Неправильная сторона экрана

Глава 5: Инвентарный номер Сознание возвращалось урывками. Как будто кто-то в темноте пытался зажечь спички — вспышка, клочок ощущения, и снова чернота. Мир был набором грубых, давящих чувств, лишённых связи и смысла. Ритмичная, укачивающая тряска, отдававшаяся в каждой кости, в каждом ноющем суставе. Давящая, невыносимая тяжесть на диафрагму, так что каждый вдох приходилось вырывать с усилием, и он не приносил облегчения, лишь огненную колючку под рёбрами. Запахи. Они настигли первыми. Кислый, едкий пот, въевшийся в грубое сукно, в которое я уткнулась лицом. Металлический привкус и запах окислившейся латуни — пряжка широкого ремня висела в сантиметрах от моего носа, покачиваясь в такт шагам. Я висела, перекинутая через чьё-то плечо, как мешок с картошкой. Мёртвый груз. Потом дошли звуки, пропущенные сквозь толщу воды. Глухой рокот, гул улицы, и поверх него — голос того, кто нёс меня. Густой, сиплый, раздражённый до глубины души: «...same old story, every time... bloody layabouts... sleepin’ it off in me doorway... disturbin’ the peace...». Слова доходили обрывками, теряя окончания, смешиваясь с гулом в ушах. «...Story...» История. Инста-стори? Нет, слишком современно. Сказка. Быль. Так и есть — «та же самая история». Скучная, надоевшая пластинка. «...Time...» Тайм. Время. Каждый раз. Мозг, склеивая обломки языка, спотыкался о простейшее. «...Bloody...» Блади. Кровавый. Опять это слово. Он выплюнул его с особой, жирной злостью, растягивая первый слог, как будто пробуя на вкус собственную ярость. «...Lay-a-bouts...» Лей-а-баутс? Лежачие булки? Незнакомое, длинное, шипящее слово. Оно не складывалось в образ, лишь в ощущение чего-то презренного, бесполезного, валяющегося без дела. «...Peace...» Пис. Мир. Спокойствие. То, что я нарушила своим существованием. Мой воспалённый, работающий на последних парах мозг попытался механически собрать этот лингвистический пазл: «История... время... кровавые лежачие... мир». Чистейший, бредовый абсурд. Логики не было. Но тон, эта мелодия раздражённой, униженной рутиной души — её я узнала мгновенно. Так ворчит дворник, которого заставили выносить мусор в ливень, или вахтёр, разбуженный среди ночи. Я и была этим мусором. Этим ночным звонком. Внезапно тряска прекратилась. Мир замер. Послышались тяжёлые, уверенные шаги по твёрдой поверхности — уже не по булыжнику, а по чему-то гладкому. Скрипнула, взвыла ржавыми петлями тяжёлая дверь, и в лицо ударила волна спёртого, затхлого тепла. Оно несло в себе целый букет: едкую слащавость дешёвого крепкого табака, вонь машинного масла и пота, едва прикрытую едким хлором, кисловатый запах старой бумаги, чернил и пыли, которую не выметали из углов годами. Гул голосов стал громче, отчетливее — мужской бас, чей-то сдавленный кашель, звук печатной машинки где-то вдалеке, — но я не успела ухватиться ни за одно слово. Потом — резкая, унизительная смена положения. Сильные руки перехватили меня. Мир перевернулся с ног на голову. Пол, чёрный, линолеумный, в мелких царапинах и пятнах, поплыл мне навстречу. Меня поставили на ноги, но мои собственные конечности, одеревеневшие от неудобной позы и холода, не чувствовали опоры. Они были ватными, чужими. Колени тут же подкосились, и я рухнула бы обратно, в желанную безвольную темноту, если бы не те же грубые руки, которые впились мне под мышки, удерживая в полувисячем состоянии. Больно впились. Новые голоса нависли сверху, обступили. Женский — резкий, пронзительный, выточенный годами бумажной рутины и раздражения на весь белый свет. В нём не было ни капли тепла, ни намёка на сострадание. Он резал уши, как скрежет ржавого лезвия по жести. — Another one? For pity’s sake. Wot’s she been up to, constable? «...Another...» Эназер'. Ещё один. Другой такой же. Не человек — единица. «...Up to...» Ап ту. Что я натворила. Что «подняла»? Фразовые глаголы были моим вечным кошмаром ещё на школьных уроках, а сейчас, в полуобморочном состоянии, они и вовсе превращались в шифр. Смысл ускользал. — Loiterin’ with intent, I shouldn’t wonder. Obstructin’ the pavement outside The King’s Arms. Lookin’ a right state, as you can see. — Голос констебля был плоским, констатирующим. «...Pavement...» Пейвмент. Тротуар. Это слово я помнила из учебника за пятый класс. Картинка: аккуратный тротуар в Лондоне. «State..» Стейт. Штат? Государство? Соединенные Штаты? Нет. Интонация была брезгливой. «Lookin’ a right state». Выглядит как государство? Нет. Полный абсурд. Но смысл дошёл не через слова, а через кожу, через этот пронизывающий взгляд. Я выглядела как проблема. Грязная, вонючая проблема на их чистом тротуаре. Я стояла, пошатываясь, едва удерживаемая под локти. Веки были тяжёлыми, мир перед глазами застилала молочная, дрожащая пелена, сквозь которую проступали только размытые силуэты: тёмно-синяя, массивная фигура констебля и серая, бесформенная, как мешок, фигура женщины за высокой деревянной стойкой. Между ними, на стойке, с лёгким шелестом легла папка, а поверх неё — одинокий листок бумаги, жёлтый, шершавый. — Sign ’ere for the receipt, Mrs. Cole. Paragraph four, as per usual. Бумага зашуршала под его рукой. «...Sign...» Сайн. Знак. Дорожный знак. Я видела, как его толстый палец ткнул в нижнюю часть листа. Signature. Подпись. И тут мой мозг, барахлящий и медленный, вдруг выдал пугающе чёткую, идиотски точную аналогию. Это было точно так же как в моей прошлой жизни: курьер, протягивающий накладную и стилус. «Распишитесь здесь, пожалуйста, за получение». Приём-передача товара. Щелчок отстёгиваемого колпачка. Сухой, тонкий скрип стального пера по бумаге. Один росчерк. Другой, перечёркивающий что-то. В звенящей, густой тишине моего собственного отупения эти звуки гремели, как выстрелы. Это был акт. Юридический, бюрократический жест. Передача ответственности. Накладную, именуемую «беспокойная девочка, предположительно Марлена», списывали с баланса улицы, с участка констебля, и принимали на баланс учреждения, на склад под управлением миссис Коул. Меня только что официально оприходовали. Я попыталась что-то сказать. Выдавить из себя хоть звук, чтобы разбить этот кошмарный ритуал. Объяснить, что меня ограбили, что я не спала, что я искала… что я человек, а не вещь. У меня есть имя. Пусть и вымышленное, но оно моё. Я собрала всю волю в комок, заставила грудную клетку сжаться для крика, но, когда мои потрескавшиеся губы разомкнулись, из горла вырвался лишь сиплый, хриплый звук, похожий на скрежет ржавой двери на заброшенной фабрике. Горло было пересохшим до спазмов, разодранным от криков, которых никто не слышал. Шок, обезвоживание, животный страх намертво свели голосовые связки. — Name? — Женщина, миссис Коул, подняла на меня глаза. Её взгляд был таким же острым, безличным и деловым, как перо, которое она только что вложила в деревянную подставку. Он скользнул по моей грязной одежде, по спутанным волосам, оценивающе. Я снова открыла рот, чтобы выдохнуть: «I am Marlena. My name is Marlena». Но язык, распухший и обезвоженный, прилип к нёбу, как кусок промокашки. Горло саднило нестерпимо, будто я наглоталась битого стекла и пепла. — Мар… — прохрипела я, и звук снова сорвался в беззвучный, болезненный выдох. — Мар… лена. Миссис Коул, даже не попытавшись переспросить, наклонилась и что-то быстро, каллиграфическим почерком отметила на том же жёлтом листке. Её тонкие, бескровные губы плотно сжались в ниточку. — Right. Marlena. No surname? The usual, then. — Она кивнула констеблю, коротко, по-деловому. — Thank you, Constable. We’ll sort ’er out from ’ere. Первую часть я поняла с ужасающей ясностью. «Марлена. Без фамилии? Обычное дело». И — «спасибо, констебль». Но последняя фраза повисла в воздухе колючей, двусмысленной угрозой. «...Sort ’er out...» Вот тут мой устаревший школьный словарь окончательно отказал. Сорт? Сортировать? Она собиралась меня рассортировать. Определить в нужную коробку, на нужную полку. Или, что было гораздо страшнее и точно угадывалось по её ледяному, исполненному глухого нетерпения тону, «разобраться» со мной. Уладить вопрос. Решить проблему. Как разбираются с назойливым насекомым или, вернее, как «сортируют» мусор перед утилизацией. Щелчок, и я попаду в нужный контейнер. Констебль, не сказав больше ни слова, развернулся на каблуках. Его тяжёлые ботинки отстучали по линолеуму, дверь открылась, впустив на секунду громкий гул улицы, и захлопнулась с глухим, окончательным щелчком замка. Звук тюрьмы. Я осталась одна. Вернее, не одна — я осталась с миссис Коул в этом холодном, пропахшем хлоркой, капустой и человеческой безнадёжностью приёмном покое. Под сводчатым грязно-кремовым потолком тускло горела лампа в металлическом абажуре, отбрасывая резкие тени. Стены были окрашены в два цвета: снизу — тёмно-коричневая, стойкая к грязи краска, сверху — болотного оттенка зелёная. Ни картин, ни расписаний. Только строгость и функциональность. — Mute, eh? — её голос прозвучал прямо над моим ухом. Я вздрогнула, не слышав её шагов. — Or just putting it on? Playing daft to get a softer bed? — Её взгляд, холодный и оценивающий, снова прополз по мне от грязных туфель до макушки, будто снимая мерки. — No matter. Doesn’t signify. We’re all the same here in the end. Come along now. No dawdling. «...Mute...» Мьют. Без звука. Режим тишины в телефоне. Немая кинозвезда старого времени. Немая. «...Putting it on...» Путтинг ит он. Надевать. Надевать одежду? Она думает, я надеваю немоту, как плащ? Притворяюсь? Фразовый глагол снова запутал всё в клубок. Смысл ускользал, но насмешка и неверие в её тоне были кристально ясны. «Playing daft to get a softer bed?» Играю… что-то (?) чтобы получить более мягкую кровать? «...No matter... Doesn’t signify...» Ноу мэттер. Дазнт сигнифай. Неважно. Не имеет значения. Signify — означать. Моё состояние ничего не означает. Я — ничто. «...Same...» Сейм. Одинаковый. Такие же. «...Come along... No dawdling.» Кам элонг. Ноу довлинг. Идти. Не мешкать. Смысл сложился в единую, леденящую душу картину. Ей было абсолютно всё равно, настоящая я или притворщица, немая или просто в ступоре. Я не была личностью. Я была единицей контингента. «We’re all the same here.» Мы все здесь одинаковы. И тут, в последнем всплеске ясности, в моём сознании, забитом обрывками старой жизни, всплыл термин из учебника по программированию: Instances. Экземпляры. Объекты, созданные по одному шаблону, одному классу. Без уникальных методов, без индивидуального идентификатора, кроме, возможно, номера на бирке. Я тут была не человеком, а одним из массивов одинаковых юнитов, ожидающих обработки. Инвентарным номером на полке этого огромного, пахнущего капустой казённого склада. Меня повели. Не за руку, а коротким, недвусмысленным тычком в спину, между лопаток. Дальше был коридор — бесконечно длинный, выкрашенный в тот самый грязно-зелёный цвет, что, казалось, впитывал в себя весь свет из редких, зарешеченных лампочек под потолком. Воздух был холодным и пахнул сыростью, плесенью и тем же едким хлором. Следующая дверь, обитая чёрным узором ромбиков, открылась, выпустив густую волну пара и кислотного запаха, от которого тут же запершило в горле и заслезились глаза. Мою рваную блузку и юбку сняли не руками — их стащили с меня палкой с крюком, словно я была заразным трупом, и швырнули в чёрную, пылающую пасть железной печи. Пламя жадным, рыжим языком лизнуло грязную ткань, и я физически почувствовала, как с треском и шипением сгорает последний, ничтожный клочок моей прежней, уличной идентичности. Я стояла голая, покрытая гусиной кожей от ледяного сквозняка с кафельного пола и жгучего, животного стыда, судорожно пытаясь прикрыть руками синяки на рёбрах и боках. Потом подошли две помощницы, женщины с красными, огрубевшими руками прачек и лицами, на которых застыло лишь одно выражение — глубокая, хроническая скука. Одна, коренастая, взяла меня за плечо так, что пальцы впились в кость. Другая, помоложе и тоньше, поднесла к моей голове огромные, тускло блестевшие ножницы — такие, какими стригли овец. — Look here, April, — бросила коренастая, тыча грязным ногтем мне в затылок. — Head’s split. Old, looks like. Crusting over already. «...look here, April...» Смотри-ка, Эйприл? Имя. Я услышала имя. Эйприл. Апрель. Странное имя для такого места. «...head's split... old, looks like... crusting over already...» Хедс сплит. Голова... расколота? Расщеплена. Поняла. Они видят рану. «Олд». Старый. Не я — рана. «Старая, похоже». «Крастинг овер». Покрывается коркой. «Уже подживает». Они констатируют факт, как ветеринары. Та, что помоложе — Эйприл, — лишь фыркнула, раздвигая лезвия. — It’s nowt. The dip’ll sort it. Hold ’er tight. «...it’s nothing...» Итс нассинг. Это ничто. Это ничего. Не проблема. «...the dip’ll sort it...» Дип? Погружение? Соус? Дип — это соус для чипсов. Бессмыслица. Или… «The Dip». С определённым артиклем. Как имя собственное. «Дип». Значит, у них тут есть какая-то процедура, которую они так называют. «Соорт ит». Сортировать это? Разобраться с этим. Значит, этот «Дип» должен «разобраться» с моей раной. «...hold ’er tight...» Холд эр тайт. Держи её крепче. «Her» — меня. Инструкция по обездвиживанию груза. Мозаика сложилась в холодную, ясную инструкцию: рана — это пустяк. Специальная процедура (Дип) её устранит. А пока — держи крепче, не дёргайся. Ни капли человеческого участия, только эффективность. И где-то на заднем плане сознания зашевелился чёрвячок страха: что это за «Дип», который «сортирует» такие вещи? Щелчок. Не один. Множество. Сухие, отрывистые, методичные щелчки, отдававшиеся в костях черепа. Прядью за прядью. Спутaнные, слипшиеся в колтуны от грязи, крови и дождя волосы тяжёлыми, безжизненными пучками падали на влажный цементный пол. Я смотрела, как они падают к моим ногам, и чувствовала, как вместе с ними уходит что-то последнее, что делало меня хоть отдалённо... собой. Девочкой. Чем-то, а не никем. Когда ножницы наконец замолкли, я машинально, против воли, подняла дрожащую руку и коснулась головы. На ощупь это была короткая, колючая щетина, чужая и отталкивающая. В мутном, зеленоватом отблеске мутноватой воды в ведре я мельком увидела искажённое отражение — большую, бледную, уродливо-округлую голову с огромными, безумными запавшими глазами. Узник. Концлагерь. Слово, выхваченное когда-то краем глаза из старой газеты, обрело жуткую, тактильную реальность. Но это был только пролог. Суть ждала впереди. Меня грубо поставили под душ — не струи, а ледяной, ревущий град из ржавой перфорированной трубы, бивший с такой силой, что захватывало дух. Потом вода внезапно отключилась. Одна из женщин, та самая Эйприл, взяла с полки большую жестяную канистру с жёлтой, маслянистой жидкостью, на которой была наклеена кривая этикетка с черепом и надписью «CARBOLIC». — Hold still, ducks. This’ll smart a bit, — безразлично бросила она, не глядя мне в лицо, и вылила мне на голову добрую половину ледяного, вонючего содержимого. Я успела осознать только фальшивую слащавость в её голосе, прежде чем мир сжался до точки. Остался только огонь. Белый, обжигающий, всепоглощающий. Жидкость хлынула на свежеостриженную голову, затекла в старую рану на затылке, и она ВОСПЛАМЕНИЛАСЬ новым, невиданным пламенем. Это было не жжение. Это было ощущение, будто в открытую плоть вогнали раскалённый докрасна гвоздь и принялись водить им туда-сюда. Потом волна огня покатилась по спине, рукам, плечам, заливая каждую царапину, каждую ссадину, каждый укус блохи. Я закричала, но крик снова застрял в горле, вырвавшись наружу лишь хриплым, животным воплем, больше похожим на лай. Я дёргалась, пытаясь стряхнуть с себя этот жидкий ад, но сильные руки держали меня на месте, как в тисках. «Держись, — приказала я себе сквозь пелену боли, впиваясь ногтями в ладони. — Потеряешь сознание — они тебя тут же запишут в слабые, в буйные или в морг. Спишут в расход». Я ждала, вымаливала темноту, блаженное небытие. Но оно не приходило. Напротив, моё сознание, вопреки всем законам биологии и благоразумия, оставалось ясным и острым, как отточенное лезвие. Я чувствовала КАЖДУЮ микросекунду этого ада, каждый квадратный миллиметр обожжённой, кричащей кожи. Я приняла это за особую, изощрённую муку, за злую шутку собственной нервной системы. В тот момент я и подумать не могла, что где-то в глубине моего изуродованного тела, под рёбрами, тихо, настойчиво, как второй сердечный толчок, пульсирует что-то иное. Что невидимые, тугие нити холодной энергии опутывают мои нервные окончания, не давая им отключиться, насильно заставляя мой мозг оставаться на плаву, глотать эту боль полной ложкой. Цена выживания — прочувствовать каждую её крупицу до самого дна, без права на забытьё. Потом, наконец, снова ударила ледяная вода. Она смыла жгучую жидкость, но не боль. Боль осталась, превратившись в глухой, пульсирующий гул, бивший особенно сильно из затылка, будто там засел раскалённый метроном. Я стояла, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, едва держась на ногах. Меня вытерли грубым, колючим, как мешковина, полотенцем, оставляющим на коже красные полосы, и сунули в руки одежду. Колючую, серую, мешковатую ночнушку из грубого холста, пахнущую той же едкой карболкой и сыростью. — Ммммм... — попыталась я промычать, указывая дрожащим пальцем на рану на затылке и пытаясь поймать взгляд Эйприл. Но та лишь скользнула по мне равнодушным, усталым взглядом, будто осматривала вымытый пол. — You won’t die from that. It’s dried up already. Looks clean enough now, — буркнула она, отворачиваясь и споласкивая канистру. — Dry yerself off proper. Get dressed. Look sharp. "ты не умрешь, она высохла, выглядит чистой, вытрись, оденься, выгляди... как-то" Логика была убийственной в своей простоте. Нет крови — нет проблемы. Нет гноя — нет заразы. А то, что внутри черепа может стучать гематома, а в рану впилась едкая химия, — это не входило в её обязанности знать или заботиться. Я взяла колючее полотенце. Спорить было нечем — у меня не было ни слов, ни сил, ни прав. Никакой повязки. Никакой мази. Рана на затылке, теперь обнажённая, выжженная и стянутая, пылала под слоем ледяной влаги и колющего холста ночнушки. Когда я натягивала её через голову, грубый, толстый шов на воротнике впился прямо в края рассечения. Каждое движение, каждый поворот головы отзывался резкой, дёргающей болью, коротким ударом тока в основание черепа. Дрожащую, с головой, пылающей изнутри холодным огнём, меня снова вытолкнули в коридор. Миссис Коул, не оборачиваясь, уже шла впереди мерным, неспешным шагом. Я плелась следом, спотыкаясь о собственные онемевшие ноги, почти не видя дороги, уставившись в чёрно-белые плитки пола, стараясь держать голову и не вертеть ею. Мой взгляд, затуманенный не столько слезами (их уже не было), сколько сплошной, белой пеленой боли, бессмысленно скользил по грязно-зелёным стенам, по следам побелки, по закрытым дверям с глазками-«смотровками». Каждая из них, казалось, вела в очередное отделение этого бесконечного, пахнущего антисептиком и отчаянием чистилища. И вдруг взгляд зацепился. За вывеску. Простую, деревянную, тёмную от времени табличку, прибитую к стене выше головы. На ней строгими, потёртыми, но отчётливыми чёрными буквами было выведено: Wool's Orphanage. Приют Вул. Сначала мой мозг, заторможенный болью и гулом в ушах, просто просканировал слово. Приют. Да, я в приюте. Это очевидно. Пытки дезинфекцией не оставляли сомнений. Но что-то щёлкнуло. Слово «Wool's». Вул. Оно зависло в сознании, липкое и тяжёлое, обрастая смутными ассоциациями. Где-то я его уже слышала. Не просто слышала — знала. Читала. В совершенно конкретном, уникальном контексте. В самом что ни на есть… Пазл, разбросанный на тысячи окровавленных, грязных, нелепых кусочков — запах гари и крови, рычание невиданных машин, жёлтый, удушающий туман, безликая жестокость миссис Коул — вдруг, с оглушительным внутренним грохотом, сложился в единую, монолитную, абсурдную и ужасающую картину. Вулский приют. Моё сердце не забилось чаще. Оно, казалось, остановилось, провалилось в ледяную пустоту где-то под диафрагмой. Замерло в абсолютном, немом ужасе. Потом, с силой вырвавшись из оцепенения, рванулось и ударилось о рёбра, которые всё ещё ныли от того давнишнего удара. Воздух в лёгких стал острым и колючим, как будто я вдохнула осколки. Не просто прошлое. Не просто Англия. Не просто жестокий, чужой мир. Это было начало. Начало самой мрачной сказки из моего детства. Тот самый приют. Тот самый. Я стояла, вросшая в холодный кафель, не в силах пошевелить ни одним мускулом, уставившись на злополучную табличку, пока миссис Коул, не услышав за спиной шагов, не обернулась и не цыкнула, высекая искры раздражения: — Marlena! Don’t stand gawping! Look sharp! Я механически побрела дальше, ноги двигались сами по себе. Я уже не видела ни грязно-зелёных стен, ни закрытых дверей. Меня привели в спальню — длинное, низкое, мрачное помещение, похожее на казарму или лазарет. Ряды железных кроватей с серыми, тощими одеялами. Воздух был спёртым и густым от запахов немытого тела, хлорки и старой пыли. Мне движением указали на одну у стены. Я просто мешком рухнула на жёсткий, плоский матрас, набитый, кажется, соломой и камнями, стараясь лечь строго на бок, чтобы не касаться затылком грубой, холщовой наволочки. Запах ударил в нос, но он был уже другим — не вонью переулка и разложения, а стерильным, тотальным запахом Системы. Запахом, который стирал всё на своём пути. Тело пылало отдельными, чёткими очагами боли, но разум, отчаянно цепляясь за шок как за спасательный круг, заработал с лихорадочной, почти безумной скоростью. Я лежала, уставившись в ржавые прутья спинки соседней кровати, и выстраивала теорию. Теорию Сквиба. Отчаянную теорию. Факт А: Я нахожусь в Вулском приюте. С вероятностью 99.9% это мир Гарри Поттера. Магия существует. Мысль, которая ещё вчера показалась бы спасительным чудом, теперь обжигала изнутри, как та самая жёлтая отрава. Чудо обернулось ловушкой. Факт Б: Когда на меня напали, я звала на помощь. Я взывала к чему угодно — к магии, к силе, к богам. Я делала всё, как в самых идиотских историях про попаданцев. Результат: Меня избили и отобрали хлеб. Никакой вспышки света. Никакого щита. Ни малейшей искры. Я осторожно, со стоном, повернулась на другой бок. Боль в рёбрах, которая ещё утром была острой и режущей, теперь превратилась в глубокую, тупую ломоту, будто их просто медленно сдавливали тисками. А рана на затылке… она всё ещё горела, но странным образом боль стала отчётливой, локализованной, будто её заключили в невидимую, пульсирующую капсулу прямо под кожей. «Слишком быстро заживает, — мелькнула безумная, отстранённая мысль. — Наверное, это шок. Или у этого тела такой метаболизм. Или этот адский химикат на самом деле обладает какими-то дубильными свойствами…» Вывод: Магия существует, но не для меня. Я — ошибка. Сбой в передаче. Меня закинуло на самый зрелищный спектакль во вселенной, но забыли выдать билет. Даже на галёрку. Я — сквиб. Слово повисло в сознании, тяжёлое, ядовитое, окончательное. Оно было горше любого уличного оскорбления. «Gutter rat» можно было списать на чужое, слепое презрение. Но «сквиб»… это был диагноз. Приговор, вынесенный самой структурой реальности. Ты стоишь у врат в волшебный мир, дышишь одним с ним воздухом, но дверь заперта навсегда, и видишь это только ты. Горькая, истерическая спазма подкатила к горлу, но вырвалась лишь сухим, беззвучным кашлем. Вот оно, моё величайшее «приключение». Не стать героиней, не изменить историю. А стать фоном. Статистической погрешностью в чьих-то грандиозных планах. Тем, кого не берут в Хогвартс, потому что в конверте для тебя лежит пустота. Я судорожно сжала кулаки, впиваясь коротко остриженными ногтями в ладони, чтобы физической болью заглушить другую. Рёбра отозвались странным, глухим щелчком — не болезненным, а скорее… механическим. Как будто что-то встало на место. Боль на мгновение отступила. Я не придала этому значения. Списала на удачное стечение обстоятельств и крепкие, генетически данные кости.

***

Следующий день начался не со света, а с резкого, пронзительного дребезжания колокольчика, разорвавшего короткий, тяжёлый сон без сновидений. Подъем. Построение в коридоре в дрожащие от холода шеренги. Умывание ледяной, ржавой водой из жестяной раковины. Я мочила только лицо и кисти рук, дико боясь, что хоть капля попадёт на затылок и снова разожжёт тот адский химический огонь. Завтрак — серая, солёно-пресная, комковатая овсяная каша без намёка на масло или сахар, и кружка жидкого, горького, как полынь, чая. И именно за этим жалким завтраком, в переполненной, оглушительно гулкой столовой, где звон ложек о миски стоял сплошной какофонией, я начала свою охоту. Я сидела на самом краю длинной, липкой от предыдущих трапез деревянной скамьи, вцепившись в свою жестяную миску так, что пальцы побелели. И мои глаза, лихорадочно блестящие в моём бледном, чуждом, остриженном под ноль лице, метались по рядам детских лиц. Я искала Его. Того, ради кого, как мне теперь казалось в паранойе отчаяния, и закрутилась вся эта адская карусель. Тома Реддла. Мальчика, который станет Волан-де-Мортом. Я ждала увидеть его сразу. Несомненного лидера, даже среди этого моря серости. Мальчика с неестественной, почти холодной красотой, с пронзительным, проницательным взглядом, с аурой абсолютной, тихой уверенности, от которой другие дети инстинктивно шарахаются. Но его не было. Вокруг были только обычные, измождённые, бледные дети с пустыми или испуганными глазами. Никто не выделялся. Никто не держался с королевской, отстранённой осанкой. Я вглядывалась в мальчиков, которые казались чуть старше, чуть менее забитыми, но все они были… просто детьми. Грубыми, запуганными, жадными. Никаких признаков гениального манипулятора, хладнокровного социопата, будущего тёмного лорда. Только скучающая жестокость и покорная трусость. Паника, тихая, липкая, как та овсянка, поползла по мне изнутри, леденя желудок. А что, если я ошиблась? Что если это просто жуткое совпадение, другой, ничем не примечательный приют с похожим названием? Что если я не там и не тогда? Что если этот мир — просто жестокая, бессмысленная пародия без магии и сюжета, и даже этой последней, пусть и ужасной, точки опоры у меня нет? Эта неизвестность пугала меня теперь больше, чем сам факт существования Волдеморта. Ад с известными, пусть и сатанинскими, правилами всё же был лучше бесконечного, белого шума чистого, бессмысленного хаоса. А если Тома здесь нет, то нет и надежды. Никакой. Ни на магию, ни на понимание «правил игры», ни даже на скудное утешение предсказуемости будущего. Только этот бесконечный приют, миссис Коул и дорога в никуда. Я сидела, сжимая в руках ледяную жестяную кружку, и чувствовала, как последние остатки моей воли, моей «себя», тают, как тот жалкий комок сала, который иногда попадался в каше. Я была инвентарным номером в бездушной системе, которая не имела ко мне ни малейшего отношения. И самым страшным было осознание, что я даже не могла быть уверена, в какой именно системе я нахожусь. В той, что имеет страшный, но понятный конец, или в той, что представляет собой просто бесконечную, унылую плоскость страдания без смысла и названия.