Неправильная сторона экрана

Глава 3 Холод был другим. Не тот резкий, но знакомый холод европейской зимы, пробивающий сквозь пуховик и заставляющий щёки гореть. Этот холод был коварным, пронизывающим, сырым. Он подкрадывался медленно, обволакивая, как мокрая простыня. Он заползал под лохмотья, прилипал к коже тонкой плёнкой ледяной влаги и высасывал тепло изнутри, по капле, без остатка. Инстинктивно, ведомое первобытной потребностью в убежище, мое тело, поползло вдоль кирпичной стены. Ноги, одеревеневшие и почти нечувствительные, волочились по булыжникам. Впереди, в месте слияния двух стен, зияла темная щель, больше похожая на провал в асфальте. Не канава в нашем, сельском понимании, а городская канава — сток для дождевой воды, заваленный мусором и чем-то еще, на что не хватало духа смотреть. Пахло. Боже, как тут пахло. Затхлостью, гниющими овощами, чем-то кислым и, слабым, но невыносимым шлейфом человеческих испражнений. И всё же, это было укрытие. Глубокий, полутемный желоб, прикрытый сверху свисающими с водосточной трубы обломками и тенями от высоких стен. Место, где можно было спрятаться от всевидящих, презирающих глаз этого мира. Я сползла вниз, в эту мокрую тьму, стараясь не думать о том, что скрипит под ногами. Спиной нашла относительно сухое место, упершись в холодный, шершавый кирпич. Я подтянула колени к подбородку, обхватив их руками, пытаясь стать как можно меньше, сохранить каждую каплю тепла. Так я и сидела. Час? Два? Время потеряло свою линейность, растянувшись в бесконечную ленту страдания. Мысли текли вяло, как густой, холодный сироп. «Это сон. Это должен быть сон». Я цеплялась за эту идею, как утопающий за соломинку. Но даже в самых кошмарных снах не было такой всеобъемлющей, физической боли. Не было этого пронизывающего до костей холода, который заставлял зубы стучать в бешеной дрожи. И еще... я никогда не спала во сне. А прошлой ночью я спала. Тот беспокойный, прерывистый сон под вонючим брезентом, полный образов падающих экранов и голосов из прошлого, был слишком реальным. Слишком физиологичным. Я пыталась вспомнить те глупые эксперименты из интернета — «шифтинг». Мы с подружками тогда, пару лет назад, угорали по этой теме. Лежали в позе «звезды», слушали какие-то бинауральные треки и пытались «сдвинуть» своё сознание в мир Гарри Поттера. У меня никогда ничего не получалось. Максимум — начинало казаться, что я падаю, и я тут же пугалась и открывала глаза. Здесь не было кнопки «открыть глаза». Здесь не было выхода. Мой взгляд наконец-то зацепился за мою «одежду». Лохмотья — это было самое точное определение. Грубая, темная ткань, когда-то, наверное, бывшая платьем, теперь висела на мне бесформенными клочьями, пропитанная грязью, чем-то липким и запахом, который уже стал частью меня. На ногах — какие-то башмаки, невероятно стоптанные, с отклеивающейся подошвой. Спасибо, что не босиком. Эта мысль проскочила туманно, словно чья-то чужая, не успевшая до конца оформиться. Потому что если бы пришлось волочить эти избитые, замерзшие ноги по острым камням брусчатки и битому стеклу, что валялось тут и там вперемешку с гниющим органическим мусором... Нет, лучше не думать. Эти жалкие башмаки, эта грубая, промокшая насквозь обмотка на ногах — они все же были хоть каким-то барьером между кожей и враждебным миром. Ничтожной, но преградой. Они не спасали от холода — ледяная сырость проникала внутрь мгновенно, — но хотя бы защищали от порезов, от прямого контакта с той мерзкой жижей, что покрывала мостовую. Я снова посмотрела на них, на эти дыры, на торчащие наружу пальцы, посиневшие и почти нечувствительные. И почему-то именно этот вид — видавших всякое, уродливых, но все же башмаков — вызвал новую, странную волну отчаяния, более тихую и потому, возможно, более страшную. Потому что это был символ. Символ того, что у этого тела, у этой девочки, которая была мной и не мной, когда-то была какая-то, пусть и нищенская, но жизнь. Кто-то эти башмаки ей надел. Может быть, жалея. А может просто потому, что выбросить было некуда. И теперь они, последнее напоминание о каком-то подобии заботы, разваливались на моих глазах, как и всё остальное. Но даже эта жалкая защита не спасала от главного. Раны. На ногах, на руках, на коленях. И та, самая главная, на голове. Мысль пришла туго, с усилием, как будто я тащила из глубины сознания тяжеленный валун. «Рану нужно промыть. Иначе загноится». В прошлой жизни эта мысль сопровождалась бы немедленным действием: аптечка, перекись, пластырь. Здесь это был просто приговор. Констатация факта, не несущая в себе решения. Чем промыть? Своей же мочой, как в каких-то похабных романах о выживании? Меня от одной этой мысли затошнило. Чтобы отвлечься, я подняла руки к голове. Волосы. Они были спутаны в один огромный, твердый колтун, сбитый грязью, чем-то еще и засохшей кровью. Я начала медленно, осторожно, пальцами, которые почти не слушались, разбирать эту жуткую конструкцию. Это было мучительно больно. Каждое движение отзывалось резкой болью в ране на затылке, каждый запутавшийся клочок волос казался вбитым в кожу гвоздем. И вот, разобрав небольшую прядь, я замерла. Цвет. Он был темнее. У меня были светлые, русые волосы, с рыжеватым отливом на солнце. Эти же волосы, даже под слоем грязи, были темно-каштановыми, почти шоколадными. Я провела пальцами по ним. Ощущение было чужим. Не та текстура, не та толщина. Все было не так. Я опустила руки и просто сидела, пытаясь осознать это «не так». Язык во рту лежал не так. Зубы были другими — мельче, острее. Даже дышала я как-то иначе, грудная клетка поднималась не с той амплитудой. Это тело было абсолютно, тотально чужим. И оно было ледяным. Холод проник уже так глубоко, что я почти перестала его чувствовать. Осталась лишь внутренняя, неутихающая дрожь, вибрация, исходящая из самого центра скелета. И голод. Сначала его заглушали боль и страх. Теперь, когда я сидела в относительной безопасности своей канавы, голод снова заявил о себе в полный голос. Это было не просто неприятное ощущение в животе. Это была физическая сила, выворачивающая внутренности, заставляющая слюну наполняться металлическим привкусом. Меня снова затошнило, но тошнить было нечем. Только горькая, противная желчь подкатывала к горлу. Вспомнилась та противная булочка пару часов назад. Я снова почувствовала ее мучнистую, влажную текстуру во рту, тот странный привкус старого дрожжевого теста и горечь от осознания своего падения. Тогда она показалась спасением. Теперь же воспоминание о ней лишь усиливало спазм в животе, подчеркивая всю глубину моего падения и безысходности. Этот крошечный, подобранный с земли кусок теста был вершиной моих достижений в этом новом мире. И тут это накрыло. Не как волна — волны хоть отчего-то исходят. Это было похоже на то, как будто невидимый вакуумный колпак опустился сверху, отсекая меня от всего существующего. Звуки вокруг — грохот допотопных машин (телег? повозок?), отдаленные выкрики, скрип колес по булыжнику — вдруг стали отдаленными, приглушенными. Всё это слилось в один монотонный, невыразительный гул. Воздух, который я вдыхала, стал безвкусным и пустым. Он не нес ни запаха гари, ни вони канавы — ничего. Он был просто холодной, безжизненной субстанцией, заполняющей легкие. Я смотрела на кирпичную стену, и мой мозг отказывался её принимать. Она была плоской декорацией, лишенной объема и глубины. Никакой твердости, никакой массивности, никаких миллионов шершавых частиц, из которых она должна была состоять. Нет. Просто роспись на холсте. Я чувствовала, что могу протянуть руку и сдвинуть её, как театральную кулису. Мои руки беспомощно лежали на коленях. Чужие, кукольные. Казалось, их грубо прикрутили к моим запястьям на невидимые, безжизненные нити, а к локтям — на жесткие, несмазанные шарниры. И кто-то другой дёргал за них, заставляя пальцы слегка подрагивать. Я не чувствовала ни их веса, ни холода собственной кожи. Они были чужими. Я попробовала шевельнуть пальцем. Он дёрнулся. Но это движение не было моим. Это было нестерпимо. Хуже боли, хуже голода. Это было растворение моего существа. Исчезновение «Я» в бездне нереальности происходящего. Мир выскальзывал из-под ног, оставляя меня в вакууме. Там не было ничего, кроме нарастающего, всепоглощающего ужаса — ужаса от понимания, что я теряю последнюю связь с действительностью. «Это не по-настоящему. Это не со мной. Я сейчас проснусь. ПРОСНУСЬ!» Мысль пронеслась не голосом, а огненной вспышкой паники, выжигающей всё на своем пути. Я попыталась сжать кулаки, впиться ногтями в ладони — вызвать боль, этот универсальный якорь реальности. Но боль была такой же далекой и бутафорской, как и всё остальное. И даже тогда стекло между мной и миром не разбилось — оно стало толще, превратившись в непробиваемую стену. И тишина зазвучала оглушительным ревом в ушах. И вот он, щелчок. Триггер. Сердце не забилось — оно сорвалось с места, как дикий зверь в клетке, замирая на долю секунды и затем выпрыгивая через край грудной клетки. Я почувствовала его бешеные, хаотичные удары повсюду — в висках, в горле, в сведенных судорогой пальцах, даже в корнях волос. Дышать. Мне нужно дышать! Но воздух был ватой. Я судорожно хватала ртом пустоту, со свистом. Грудная клетка трещала от напряжения, но легкие оставались пустыми. Меня колотило в немой истерике, как рыбу, бьющуюся в агонии о береговые камни. Глаза распахнулись, но они лишь впитывали размытые, бессмысленные пятна света и тени. Пол проваливался, не потому что я падала, а потому что самого понятия «пол» больше не существовало. Остался только вакуум. Чистый, концентрированный, животный ужас. Ужас не перед чем-то, а Ужас как первичная субстанция, разъедающая бытие. Я не знаю, сколько это длилось. Возможно, минуты, возможно, вечность. Когда волна наконец отступила, я осталась лежать на дне канавы, обессиленная, с мокрым от холодного пота лицом и одним-единственным ясным, как лезвие, желанием. Увидеть. Увидеть это. Увидеть, во что я превратилась. Увидеть доказательство. Увидеть себя. Собрав остатки сил, я выползла из своего укрытия. Ноги подкашивались, мир плыл. Я оперлась о стену и, шатаясь, побрела к большой луже, растекшейся посреди переулка. Вода в ней была мутной, с радужными разводами машинного масла и плавающим мусором. Я медленно, боясь того, что увижу, наклонилась над ней. Лужа была кривым, искаженным зеркалом. Но отражение, которое смотрело на меня из грязной воды, было достаточно четким, чтобы понять. Смотрел ребенок. Девочка. Чрезвычайно, до жути худой ребенок. Щеки впалые, из-под которых резко выступали скулы. Глаза, огромные и темные от грязи и расширенных зрачков ужаса, казались двумя бездонными дырами на бледном, грязном лице. Губы потрескались, посинели от холода. И возраст... я не могла определить. Семь? Восемь? Может, девять? Я никогда вживую не видела таких истощенных детей. Только по телевизору, в репортажах из голодающих стран. Такие лица не имеют возраста. В них есть только один признак — близость к концу. У той, прежней меня, были веснушки. Рассыпанные по носу и щекам милые рыжие пятнышки. Я их ненавидела в подростковом возрасте и училась любить потом. Теперь их не было. Кожа была мертвенно-бледной, землистой, без единого намека на пигмент. От прежней, средней, но приятной внешности не осталось ничего. Только этот голодный скелет, обтянутый кожей, с огромными, невидящими глазами. Новая волна паники, уже более тихой, отчаянной, подкатила к горлу. Я отшатнулась от лужи, едва не поскользнувшись. Это тело было не просто чужим. Оно было слабым. Оно было на грани. Оно не выживет здесь без помощи. А помощи ждать было неоткуда. Я снова забилась в свою канаву, пытаясь унять новую дрожь, на этот раз вызванную не холодом, а осознанием. Нужно было отвлечься. Снова. Искать якорь в этом рушащемся мире. Я попыталась думать о хорошем. Ну, например... мне не нужно было сдавать сессию. Прямо сейчас мои одногруппники, наверное, паникуют над билетами, пьют кофе литрами, готовятся к экзамену по высшей математике или тому дурацкому предмету, который нам всем впаривали. А я.… а я здесь. В канаве. В теле восьмилетней голодранки. В Лондоне как минимум прошлого столетия. И тут меня добила мысль, куда более страшная, чем все предыдущие. Все, чего я добилась. Все, что я знала. Все мои страхи, надежды, стремления, любовь к родителям, ссоры с сестрой, написанные фанфики, выученные наизусть песни, ночные переписки и дискуссии, слезы от нервов, восторг от поездки на море... Все это. Абсолютно все. Не имело здесь никакого значения. Я была никем. Пустым местом. Уличным отбросом. Марлена, личность, исчезла. Осталась только эта оболочка, это имя, которое я сама себе в отчаянии присвоила. Никто в этом мире не знал, кто я. Никто не знал, что я могу складывать трехзначные числа в уме, цитировать «Шерлока» и печатать со скоростью триста знаков в минуту. Никто не знал, как я боюсь иголок и обожаю запах шоколада. Никто не будет искать меня, если я умру. Никто не заплачет. Мои достижения, моя личность, моя душа — всё было стерто. Оно превратилось в ничто. В пыль. В прах, который сейчас забивался под мои ногти. Из глаз, сухих и воспаленных от стресса и обезвоживания, наконец хлынули слезы. Они были горячими, обжигающими на ледяной коже. Я не рыдала. Я просто сидела и плакала, тихо, беззвучно, пока слезы текли по грязным щекам, оставляя на них светлые, чистые дорожки. Я не заслужила этого. Я была обычной девушкой. Я мечтала, смотрела сериалы, писала глупые истории. Я не совершала преступлений. Я не была злой. Почему я? За что? «Я не заслужила этой судьбы», — прошептала я в пустоту. Фраза вышла тихой, тоненькой, детской, и это контрастировало с моим прежним, уверенным голосом, который мог спорить с профессорами и читать стихи друзьям. Он прозвучал так жалко и беспомощно, что осознание этой потери — потери даже собственного звучания — стало лишь горше. Когда слезы иссякли, осталась лишь знакомая, леденящая пустота. И практический вопрос: что делать? Сидеть здесь и ждать смерти? Смерть, судя по состоянию тела, была не за горами. Мысли, как разбежавшиеся тараканы, начали искать выход. Церковь. Приют. В фанфиках и исторических романах церковь всегда была местом, где могли подать милостыню, дать похлебку, иногда даже приютить. Но где ее искать? Я не знала этого города. Я не знала, в каком я году! Эта мысль снова ввергла меня в ступор. Какое сейчас столетие? Двадцатое? А может, и вовсе... Мысленно я пролистала вчерашние образы, запечатлевшиеся в памяти во время того жалкого бредения по мостовой. Машины — те самые, что с грохотом прокатились мимо, — были допотопными, угловатыми, но всё же машинами, а не каретами. Одежда — мрачная, практичная, но в целом узнаваемая из исторических фильмов. Что-то вроде той Нью-Йоркской эстетики из «Фантастических тварей», только без магии и всей этой киношной лощености. Повсюду угольная копоть, а не запах бензина. Никаких следов разрушений от бомбёжек, но и никаких признаков цифровых технологий. Я попыталась прислушаться к звукам, вдохнуть воздух, как будто это могло мне что-то сказать. Звуки были чужими. Гул моторов был другим — более низким, хриплым, с примесью шипения пара и лязга металла. Не было привычного гула современных двигателей. Воздух... он был густым. Не от смога, а от угольной пыли. Он пах гарью, углем, промышленными выбросами. Решив, что хуже уже не будет, я осторожно высунула голову из канавы и начала наблюдать. Просто сидеть и смотреть. Как антрополог на чужой, враждебной планете. Машины. Их было мало, и они были произведениями искусства в стиле «кошмар наяву». Угловатые, с высокими колесами, округлыми капотами и фарами, похожими на выпуклые глаза насекомых. Некоторые были открытыми, и я видела людей в странных кожаных шлемах и очках. Другие больше походили на кареты, но без лошадей. Они грохотали, лязгали и извергали из своих труб чёрный, едкий дым. Движения были хаотичными, правила, если они и были, мне казались непонятными. Люди. Их одежда была униформой серости и практичности. Мужчины в тех самых коротких пиджаках и зауженных брюках, в кепках с маленькими козырьками или котелкаx. Женщины в длинных, прямых пальто, с платочками на головах или в тех же нелепых шапочках-колпаках. Никаких ярких цветов. Никаких джинсов, кроссовок, спортивных костюмов. Все было темным, выцветшим, функциональным. Они шли быстро, ссутулившись, их лица были напряженными и усталыми. Ни у кого в руках не было ничего, кроме, возможно, потрепанной сумки или свертка. Никаких телефонов. Никаких наушников. Они не смотрели по сторонам, их взгляды были устремлены вперед или в землю. Они выглядели... подавленными. Как будто на всех давила одна огромная, невидимая гиря. Дома. Кирпичные, почерневшие от копоти, с высокими, узкими окнами. Многие были украшены лепниной, но она была покрыта толстым слоем грязи и копоти, теряя свои очертания. Повсюду висели вывески, но шрифты были старомодными, трудночитаемыми. Я смогла разобрать «Tobacco & Snuff», «Newsagent», «Public House». Паб. Я знала это слово. Да и соус Тобако вроде знаком.. Я пыталась уловить обрывки речи. «...bloody rain...», «...tuppence for the...», «...see the match on Sat'day?». Акцент был грубым, густым, многие слова проглатывались, сливались. Это был не тот чистый, академический английский, которому меня учили. Это был живой, уличный, полный сленга и непонятных мне сокращений язык. Я понимала, может быть, одно слово из трех. И вот, сидя в своем укрытии и наблюдая за этим чужим миром, я начала вспоминать. Фанфики. Те самые, из-за которых, как я в сердцах подумала, я здесь и оказалась. Я перечитала их сотни, про попаданцев в самые разные вселенные. Но мой внутренний хронометр, сбитый с толку, упрямо твердил одно: ни одна из моих любимых реальностей — ни марвеловский Нью-Йорк, ни лондонский Бейкер-стрит — не уходила корнями так глубоко в прошлое. Слишком старомодно, слишком... допотопно. И лишь одна история, одна вселенная охватывала такой гигантский пласт времени, начинаясь именно в этой, душной от угольной пыли и предвоенного напряжения, эпохе. Гарри Поттер. И тут меня осенило. Ясная, кристальная мысль, от которой сердце сначала ёкнуло со странной надеждой, а затем сжалось в ледяной комок, отчего стало еще горше. Если это и правда тот мир..., то я знаю его. Я знаю его будущее. Я знаю, что где-то здесь, за туманом, скрывается волшебный Лондон, Косой переулок, Хогвартс... Но это знание было похоже на карту сокровищ, нарисованную на паутине — зыбкой, ненадежной и бесполезной в моих нынешних обстоятельствах. Потому что во всех фанфиках, что я читала, все они появлялись в готовых точках входа. Их подбирали в приютах, они оказывались учениками Хогвартса, они были волшебниками, которые просто переместились во времени. Или же они попадали в эру Золотого Трио, где был Гарри, Гермиона и Рон, где была структура, знакомые ориентиры. Даже если они оказывались в прошлом Тома Реддла, у них почти всегда была магия. Или деньги. Или хоть какая-то зацепка, хоть какая-то ниточка, ведущая в волшебный мир. А я? Я была в теле уличной оборвышки. В мире, где, возможно, и не было никакой магии. В мире, который был настолько реальным, жестоким и антисанитарным, что сам по себе казался наказанием. У меня не было ничего. Ни галлеонов, ни знаний о будущем, которые можно было бы монетизировать, ни магической палочки, чтобы подогреть себе чашку чая. У меня не было даже пары целых башмаков. И всё же... слабый, назойливый огонёк теплился в глубине сознания. Если это ТОТ САМЫЙ мир... то где-то там есть магия. Значит, есть шанс. Пусть один из миллиона. Пусть призрачный. Но он есть. И это крошечное «может быть» было единственным, что отделяло меня от полного, беспросветного отчаяния. Меня снова прорвало. Слезы текли беззвучно, смешиваясь с грязью на лице, оставляя новые разводы. Я плакала от одиночества, от страха, от полной и абсолютной беспомощности. Я плакала по дому, по маме, по своему ноутбуку, по тёплому пледу. По тому, что я потеряла, и по тому, чего у меня никогда не было в этом новом, ужасном мире. Когда и эти слезы закончились, во рту остался лишь горько-соленый привкус. Сумерки сгущались, окрашивая желтый туман в сизые, свинцовые тона. Фонари зажигались один за другим, их тусклый свет не столько освещал, сколько подчеркивал мрак переулков. Холод снова стал главным ощущением. Дрожь вернулась, еще более сильная, неконтролируемая. Сидеть дальше в этой канаве значило подписать себе смертный приговор. Гипотермия не была абстрактным понятием из книг. Она была здесь, в моих костях. Я посмотрела на свои руки — грязные, с почерневшими ногтями, с засохшей кровью. На свое жалкое платье. На дырявую обувь. «Не подохни в первую ночь», — вспомнила я свой собственный, ироничный мысленный квест. Тогда это казалось черным юмором, отчаянной шуткой над адом, в который я попала. Теперь первая ночь осталась позади. Я её пережила. Выжила, зарывшись под вонючий брезент в каком-то переулке. Но цена оказалась высокой. Голод, холод и отчаяние за день вгрызлись в кости глубже, обнажив всю хрупкость моего положения. И теперь наступала вторая ночь. Не менее страшная, потому что сил оставалось ещё меньше, а тело слабело с каждым часом. Нужно было двигаться. Искать церковь. Или хотя бы более защищённое от ветра место. Или просто идти, чтобы не заснуть. Потому что сон на холодном камне, без крыши над головой, мог легко стать последним — уже не в переносном, а в самом прямом смысле. С нечеловеческим усилием я заставила себя подняться. Каждое движение отзывалось пронзительной болью — голова раскалывалась, все тело ныло, а голод сводил желудок мучительными спазмами. Едва выбравшись из канавы, я прислонилась к шершавой стене, пытаясь перевести дух. Сумерки сгущались, окрашивая город в тревожные, сизые тона. Оставив позади свое второе за день вонючее и отчаянное убежище, я побрела наугад. Впереди был только холодный, безразличный Лондон, и моя единственная, уныло повторяющаяся задача — снова продержаться до утра.