Неправильная сторона экрана

Ноги подкашивались, спотыкаясь о каждую неровность булыжника. Я шла, уже не видя дороги, двигаясь на ощупь вдоль холодной, шершавой стены. Голод из острого ножа превратился в тупой, всепроникающий гул, заполнивший всю пустоту внутри. В ушах стоял звон — оглушительная тишина этого мира, нарушаемая лишь далеким грохотом машин и собственным прерывистым дыханием. В глазах плясали чëрные точки. Я остановилась, упëршись лбом в влажный кирпич, пытаясь перевести дух и прогнать накатывающую темноту. Ещё немного — и я рухну здесь, а встать уже не смогу. Вдруг мои ноги сами подкосились, и я, споткнувшись о неровность брусчатки, рухнула на колени. Силы окончательно покинули меня. Я сидела на холодных, мокрых камнях, опираясь на дрожащие руки, и смотрела в грязную лужу у своих ног. В ней отражалось моё лицо — то самое: детское, измождённое, с огромными глазами-провалами. Но теперь в этих глазах не было даже ужаса. Была пустота. Бездонная, равнодушная пустота усталости. «Всё», — подумала я без всякой паники. Просто констатация факта. Дальше идти не было сил. Здесь я и останусь. Может, это и к лучшему. Сознание уплывало, края зрения затягивало серой пеленой. Я уже почти смирилась с тем, что этот грязный булыжник станет моей последней постелью. И в этот миг меня ослепил поток света из распахнутой двери, а в нос ударил густой, душистый запах свежего хлеба. Я с трудом подняла голову, заставив глаза сфокусироваться. Из двери пекарни, окутанная облаком пара, вышла женщина. Поверх запыленного рабочего фартука она набросила тёмное, поношенное, но добротное пальто. Её башмаки были стоптаны на каблуках, но крепки, и весь её облик дышал не богатством, но трудолюбивой, упорядоченной жизнью. В руках она несла огромную плетёную корзину, полную румяных буханок, выглядывающих из-под белой простыни. Она что-то крикнула через плечо внутрь помещения и, повернувшись, почти наткнулась на меня, замершую у подножья стены. — Mercy on us! — воскликнула она, отшатнувшись. Её глаза, добрые и усталые, широко раскрылись, увидев мое состояние. — You poor mite... Я не могла вымолвить ни слова. Я просто смотрела на корзину, на тот рай, что был в её руках. Слюна наполнила рот, горькая и обильная. Женщина огляделась по сторонам, её лицо исказилось в гримасе жалости и нерешительности. Затем быстрым, почти крадущимся движением, она сунула руку в корзину, вытащила огромный, тёмный батон, и , отломив половину, поспешно сунула её мне в руки. — Here, take this. Now, off with you, — зашептала она торопливо. — Go with God. You look for St. Agnes’s Home, on Elm Street. You hear? St. Agnes’s. Я не понимала половины слов, но жест был кристально ясен. Она отдаёт мне еду. Просто так. Без криков, без оскорблений, без требований что-то сделать взамен. Я не слышала. Мир сузился до тяжёлого, шершавого, невероятно пахнущего хлеба в моих руках. Я прижала его к груди, к своему грязному платью, боясь, что это мираж, который вот-вот исчезнет. — Thank you? Thank you so much, спа-спасибо…. — прохрипела я, и голос сорвался на детский, сдавленный шёпот. Но женщина уже развернулась и почти побежала прочь, её фигура быстро растворилась в серой пелене тумана. Я осталась одна с своим сокровищем. Хлеб. Целая половина батона. Он был тяжёлым, твёрдым, реальным. Его шершавая поверхность была самой прекрасной вещью, которой я касалась в этой жизни. Запах, исходящий от него, был не просто запахом еды — это был запах надежды. «Она сказала... приют, — пронеслось в голове, и слова сложились в хрупкую конструкцию. — Приют Святой Агнессы. На Элм-стрит». У меня появилась цель. Не просто «не умереть», а конкретная, осязаемая цель. Дойти до приюта. Меня пустят. Должны пустить. Мне дали хлеб, а значит — есть шанс, что дадут и кров. Я попыталась встать, но ноги снова подкосились. Нет, сначала нужно поесть. Хотя бы немного. Подкрепиться, чтобы хватило сил дойти. Я прислонилась спиной к холодной стене ближайшего дома, создав подобие укрытия. Дрожащими руками я отломила маленький кусочек и сунула его в рот. Хлеб был грубым, плотным, из муки низкого помола — чувствовались мелкие, неотсеянные частицы отрубей. Он был совсем не таким, как воздушный, мягкий багет из моего мира. Жевать его было больно ослабевшими челюстями, но вкус... вкус был божественным. Насыщенный, зернистый, чуть кисловатый — вкус самой жизни. Слезы хлынули из моих глаз сами собой, горячие и солёные. Я закрыла глаза, наслаждаясь этим простым, физическим ощущением. Я была счастлива. Впервые с того момента, как очнулась здесь. Это было уродливое, жалкое счастье существа, получившего подачку, но для меня оно значило больше, чем все победы и радости прошлой жизни. Я отломила ещё один, чуть больший кусок, и снова принялась жевать, уже не так торопясь, смакуя каждый крохотный взрыв крахмала на языке. Я была так поглощена этим процессом, так ушла в себя, что не заметила, как из соседнего переулка вышли трое. Я услышала их — грубый, громкий смех, топот нескольких пар ног. Инстинкт заставил меня прижаться к стене сильнее и прикрыть хлеб скрещёнными руками. Я подняла голову. Передо мной стояли трое парней. Они были старше моего нынешного тела — лет по тринадцать-пятнадцать, но выглядели на все двадцать. Их одежда была такой же рваной и грязной, как моя, но на них была какая-то лихая, уличная бравада, которой у меня не было и в помине. Лица — жёсткие, с глазами, в которых читались голод и злоба. Самый высокий, с веснушчатым лицом и спутанными рыжими волосами, ухмыльнулся, обнажив кривые, жёлтые зубы. — Well, lookit that. Wot’s the little mouse found, eh? — проговорил он... — A whole bloomin' loaf. ’Avin’ a right picnic, ain't ya? Из всего этого потока звуков я вычленила только два знакомых слова: «...mouse...» и «...picnic...». Мышь? Пикник? — Wot? — вырвалось у меня само собой. Я глупо моргнула, пытаясь сопоставить услышанное с реальностью. Какой к чёрту пикник посреди грязного переулка? Они окружили меня, отрезая пути к отступлению. Запах от них был резким — пот, грязь и что-то еще, тяжёлое и животное. Смысл дошёл не через уши, а через липкий холод, пробежавший по спине. Его глаза, цепкие и злые, смотрели не на меня. Они смотрели на сжатую в моих побелевших пальцах булку. — Gimme the bread, daft bint! — цыкнул второй, низкорослый и коренастый, с лицом, как у мопса. — Hand it over, or we takes it. And smash yer face in to boot. Мой внутренний словарь, и так работающий на последнем издыхании, выхватил из этого потока только обрывки. «...bread...» «...takes it...» «...smash... face...» Слово «bint» я не знала, но по тому, как он выплюнул его вместе со слюной, было ясно — это не комплимент. А вот «Smash face»... «Разбить лицо». Мне не нужно было знать Past Perfect или герундий, чтобы понять смысл. Грамматика насилия была универсальной. Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки. Я инстинктивно прижала хлеб к груди, словно это могло меня спасти. Это было ошибкой. Это было сигналом. Сердце упало куда-то в ледяную бездну. Паника, которую я так тщательно подавляла, вырвалась наружу, сжимая горло и затуманивая зрение. Нет. Только не это. Не сейчас. Не после того, как я только поверила... — Please... —жалко выдавила я, прижимая хлеб еще сильнее. — It's mine... She gave it to me... — Oho, a forrin’ one! — засмеялся третий, тощий, с хищным лицом. — Speak plain, luv. We can’t understand yer gibberish. «...Forrin...» «...understand...» «...gibberish...» Слово Foreign резануло слух. Иностранка. Для них я была чужаком не только из-за времени, но и из-за того, как я говорила. Мой школьный английский для них был «тарабарщиной». Они смеялись. Им было весело. Я была для них цирковой зверушкой с буханкой хлеба. — I... I go away, — попыталась я построить самую простую фразу, какую только мог выдать мой перепуганный мозг. — Just... go. Это прозвучало жалко. Как лепет трехлетки. Они сделали шаг вперед. Я отступила, прижавшись спиной к кирпичам. Стена была холодной и немилосердной. Пути к бегству не было. И тут в моей голове, забитой паникой, вспыхнула искра. Безумная, иррациональная, рожденная из тысяч прочитанных страниц. Фанфики. Попаданцы. Мир Гарри Поттера. Я же не просто так здесь! Я должна быть особенной! У меня должна быть сила! Магия! Она просыпается в критических ситуациях! Я читала! Я ЗНАЮ! Это была последняя соломинка, за которую ухватилось мое отчаявшееся сознание. Я не просто беспризорница. Я — избранная. Я — героиня истории. И сейчас, прямо сейчас, во мне проснется та самая сила, которая отшвырнет этих уличных псов, как щенков. Я зажмурилась, сжала хлеб так, что пальцы побелели, и изо всех сил, ВСЕЙ СВОЕЙ ВОЛЕЙ, пожелала, чтобы они исчезли. Чтобы их отбросило. Чтобы защитило меня. Я представила себе вспышку света, невидимый барьер, всесокрушающий ветер... что угодно! Лишь бы это сработало! Я же в фанфике! Автор не может быть настолько жесток! — Take it off ’er, — услышала я спокойный, деловой голос рыжего. Я открыла глаза, все еще надеясь увидеть их расплывчатые фигуры, отлетающие в стороны. Но они стояли на месте. Никакой вспышки. Никакого ветра. Никакой магии. Только грубая, грязная рука мопсовидного парня потянулась к моему хлебу. — НЕТ! — закричала я, отчаянно, по-звериному, и попыталась оттолкнуть его. Это было ошибкой. Мой жалкий, слабый толчок лишь разозлил его. Его лицо исказилось гримасой ярости. — Why, you little bitch! — рявкнул он. И тогда пришел удар. Не оплеуха, не тычок — а полноценный, тяжелый кулак, вложенный всем весом тела, прямо мне в живот. Миг. Ощущение, будто все внутренности внезапно смяли в комок, вывернули наизнанку и подожгли. Воздух с свистом вырвался из легких, не оставив ни капли для крика. Боль была настолько всепоглощающей, острой и тотальной, что на долю секунды мир просто погас. Не стало звуков, не стало образов. Была только эта агония в центре моего существа. Я сложилась пополам, беззвучно открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Хлеб выпал из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал в грязь. Я рухнула рядом с ним, скорчившись калачиком, пытаясь вдохнуть, но тело отказывалось слушаться, спазмируясь вокруг раны. Через белый шум боли я услышала их смех. — That’s the way. Ain’t no use scrappin’. — Lookit ’er. All mucked up, like a pig. Слово Pig я знала. Свинья. А Scrap... Скрапбукинг? Нет. По интонации было ясно — «драться». «Нет смысла драться». Я лежала, уткнувшись лицом в холодную, мокрую мостовую, и смотрела, как рыжий парень спокойно поднимает мой хлеб, отряхивает его о свое колено и засовывает за пазуху. — Right then. Let’s go divvy it up, — сказал он своим товарищам. «...Divvy...» Это звучало смешно. Диви. Как "Divide". Разделить. Мой мозг, цепляясь за остатки логики, подсказал перевод. Математический термин. Деление. Они шли делить мой хлеб. Мою жизнь. На три равные части. А я осталась здесь, в уравнении, которое равнялось нулю. Они что-то ответили, еще раз пнули меня ногой в бок — уже не со злостью, а так, для порядка, для утверждения своего превосходства, — и ушли. Их шаги затихли в тумане так же быстро, как и появились. Я осталась лежать одна. Боль в животе медпенно переходила из острой, режущей в тупую, разлитую, пульсирующую. Каждый вздох давался с трудом, отдаваясь эхом в поврежденных тканях. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Крушение. Полное и окончательное крушение всех иллюзий. Никакой вспышки света. Ни рывка нечеловеческой силы, будто я внезапно стала Человеком Пауком. Ни тепла в середине сонечного сплетения, как описывали в фанфиках. Ни внезапного появления феи-крёстной или говорящего животного, готового прийти на помощь диснеевской принцессе. Ничего из того, что я так наивно, так отчаянно призывала в своем уме в момент опасности. Пустота. Тишина. Только свист воздуха в перебитых ребрах и солоноватый привкус крови на губах. Я не героиня фанфика. Не избранная, не обладающая скрытым даром. Здесь нет прописанного сценария, по которому я должна выжить, чтобы продолжить сюжет. Здесь нет снисходительного автора, который в последний момент бросит спасательный круг. Я — просто девочка. Слабая, голодная, беспомощная. И этот мир, будь он миром Гарри Поттера или любой другой жестокой реальностью, живет по своим, простым и неумолимым законам. Самый базовый закон улицы: если ты слаб и у тебя есть что-то ценное — ты жертва. Все очень просто. Мысль обжигала изнутри сильнее, чем тупая боль в животе. Я взывала к силе, к чуду, к чему-то, что отличало бы меня от любого другого оборвыша на этих улицах... и получила в ответ лишь оглушительную тишину собственной обыкновенности. Я была пустышкой. Ничем. В мире, где, возможно, где-то за туманом и скрывалась магия, для меня ее не существовало. Я осталась по эту сторону — на стороне тех, кого не замечают, о ком не пишут в книгах, тех, кто просто пытается выжить. «Меня обманули, — прошептала я, и мой голос, слабый и сорванный, был полон горькой, детской обиды на саму себя, на вселенные, в которые я так слепо верила. — Меня просто... выбросили сюда. Без инструкции, без стартового капитала, без единственной даже самой убогой суперспособности». Слез не было. Они не могли пробиться через плотную стену отчаяния и жгучего стыда. Стыда за свою наивность, за веру в то, что моя история должна быть особенной. Я лежала в грязной луже, вся перемазанная, с ноющей болью в каждом мускуле, и окончательно поняла: мое «приключение» — это не квест. Это приговор. Пытка без смысла и цели. И финал у нее, судя по всему, только один. Я не знаю, сколько времени пролежала так. Сознание плавало, цепляясь за обрывки мыслей. Мне было холодно. Очень холодно. Дрожь, которую я на время прогнала хлебом, вернулась с утроенной силой, сотрясая мое избитое тело. Темнота сгущалась, фонари казались все более тусклыми и далекими. Именно в этом полубессознательном состоянии меня и нашли. Сначала я услышала тяжелые, мерные шаги, отличающиеся от быстрой походки обычных прохожих. Потом увидела темный силуэт в высокой, блестящей каске, подсвеченный сзади фонарем. Полиция. Констебль. В прошлый раз это слово вселяло в меня страх. Сейчас я смотрела на него почти без интереса. Пусть заберет. Что с того? Тюрьма, приют — все лучше, чем эта холодная мостовая. Констебль остановился рядом, посветил мне в лицо фонарем. Я зажмурилась от яркого света. — You again, — раздраженно пробурчал он. Его голос был грубым и усталым. — Always lying about under honest folk's feet. Disturbing the peace, you are. «...You again...» «...Honest...» «...Peace...» Слова долетали сквозь звон в ушах. Again. Снова. Мы уже встречались? Ах да, тот, первый... Honest. Честный. Это, видимо, те, кто меня только что избил. Peace. Пис. Мир. Мой мозг, контуженный реальностью, выдал глупую ассоциацию: «Peace and Love». Мир и любовь. Но тон полицейского не имел ничего общего с любовью. «Disturbing the peace». Я вспомнила это из кино. Нарушение порядка. Я лежала в грязи, избитая и ограбленная, но для него я не была жертвой: я была мусором, который мешает «честным людям» ходить. Он не спросил, что случилось, не предложил помощь и не проявил ни капли сочувствия. Я была для него не человеком, а помехой, еще одним элементом уличного беспорядка, который нужно устранить. — Get up, — приказал он. — Or do I ’ave to drag you? Команда была простой. «...Get up...» Встать. Как в школе, когда входит учитель. Но мое тело весило тонну. Вторая часть фразы потерялась, кроме одного слова. «...Drag...» Дрэг. Дрэг-н-дроп. Перетащить файл в корзину. Он собирался перетащить меня. Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Боль в животе снова заныла остро. Я простонала. Констебль тяжело вздохнул, выражая всем своим видом крайнее неудовольствие. — Right, that’s it. Bloody nuisance, you are... «...Bloody...» Кровавый. Блади Мэри. Ух-ты, я кровавая Мэри? Он наклонился, его сильные, не знающие пощады руки схватили меня под мышки и за ноги. Он поднял меня так, как поднимают мешок с картошкой — без всякой осторожности, лишь бы не уронить. Моя голова беспомощно болталась, мир поплыл перед глазами. Он перекинул меня через плечо, и остатки воздуха снова вышли из легких от этого резкого движения. Я висела вниз головой, наблюдая, как удаляется брусчатка, по которой я только что лежала. Никаких попыток устроиться поудобнее. Я была грузом. Мусором, который вывозят с улицы, чтобы он не портил вид. Он понес меня, его шаги были твердыми и уверенными. Я не знала, куда. В участок? В больницу? В приют? Это уже не имело значения. Я закрыла глаза, покорившись этой новой, унизительной реальности. Меня везут, как вещь. Так, наверное, и должно быть. Мысли текли медленно, вязко, как патока. «Никакой магии. Никакого чуда. Я — пустышка. Я — никто». Это было самое горькое прозрение. Хуже голода, хуже побоев. Крушение самой идеи, что твоя жизнь имеет значение, что ты особенный. Марлена не знала. В тот момент, когда она висела на плече констебля, поглощенная отчаянием и убежденностью в собственном бессилии, она не догадывалась, что глубоко внутри её чужого, избитого тела, в самых потаенных его уголках, что-то продолжало работать. Это была невидимая, тихая энергия, не подчиняющаяся законам маггловской физиологии. Та самая сила, которую она так отчаянно пыталась вызвать усилием воли, теперь действовала сама по себе, повинуясь инстинкту, куда более древнему, чем сознание. Пока Марлена предавалась мысли о скорой гибели, эта энергия тонкими, незримыми нитями опутывала ушибленные ткани её живота. Она безмолвно сращивала микроразрывы и останавливала внутреннее кровотечение, которое могло бы стать смертельным. Эта сила подпитывала её измученное сердце, не давая ему остановиться от шока и переохлаждения. Она работала молча, не подавая никаких внешних признаков, не создавая вспышек света. Она просто не давала ей умереть. Марлена этого не чувствовала. Она не понимала, что спасение уже идет. Для неё мир снова сузился до боли, холода и унижения, а в сознании пульсировала единственная, выжженная дотла мысль: «Чуда не будет. Придется выживать по-настоящему. Или смириться и умереть». И пока констебль нёс её в неизвестность, в голове, поверх боли и стыда, медленно, как трупный цветок, распускалось новое, чужеродное чувство — ледяное, безразличное смирение. Это было смирение с тем, что она здесь одна. Без автора, без сценария, без магии. Только она и жестокий, равнодушный мир. И это было страшнее любого призрака или дементора. Это была Правда.