Язык цветов

Дверь кабинета закрылась за спиной почти невесомым щелчком. Пак Чимин стоял в приёмной, всё ещё прижимая к груди невидимый букет, которого там уже не было — пионы остались на столе директора и их кремовые лепестки чуть подрагивали от кондиционированного воздуха, словно дышали. А сам Чимин, кажется, забыл, как дышать. ..."Возьмите отгул на вторую половину дня. Вам нужно отдохнуть"... Голос Чонгука всё ещё звучал в ушах — низкий, с непривычной бархатистой ноткой, от которой по спине бежали мурашки. Чимин медленно опустился в своё кресло и уставился в монитор, который уже погас, перейдя в спящий режим. На чёрном экране он видел собственное отражение: растрёпанный, со слегка припухшими от бессонной ночи веками, с влажными после быстрой ходьбы глазами. ...«Вы выглядите уставшим»... Он и чувствовал себя уставшим, но ещё больше — сбитым с толку. За пять лет работы на Чон Чонгука он получал разные указания: «Перенесите встречу», «Подготовьте отчёт», «Найдите мне данные по акциям за третий квартал», «Отмените ужин с партнёрами — я не в настроении». Но никогда — никогда! — ему не говорили: «Вы уже завтракали?». И тем более не предлагали отгул из-за того, что он «выглядит уставшим». Чон Чонгук, генеральный директор с глазами, как полярная ночь и сердцем, как калькулятор, не интересовался чьим-то завтраком, и уж точно не замечал чужой усталости, кроме той, что угрожала дедлайнам. Что-то случилось. Что-то определённо случилось и цветы не могли этого объяснить. После обеда, Чимин вздохнул и начал спокойно собираться. Поправил стопку стикеров на краю стола — всегда идеально ровно. Убрал в ящик ежедневник. Отключил ноутбук. Каждое движение было привычным, но руки слегка дрожали. В его голове крутились слова, которые он слышал ещё до того, как влетел в кабинет. Он ведь опоздал. Он вбежал не просто так — он застал краешек разговора. Джинсо, этот вечно весёлый и чуть нахальный владелец ресторанов, что-то говорил Чонгуку, и они оба резко замолчали, когда Чимин вошёл. Он не придал этому значения в моменте — слишком был занят пионами и своей паникой. Но теперь, прокручивая сцену назад, он вспомнил: в воздухе висело напряжение. Глаза Джинсо блестели так, словно он заключил самую выгодную сделку в своей жизни. А Чонгук… Чонгук смотрел на Чимина иначе. Не как на функцию или на «секретаря», а как на… кого? — Львиный зев..., — прошептал Чимин, накидывая лёгкий пиджак. Львиный зев означает ложь или, по крайней мере, недоверие. — Нужно будет уточнить у господина Лима, — продолжил Чимин. Но он ещё не знал, к чему применить этот символ: к внезапной доброте директора, к его странному взгляду или к тому, что сам Чимин вдруг почувствовал, как сердце пропустило удар, когда Чонгук сказал: «Вы выглядите уставшим» — так, словно действительно видел его, живого, настоящего, а не просто тень за монитором. Он вышел из здания «Jeon Corp.» и мир вокруг показался слишком ярким, слишком громким. Обычно в это время Чимин сидел в приёмной, отвечал на звонки и фильтровал почту, а солнечный свет лишь дразнил его через тонированные окна. Теперь он стоял на тротуаре, совершенно свободный, с целой половиной дня в кармане и понятия не имел, что с ней делать. Сначала он просто пошёл. Ноги сами понесли его в сторону района Инсадон — туда, где среди современных кофеен и сувенирных лавок пряталась та самая крошечная цветочная лавка господина Лима. Старик был единственным человеком, с которым Чимин мог разговаривать, не подбирая слова, как сухие лепестки для гербария. Когда Чимин вошёл, звякнул медный колокольчик и густой запах влажной земли, срезанных стеблей, и старого дерева окутал его, словно объятие. — О, Чимин-а! — господин Лим поднял голову от композиции, которую собирал для какой-то свадьбы. Его морщинистые руки ловко перебирали лаванду и бессмертник. — Ты сегодня рано. Что-то случилось? Ты бледный, как лунник. — Директор дал мне отгул, — сказал Чимин и сам услышал, как нелепо это звучит. — Просто потому, что я выглядел уставшим... Господин Лим хмыкнул и снял очки. — Тот самый директор, который, по твоим словам, скорее засушит розу в отчёте, чем понюхает её? Ну-ну... Садись. Рассказывай. И Чимин сел на старый деревянный табурет, взял в руки веточку эвкалипта и начал говорить. Он рассказал про утро, про пробки, про пионы, про то, как Чонгук смотрел на него иначе. Про то, как в груди поселилось странное, тревожное чувство, похожее на предгрозовое томление в воздухе перед ливнем. — Он смотрел на тебя, как на цветок, который только что заметил в своём идеально подстриженном саду, — задумчиво произнёс господин Лим. — Такое бывает, но будь осторожен, Чимин-а. Цветы не умеют защищаться от тех, кто хочет их сорвать. Только колючки спасают розу, а у тебя нет колючек... — У меня есть львиный зев, — тихо ответил Чимин. — Он означает ложь. Мне кажется, в этом есть какая-то ложь. Старик покачал головой, но ничего не добавил. Вместо этого он протянул Чимину маленький горшочек с зелёным ростком — крошечный, но живой. — Это мята. Она простая, но сильная. Растёт даже там, где не ждут и пахнет честностью. Держи. Чимин взял горшочек, чувствуя, как шершавая терракота греет ладони. Он просидел в лавке ещё некоторое время, помогая господину Лиму перебирать луковицы тюльпанов и слушая рассказы про то, как в старые времена цветочники знали язык каждого бутона. А потом, когда солнце начало клониться к закату, он попрощался и поехал домой. Его квартира была маленькой, но уютной — студия с большим окном, выходящим на пожарную лестницу, которую он сам украсил ящиками с зеленью. Там росли базилик, розмарин и карликовые розы. Фикус по имени Толстяк встретил его молчаливым приветствием. Чимин скинул туфли, поставил мяту на подоконник, и, не переодеваясь, лёг на диван, глядя в потолок. Мысли возвращались к Чонгуку. Не к директору, а к человеку. К тому, как он, возможно, сидит сейчас в своём кабинете и хмурится над отчётами или как он, может быть, смотрит на пионы — те самые, что Чимин принёс утром. Знает ли он, что они означают? Интересуется ли? Чон Чонгук и цветы — две вещи из параллельных вселенных. Но сегодня вселенная треснула. Чимин закрыл глаза и вспомнил тот момент, когда директор поднял на него взгляд — не скользящий, не оценивающий, а настоящий, внимательный, задержавшийся на секунду дольше, чем требовалось. В груди что-то ёкнуло, как стебелёк, пробивающийся сквозь асфальт. «Что за цветок означает "опасность"?» — подумал Чимин, прежде чем провалиться в дрёму. Но уже засыпая, он знал: завтра снова поставит букет на стол директора. Где-то через город, в стерильной квартире на сороковом этаже, Чон Чонгук в эту самую минуту открывал на телефоне статью: «Значение цветов в корейской традиции: полный гид». Хмурился, натыкаясь на слово «пион». Пион — богатство, почёт… и ещё что-то про страсть, о которой он предпочёл не читать. Он закрыл вкладку, но через минуту открыл снова. Квартира давила тишиной. Обычно она его устраивала — идеальный порядок, ни единой лишней детали, выключенный свет, только холодное сияние Сеула за панорамным окном. Он вдруг поймал себя на том, что вспоминает, как Чимин поправлял пионы — тонкими пальцами с какой-то трепетной аккуратностью, словно прикасался не к бутонам, а к чему-то хрупкому и живому. Этот жест застрял в голове, как заноза. Чонгук поморщился. — Два месяца, — прошептал он в стекло и его отражение ответило ему холодной усмешкой. — Просто два месяца. Ничего сложного. Но пальцы сами снова потянулись к телефону и на этот раз он открыл поиск не ради пионов, а ради другого вопроса. «Что означает мята?» Ему почему-то казалось, что Чимин пахнет именно ей — чем-то свежим, простым и живым. Экран высветил ответ: «Мята — тёплые чувства, верность, честность». Чонгук фыркнул. Честность в его мире честность была разменной монетой, не более, но отчего-то он подумал: Чимин, наверное, пахнет честностью. Он мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Завтра нужно сделать следующий шаг. Например, спросить, как он провёл свой отгул... Да. Именно так. Маленький, ничего не значащий вопрос. Не более. Засыпая той ночью, Чонгук впервые за долгое время не думал о квартальных отчётах.