорубь. Деннис Бишоп. Билли Стуббс. Мой мозг, забитый страхом туберкулеза, лоботомии и собственного безумия, внезапно прорвало. Файлы, которые я считала стертыми, восстановились из корзины с оглушительным, звенящим в ушах щелчком. Я медленно, очень медленно скосила глаза на парней, стоящих слева от меня. Крупный, с квадратным лицом и прыщами. Деннис Бишоп. Тот самый мальчик, которого Том Реддл через пару лет заманит в темную, затопленную ледяной водой пещеру на побережье, вместе с Эми Бенсон, и сделает с ними что-то такое, от чего они навсегда останутся травмированными, странными, замкнутыми. А рядом с ним — тощий, с крысиным лицом и оттопыренными ушами. Билли Стуббс. Тот самый Билли Стуббс, чей кролик однажды обнаружится болтающимся в петле под потолком, потому что он посмел повздорить с будущим Темным Лордом. Пазл сошелся. Оглушительно. Идеально. Это была не альтернативная вселенная. Это был не просто грязный Лондон тридцатых. Мои расчеты в кладовке были абсолютно верными. Том Реддл здесь. Он где-то за этими стенами. Он просто еще не вырос. Ему восемь. Он пока не стал абсолютным монархом этого серого королевства. Сейчас балом правят вот эти примитивные бабуины — Бишоп и Стуббс. Они старше, они сильнее, они считают себя хозяевами двора. Они бьют слабых, отбирают хлеб и играют в орлянку. Они не знают. О, они понятия не имеют, с кем делят крышу. Они думают, что они хищники. А на самом деле они — просто будущий инвентарь для тренировок настоящего Монстра. Эта мысль ударила мне в голову, как чистый, неразбавленный адреналин. Внезапно страх перед этими подростками испарился, сменившись странным, почти истеричным торжеством. Я смотрела на их профили, на их трясущиеся перед миссис Коул подбородки, и видела перед собой ходячие, дышащие спойлеры. Мертвецов, идущих по графику. — Disgusting behavior, — продолжала чеканить миссис Коул, отпивая из своего стакана. Ее глаза блеснули ледяным холодом. — No supper for the three of you. And you will scrub the main hall floor tonight. Every inch. — But Mrs. Cole, ma'am! — жалобно пискнул Билли, за что тут же получил тычок выбивалкой под ребра от Марты. — One more word, Stubbs, and it will be the cellar. — отрезала заведующая. Затем ее взгляд, полный тяжелого презрения, вернулся ко мне. — As for this one… Look at the state of her. Bleeding on my rug. Я поспешно втянула голову в плечи, изображая крайнюю степень испуга, хотя внутри меня все еще искрило от открытия. — Wash her. Bandage that hand if it needs it, we can't have her dripping everywhere. Then put her to peel potatoes. She still has two good eyes, she can work. — Yes, Mrs. Cole, — кивнула Марта. — Out. All of you. Мы развернулись. Я выходила последней, стараясь не хромать слишком явно, баюкая покалеченную руку. Дверь за нами закрылась с глухим стуком, отсекая тепло и запах джина. Мы снова оказались в холодном, враждебном коридоре. Деннис обернулся ко мне. Его лицо перекосило от злобы из-за лишенного ужина. Он открыл было рот, чтобы что-то выплюнуть в мою сторону, но Марта угрожающе подняла свое деревянное орудие: — Get moving! Парни, скрипнув зубами, поплелись в сторону лестницы. Я смотрела им вслед. Моя рука горела, ребра ныли, зола скрипела на зубах, а перспектива чистить картошку ледяной водой обещала новые круги ада. Но я впервые с момента своего появления здесь не чувствовала абсолютного, парализующего отчаяния. Значит, магия есть. Значит, я не схожу с ума — тот глюк с лестницей и газетой, это что-то другое. Побочный эффект? Баг системы из-за моего попаданства? Особенность моего мертвого мозга? Я разберусь с этим позже. Главное — я знаю лор. Я нахожусь не в случайной точке координат, я нахожусь на стартовой локации самой известной истории в мире. И если Бишоп и Стуббс здесь, значит, Том тоже. Мне просто нужно искать лучше. Искать не красивого, зловещего принца, а затаившегося, скрытного ребенка, который пока еще не осознал свою власть. Я выживу. Я обязана выжить. Не ради того, чтобы стать героиней, не ради того, чтобы победить Зло. А чтобы найти его, этого восьмилетнего дьявола, и использовать его существование как доказательство того, что весь этот кошмар имеет смысл. Да.