Переулок

Жара стояла над Казанью летом 1995-го. Город, привыкший к своему ритму, был парализован ужасом одна за другой были жестоко убиты две девушки. Местные следователи, понимая масштаб и сложность дела, запросили помощь из центра. Из Москвы срочно вылетел следователь по особо важным делам, чье имя уже тогда гремело по всему Союзу, Евгений Боков. К тому моменту он был легендой следственного отдела. Именно его группа в конце 80-х раскрыла серию чудовищных преступлений против детей в Читинской области, что потрясло всю страну. Его знали как человека с железными нервами, феноменальной интуицией и неукротимой хваткой. Он приехал не один, с ним была команда, натренированная на самых мрачных делах. Работа закипела мгновенно. Боков погрузился в материалы, изучал места преступлений, строил психологический портрет. Давление было колоссальным, от руководства, от охваченного паникой города. В его кабинете не смолкал телефон, пепельница была завалена окурками, а на стене висели карты и схемы, которые он пронзал своим пристальным взглядом. Он говорил мало, слушал много. Его методы были жесткими, прямолинейными, а иногда и вызывающе грубыми с подозреваемыми, но они приносили результат. В кратчайшие сроки, перебрав множество версий и зацепок, группа Бокова вышла на след. Убийца был найден. Чаща леса недалеко от городской черты. Воздух все тот же, густой, но здесь пахнет хвоей, сырой землей и чем-то сладковато-тяжелым уже не от жары. Этим запахом все здесь дышали и старались не думать о его источнике. В центре поляны, среди грязи, растоптанной сапогами, стоял Кащей. Никита. Прозвище прилипло к нему еще в школе из за фамилии и худобы, странную, отрешенную манеру говорить и эти блуждания по окраинам. Парня держали под руки двое опера, не столько потому что он пытался вырваться, сколько чтобы он не сбежал в свою тихую, непонятную им реальность. Его взгляд скользил по верхушкам деревьев, по лицам людей, ни на чем не задерживаясь. Не диагноз тогда, а просто клеймо «тормоз» или «ненормальный» Боков подошел медленно, не спуская с него глаз. Он уже знал сводку: Кащеев Никита. Его видели неподалеку от всех мест. Теперь вот, здесь. Идеальный кандидат в козлы отпущения для ментов, которые рвутся показать результат. Легкая добыча. — Ну шо, Кащеев, — голос Бокова прозвучал хрипло и устало. Он не кричал. Его тишина была страшнее любого крика. — Объясни мне, как так выходит? Два трупа. И везде, ты. Словно тень какая-то ебучая. Никита попытался встретить его взгляд, но не смог, уткнулся в пуговицу на своей олимпийке — Я не знаю... Я просто проходил мимо. Я тут гуляю. Всегда гуляю. — Проходил мимо, — Боков повторил без интонации. Он сделал шаг ближе, опера напряглись. — Люблю я таких, блядь, «проходивших мимо». Всякая мразота всегда «мимо проходила». Ты меняешь маршруты, Кащей? Или у тебя по всем нашим мертвым точкам экскурсионный маршрут? В голосе Бокова прозвучала не злоба, а какое-то бесконечное, запредельное раздражение. Раздражение на этот цирк, на этих кукол, которые держат парня, на собственную усталость, которая мешала думать. — Я просто люблю лес, — выдавил Никита, и голос его дрогнул. Не от страха перед обвинением, а от перенапряжения, от этого шума чужих мыслей и взглядов, которые обрушились на него. — Здесь тихо. Здесь... порядок. Деревья стоят как надо. А в городе... все кричат. Боков закурил, не отрывая от него глаз. Дым стелился в неподвижном воздухе. Он видел дрожащие пальцы, не способные сжать кулак. Взгляд, который ищет не лазейку в рассказе, а просто точку, за которую можно зацепиться, чтобы не упасть. Видел абсолютную, кристаллическую неспособность к тому насилию, что оставили на телах девушек.Здесь же стояла просто... иная сборка человека. Хрупкая и не от мира сего. Мысль о том, что местные ушлепки уже, наверное, мысленно поставили на этом деле жирный крест, «списали на уродца», вызывала в нем тошнотворную ярость. Они бы его сломали за два часа в допросной. Он бы во всем признался, лишь бы это прекратилось. А потом в статистике появилась бы еще одна красивая галочка: «Маньяк-аутист задержан». И все бы захлопали. — Отпустите его, — резко выдохнул Боков, обращаясь к операм. Те переглянулись. — Товарищ следователь, но он же последний, кто… — Я сказал — отпустите его нахуй! — голос Бокова взорвался, сорвался в хрип. — Видите, блядь, что ли? Человек болен! Он тут ни при чем! Он просто... ходит. Ищет тишины. А вы на него вешаете, как на последнего урода! Опера, опешив, разжали руки. Никита пошатнулся, не понимая, свободен ли он. Он посмотрел на Бокова тем самым, неуловимым взглядом. — Слушай сюда, Кащей, — голос Бокова становится тише, почти дружелюбным, но в нём всё равно сквозит железо. — Иди гуляй, я тебя отпускаю. Но если я ещё раз тебя увижу на месте убийства, я лично сделаю так, что ты будешь жить в камере с маньяками, и они тебя будут учить считать не деревья, а свои сломанные рёбра. Ты понял, Кащеев? Никита кивает. Торопливо, мелко, часто. Глаза у него бегают, от лица Бокова к его пистолету, от пистолета к дереву, от дерева к небу. — Я... понял... я не... я не буду... я домой... я уйду... — Иди, — Боков кивает в сторону выхода из леса. — Пока я добрый. Никита разворачивается и идёт. Через пять метров он оглядывается, резко, будто ударили и снова ускоряется. Исчезает между деревьев. Боков смотрит ему вслед. Закуривает. Сигарета дрожит в пальцах. Он смотрит на эту дрожь, потом на своих оперативников, которые ждут его команды. Его лицо было каменным. — Ну шо, гении? Ваш главный подозреваемый сбежал в сказку. Теперь давайте, блядь, работать как следует, а не как у нас в совке привыкли, на самого слабого вешать. И он уходит в сторону штаба. А внутри у него как будто кто-то разворошил старые раны. Потому что он помнит: в Москве, в девяносто первом, был такой же мальчик. Аутист. Его убили соседи, подумав, что он маньяк. Боков тогда нашёл настоящего убийцу через месяц. Но того мальчика уже не вернуть. «Хуёво», — думает Боков. — «Всё это, блядь, хуёво» *** Казенная гостиница «Волга» была в двух кварталах. Боков шел, глухо матерился на сутки,на всю эту пиздецовую командировку. Переулок был короткий, темный, между блочными пятиэтажками. Фонарь давно разбили. Он устал за день так, что, казалось, кости плавились. Задержали тех двоих, тех самых, которые рвали девчонок. Отрицали свою причастность, но алиби у них не было. Их увезли в изолятор. Уже можно было выдохнуть. Но Боков не выдыхал. Он шёл по пустынной улице, сунув руки в карманы брюк, и думал о том, что пару дней надо лететь в Москву, где его ждёт новый пиздец. Он свернул в переулок. Это был короткий путь к гостинице, Боков не услышал шагов. Он вообще ничего не услышал. Только почувствовал, как что-то железной хваткой схватило его за плечо и рвануло назад. Он попытался вывернуться, но пальцы, которые сжали его предплечье, оказались как тиски. Тонкие, длинные, но невероятно сильные пальцы. Боков открыл рот, чтобы заорать, и тут же ладонь залепила ему рот так плотно, что только мычание вырвалось наружу. — Молчи, — раздался голос. Томный. Тягучий, что по спине побежали мурашки Его потащили в глубь дворов. Он пытался упираться ногами, цеплялся за стены, но сила была запредельной. Тот, кто его тащил, был худым, Боков чувствовал спиной острые кости через чью-то тонкую футболку. — Сука... — прохрипел Боков под ладонью. — Ты кто, блядь? Отпусти, мразь, я мент... — Я знаю, кто ты, — ответил томный голос. — Ты Боков. Лучший следователь во всём СНГ. Тот, кто ловит таких, как... как другие. — проговорил прямо в ухо, — Я за тобой следил. Ты не такой, как они. Ты... особенный. Бокова прижали к стене. Спиной к кирпичной кладке, выщербленной, холодной. Руки прижаты по бокам. И тут он увидел на лице ростую чёрную маску, прорези для глаз, в темноте почти невидимую. Но парень, смотрел на него в упор. С чем-то голодным, животным взглядом, от чего у Жени пересохло во рту. — Слышь, ты... — Боков дёрнулся, попытался ударить коленом. Но тот, кто его держал, молниеносным движением прижал бедро к его паху, блокируя любую попытку. — Ты охренел, парень? Я тебя посажу на хер, если ты... — Не посадишь, — перебил голос. — Не сейчас, и не меня. Я не из тех, кого сажают. Боков смотрел в его глаза через прорези маски. В темноте переулка он не мог разглядеть черты лица, только глаза. Руки, которые держали Бокова за запястья, вдруг ослабили хватку. Боков попытался дёрнуться, и тут же почувствовал, как пальцы снова сжались, но уже не на руках. На поясе. Он опустился на колени. Боков не мог этого видеть, он видел только маску и эти глаза снизу вверх. Худые плечи. Длинные руки, которые теперь расстёгивали ширинку. Ловко, будто делали это сотни раз. Пальцы холодные, несмотря на жару коснулись горячей кожи. Боков вздрогнул всем телом. Выругался матом длинно, грязно, бессмысленно. И тут Боков чувствует язык. Сначала просто прикосновение, робкое, влажное, тёплое, чертит линию от основания члена до самой головки. Бокова пробивает дрожь, которую он не может контролировать. — Отъебись, — хрипит Боков, и его голос ломается с угрозы на какую-то хрипотцу. — Слышишь? Отъебись, я сказал! Парень не слушает. Его язык делает следующий круг теперь шире, увереннее, очерчивает венку, потом головку, потом спускается вниз по стволу, задерживается на пару секунд у основания, где уже чувствуется пульс. Боков сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Он пытается думать о чём угодно: о трупе Лены в котловане, о раскладе по делу, о том, как завтра нужно брать тех двоих ублюдков. Но мозг, сука, отказывается подчиняться. — Стой смирно, — командует парень. Он чувствует, что делает с Боковым. Чувствует, как член под его языком твердеет, как непослушно наливается кровью, — А то сделаю больно. Боков хочет ответить какой-нибудь остротой, матом, угрозой, но из горла вырывается только сдавленный звук, не то рык, не то стон. Его выдаёт собственное тело. Три года без бабы, три года без нормального секса, только работа, трупы, допросы. И вот теперь этот стоит на коленях и делает с ним то, что никто не делал давно. Абсолютно пиздец. Парень убирает язык и вдруг без предупреждения, без ласки берёт член в рот целиком. Боков выгибается дугой, затылок с силой бьётся о стену, и он не может сдержать стон. Громкий, грязный, полузадушенный. Он ругается матом вперемешку с этим стоном, сам себя не слыша: — Ах ты, су... ааа... ёбаный в рот, тварь... убью... ааах... нахуй... нахуй, блядь! Горячий, влажный рот сжимает его член, язык снизу широкий, умелый, давит на уздечку, очерчивает каждую жилку. Он двигается ритмично, сначала медленно, потом быстрее, вбирая и отпуская, вбирая и отпуская. При этом его глаза сквозь прорези маски смотрят прямо на Бокова. Женя пытается не смотреть. Отводит взгляд в сторону, в чёрный провал арки, на ржавую трубу, на лужу, где валяется его дипломат. Но ничего не помогает. Ощущения сильнее. Гораздо сильнее, блядь. Парень берёт глубже. Бокова накрывает волна такой интенсивности, что у него подкашиваются колени. Он едва стоит, прижатый к стене, ноги дрожат, пальцы скребут штукатурку, оставляя белые полосы. — Я сейчас... я тебя... — Боков не может закончить фразу. Язык заплетается. Он то ли угрожает, то ли умоляет. Он сам не понимает. Женя чувствует, как напряжение собирается где-то внизу живота плотный, горячий ком, который вот-вот лопнет. Он пытается отстраниться мелко, судорожно. Но парень держит его за бёдра сильно, не отпускает. Пальцы впиваются в кожу так, что наверняка останутся синяки. И тут Боков сдаётся. Не сознательно. Нет. Его тело решает за него. Он перестаёт бороться, откидывает голову назад, смотрит в чёрное небо, где нет ни одной звезды, и просто... принимает это. А потом его рука непослушная, тяжелая опускается на голову парня. Пальцы сжимаются. Боков управляет. И это странным образом возвращает ему контроль. — Ещё, — хрипит Боков, не веря сам себе, что произносит это слово. — Не останавливайся, сука. Парень издаёт приглушённый, довольный звук не то мычание, не то смех. Его рот ускоряется. Язык работает активнее, Боков стонет в голос уже не сдерживаясь, не стесняясь. В переулке, где могут проснуться жильцы, где может пройти патруль, он стоит и стонет, как баба. Пальцы его левой руки вцеплены в его голову, правая всё ещё пытается найти опору на стене, но ногти только скребут кирпич, не находя зацепки. Всё происходит слишком быстро. Слишком интенсивно. Боков не думает не о работе, не о трупах, не о том, кто этот человек под маской. Он просто чувствует, как волна поднимается, закручивается, становится невыносимой. Сжимает зубы до скрежета, сквозь них вырывается последнее, самое грязное ругательство. И протяжным стоном кончает. Он не отстраняется. Берёт всё, до последней капли. Парень не торопился. Вот это, блядь, самое хуёвое, он не дёргался, не спешил свалить, как обычный уличный насильник, которого вдруг пробило на совесть. Нет. Он сделал всё плавно, с какой-то, сука, поганой, барской неспешностью. Он медленно выпрямился. Боков почувствовал, как пальцы, которые до этого сжимали его бёдра, ослабли, потом совсем убрались. Член, ещё мокрый, неприлично блестящий в тусклом свете из остался торчать из расстёгнутых штанов, но Боков сейчас не мог даже пошевелиться, чтобы прикрыться. Парень встал во весь рост. Он поднёс руки к лицу и аккуратно, с какой-то жуткой нежностью, натянул край маски обратно на подбородок. Ткань легла на место снова этот безликий, безымянный ублюдок, у которого видно только глаза. Глаза, блядь. В них сейчас не было ни страха, ни торжества. Он наклонился к уху Бокова. Боков почувствовал его дыхание, горячее, влажное — Женя, — прошептал он прямо в ухо. Голос у него был хрипловатый, томный, как после долгого секса. — Я надеюсь... тебе понравилось. Потому что мне пиздец как понравилось И продолжил, почти не разжимая рта, так что слова застревали в коже Бокова: — Ты искал убийцу девочек. Нашёл? А нашёл ли ты... то, что искал? Или я дал тебе то, о чём ты даже не смел думать? И тут он отстранился. Резко. Отступил на шаг. И взгляд его из ласкового, почти любовного стал пустым, отстранённым, каким был в лесу. И он быстрым шагом, нырнул в арку и исчез через секунду, растворился в ночной Казани. И только тогда, когда шаги затихли где-то за вторым поворотом, до Бокова, наконец, дошло. Он стоял у стены. Штаны на лодыжках, трусы там же. В паху липко, холодно, грязно. Сердце колотилось так, что Боков слышал пульс в ушах. Во рту пересохло. Медленно, поправил штаны. Потом застегнул ремень, пригладил рубаху, поднял с земли дипломат И замер. «Что, блядь, сейчас произошло?» — мысль пришла не сразу, но пришла мощным, тупым ударом в затылок. Он Боков, ебаный следователь, гроза маньяков, гордость СНГ только что дал отсасывать себе в переулке какому-то уёбку в маске. Да не просто дал, он стонал, блядь, он хватался за голову этого парня, он кончил ему в рот и не смог даже пнуть его после этого, потому что ноги отказывались работать. И кто это был? Он не знал. Не видел лица. Ни хера, сука. Глаза темные, знакомые. Голос тихий, хриплый, пугающе спокойный. Но маску он не снял. Не до конца. Боков не понял, кто это. Он даже не был уверен, что это мужчина, хотя внизу, там, где голова парня была на уровне его паха, вопросов не возникало. Боков взял пачку сигарет и затянулся так глубоко, что закашлялся. Сплюнул мокроту на асфальт, выругался грязно, сквозь кашель. «Понравилось, блядь. Ты мужик, следователь, тебе понравилось, когда какой-то тощий псих в маске прижал тебя к стене и...» Он не закончил мысль. Не смог. Потому что если додумать, то придётся признать, что он хочет этого ещё. Что между лопаток до сих пор бегают мурашки от воспоминания, как горячий влажный рот обхватил его член. Что он уже скучает по этому чувству, абсолютной, унизительной, сладкой власти другого над собой. — Ты больной, Боков, — сказал он себе вслух. — Ты просто, нахуй, больной. Тебе лечиться надо. Или выпить. И выпить, блядь, побольше. Он докурил сигарету, затушил бычок о кирпичную стену и положил окурок в карман привычка с первого курса школы милиции, не оставлять следов. Потом поправил штаны, подхватил дипломат и рюкзак, и пошёл в гостиницу. Боков шёл по ночной Казани, и каждый его шаг был как удар молотом по больной пятке. Он завернул за угол, прошёл мимо круглосуточного ларька, где какая-то пьяная рожа пыталась купить пиво после одиннадцати. Продавщица орала на неё матом. Потому что в голове у него сейчас была каша. Первая мысль, которая билась в черепушку, как муха в банке: «Кто это был?» Женя перебирал варианты. Он известная личность, блядь, во всём СНГ. От Владивостока до Риги, от Алма-Аты до Минска, везде знали его. Его портреты висели в кабинетах начальников уголовного розыска. О нём писали газеты «Человек, который поймал тридцать семь серийников». Он был грозой преступного мира, его боялись авторитеты, его ненавидели маньяки. И этот кто-то, решил, что может вот так просто подкрасться к нему в переулке, заломать руки и... Боков сплюнул на асфальт. Губы пересохли, во рту был привкус табака. Варианты разные. У Бокова было дохуя врагов. Посаженные авторитеты, у которых остались воры на воле. Родственники маньяков, которые поклялись отомстить. Врагов море, блядь, океан. Но... зачем? Зачем врагу делать это? Не убивать, не пытать, не требовать выкуп. А припереть к стенке, отсосать и смыться? Какой в этом, сука, смысл? Либо это были свои. Конкуренты из других управлений, которые хотели его дискредитировать. У них был доступ к информации, они знали его маршруты, знали, что он пойдёт в отель через этот переулок. Свои могли нанять какого-нибудь психованного акробата, чтобы тот... что? Отсосал ему и слил? Сняли бы на камеру, вот был бы компромат: «Следователь Боков получает минет в переулке от неизвестного лица». И что дальше? Уволят? Засмеют? Может быть. Но кому это выгодно? Кто, блядь, так сильно хочет его сожрать? А потом пришла мысль. Самая пиздецовая. Та, от которой Бокову захотелось залезть в канализационный люк и не вылезать оттуда до конца своих дней. Ему понравилось. Он попытался отогнать это осознание, тот момент, когда горячий, влажный рот обхватил его член не сразу, а сначала очертил языком головку, медленно, томительно, как будто пробуя на вкус. Боков тогда замер, не дыша, потому что это было слишком хорошо. Слишком, блядь, правильно. Язык этого парня мягкий, умелый, настойчивый, выводил круги, спирали, проходил по всей длине, задерживался на самом чувствительном месте под головкой, давил, ласкал, доводил до бешенства. Боков шёл по улице, а его член, сука, снова начал наливаться кровью. Прямо сейчас, в штанах, на ходу. Он сжал зубы, выругался матом, громко, на всю улицу. «Ты что, больной?! — заорал он сам на себя мысленно. — Ты сейчас возбудился от воспоминания о том, как тебя отымел в рот какой-то ебанутый псих?! Ты майор или, блядь, последняя шлюха?!» Но тело не слушалось. Потому что тело помнило больше, чем мозг. Оно помнило, как тот парень двигался ритмично, глубоко, без единого намёка на отвращение. Как он ускорялся, когда чувствовал, что Боков близко. Как он смотрел в глаза, сквозь прорези маски, и в этом взгляде было что-то хищное, собственническое. Как он взял всё, до последней капли, и проглотил, не поморщившись. И Бокову, блядь, это нравилось. Не просто нравилось, он хотел этого ещё. Прямо сейчас. Он хотел, чтобы этот парень снова оказался перед ним на коленях. Хотел запустить пальцы в его волосы, хотел почувствовать, как тот берёт глубже, сильнее, грубее. Хотел кончить ему в рот и услышать это мычание. Он подошёл к гостинице. Посмотрел на освещённые окна, на дежурную, которая курила в дверях. Та глянула на него с подозрением. Дежурная хотела что-то сказать, но передумала. Боков поднялся в номер, не включяя свет, скинул штаны, и лёг на кровать. Мысли всё ещё крутились. Кто? Зачем? И, блядь, почему он хочет повторения? Почему сейчас, лёжа в грязной гостинице, он чувствует не злость на насильника, а тупое, животное желание снова оказаться в том переулке, прижатым к стене, с этим ртом на своём члене? Он пошел в ванную, включил ледяную воду и начал мыть лицо, шею, те места, к которым прикасались. Тёр кожу до красноты, до боли, пытаясь содрать с себя не грязь, а это воспоминание. Но оно было не снаружи, оно въелось внутрь. Он посмотрел в зеркало в темноте. В отражении был не Боков, легенда сыска. Был измотанный, опустошённый мужик, которого только что разобрали по винтикам и собрали обратно, оставив внутри чужую деталь. И эта деталь, осознание, что ему, хоть на миг, но понравилось, грозила разорвать его изнутри. *** Третье утро в Казани. Боков только начал отходить от того пиздеца в переулке, и он почти убедил себя, что это был просто странный сон, вызванный переутомлением и жарой. Почти, блядь. Потому что каждую ночь он просыпался в холодном поту с одним и тем же воспоминанием: горячий рот, темные глаза сквозь прорези маски, язык, вылизывающий его член до основания. И каждый раз он зажимал подушкой лицо и матерился в темноту, пока не засыпал снова. Но в шесть утра зазвонил телефон в номере, резко, требовательно, как похмельная головная боль. Боков снял трубку, даже не успев продрать глаза. — Боков слушает, — голос хриплый, как наждак. — Евгений, — голос Валеры был серьезен, — Ещё труп. Девушка. Лет двадцати. В парке Горького. И... Кащеев там, тот аутист Боков сел на кровати. Сердце ёбнуло раз, второй, третий. Не от трупа, от имени. — Кто там, блядь? — Кащееев Никита. Сидит на лавочке в двадцати метрах от тела. Местные его уже скрутили. Ждёт вас. Боков зажмурился. Потёр лицо ладонями, на языке вертелось матерное. Он хотел сказать «отпустите его нахуй, он там гуляет просто», но вместо этого услышал свой голос, сказавший жёстко, металлически: — Везите его в отделение. Я подъеду через час. И шоб без самодеятельности, Валер. Никто его пальцем не трогал, понял? Живым и с глазами чтобы доставили. Он бросил трубку. Встал, пошёл в душ. Вода была ледяная, горячую в этой гостинице выключали на ночь, и утром она ещё не прогрелась. Боков стоял под холодными струями, смотрел в кафельную плитку и пытался собрать мысли в кучу. Двадцатилетняя девушка. Взрослая. Не похоже на почерк тех двоих, тех ублюдков, которых они вычислили по окуркам и машине. Другой стиль. Может, подражатель? Может, тот, кто хотел сбить следствие? Или... или Кащеев, которого они опустили, может блядь он творить эту хуйню.. Мыслей было дохуя. Он выключил воду, вытерся насухо, оделся. В зеркале на него смотрел человек, которого он не узнавал: глаза красные, под глазами синяки, в уголках губ, какая-то новая, жёсткая складка. Боков усмехнулся своей роже, сплюнул в раковину и вышел. Через час он уже был в отделени. В кабинете для допросов голые стены, стол, три стула, лампа на прищепке, которая мигает каждые пять секунд. Никита сидел на стуле посередине. Руки на коленях, голова опущена, плечи сведены вперёд. Он смотрел в пол, на свои кеды. За эти дни он не изменился: такой же тощий, такой же бледный, с этим вечным движением пальцев, сейчас он перебирал край своей куртки, вытягивая нитки. Рядом стоял Валера, пыхтел, как паровоз. — Сидит, — прошипел следователь. — На лавочке сидел, рядом труп, а он сидел. Мы его взяли ни слова, ни крика. Просто смотрит в лес. Спросили ,говорит: «Я гуляю». Ты представляешь, Боков? Гуляет он, блядь! Вокруг трупов! Боков подался вперёд. Лампа на столе мигнула раз, другой, и погасла на три секунды. Потом зажглась снова, выхватив из полумрака лица, Бокова, жёсткое, с квадратной челюстью, и Никиты, бледное, с острыми скулами и припухшими губами. — Никита, — Боков начал спокойно, почти ласково. Но тот, кто знал Бокова, услышал бы в этом спокойствии сталь, свернувшуюся в тугую пружину. — Ты, блядь, опять. Объясни мне, сука такая, какого хера ты делал на месте убийства двадцатилетней девушки? Никита поднял голову. Медленно, он посмотрел на Бокова, не прямо в глаза, а чуть мимо, в район левого уха. — Я гулял, — сказал он. Голос тихий, безжизненный, — Я всегда гуляю. Я знаю там каждую тропинку, каждую скамейку. Ту, где нашли... я на ней сидел два часа назад. Никого не было. Потом пришла она. Я ушёл. — И ты, конечно, не видел, кто её убил? — Боков усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только жёлчь. — Ты, блядь, везде ходишь, где потом находят трупы. Ты что, маньякам картой служишь? Или просто, сука, так везёт? Кащей молчал несколько секунд. Пальцы Потом он ответил, ровно, как робот, заученную фразу: — Я не убиваю. Я не делаю больно. Я просто... хожу. Мне нравится смотреть на деревья. На траву. На небо. Люди, они громкие. У них много лишних движений. Я их не понимаю. Лес понимаю. — А мёртвых девушек ты понимаешь? — Боков повысил голос на полтона. — Я не понимаю смерть, — тихо сказал Никита. — Я понимаю тишину после неё. Когда все уходят. Когда никто не кричит, не плачет, не спрашивает. Только ветер и листья. Тогда можно сидеть и дышать. И никто тебя не трогает. Боков сжал пальцы на столе так, что побелели костяшки. Он хотел продолжить допрос о деле, об алиби, о том, видел ли парень подозрительных. Но в голову вдруг ударило другое. Не связано с убийством. Не связано с двадцатилетней девушкой. Связано с тем, от чего у Бокова до сих пор ныло в паху и звенело в затылке. Он вспомнил эти руки. Длинные, цепкие, с тонкими пальцами, которые держали его за бёдра. Он вспомнил этот рот, который вылизывал его член три дня назад. Он вспомнил, как голова склонилась к его животу. Рука Бокова непроизвольно дёрнулась. Он подавил движение, спрятал руки под стол. Взгляд его стал другим тяжёлым, немигающим, оценивающим. Он смотрел на Никиту не как следователь на подозреваемого. Он смотрел на него как мужик, который помнит, как другой брал его в рот, и хочет понять, был ли это тот же самый человек. «Он врёт, — понял Боков. — Он, блядь, врёт. И врёт плохо. Но либо он настолько аутист, что даже врать не умеет нормально, либо... либо это был не он» Он смотрел на Никиту, оценивающе. Так, что любой нормальный человек под таким взглядом начал бы потеть, оправдываться, врать или, на худой конец, бить себя в грудь. Но Никита просто сидел. Смотрел в стол, не поднимал глаз. — Значит так, Никита Кащеев, — начал Боков. — Ещё одна девушка. В лесу, время смерти, примерно от полуночи до двух ночи. Свидетели говорят, что видели тебя там в час ночи. Ты стоял в кустах. Смотрел. Чего ты там высматривал, а? Никита молчал несколько секунд. Потом поднял голову медленно, как будто это движение требовало от него нечеловеческих усилий. — Я гулял, — сказал он тихо. — Я всегда гуляю. Я не знал, что там... что там девочка. Я просто шёл. У меня нет часов. Я не смотрю на время. Боков встал и прошёлся по комнате, два шага туда, два обратно. Щёлкнул зажигалкой, хотя сигарету не достал. Просто нервничал. И это бесило его что он, Боков, нервничает перед каким-то аутичным парнем. Он остановился напротив Никиты, навис над ним. Спросил, тихо, вкрадчиво, почти ласково, но так, что у Валеры в углу, наверное, яйца сжались от этого тона: — Никита. Скажи мне вот что. Три дня назад... ты был дома? Никита поднял на него глаза. На несколько секунд их взгляды встретились. Боков искал в этих глазах что угодно намёк, трещину, искру. Что-то, что подтвердило бы его догадку, или же опровергло. Он не знал, чего хочет больше. Никита моргнул. — Я был дома, — сказал он ровным, безжизненным голосом. — Все дни. Я был дома. Мама даёт мне лекарства. Я сплю. Я не выхожу ночью. Я боюсь темноты. Боков впился в него взглядом. Следил за зрачками. За движением губ. За пальцами, которые перестали теребить олимпийку Врёт? Не врёт? Он не мог понять. И это бесило его больше всего. Потому что Боков всегда понимал, врёт человек или нет. Всегда. Это был его дар, чуять ложь за версту. Но сейчас перед ним сидел не человек. Перед ним сидел ребус, зашифрованный в человеческой оболочке. И Боков не мог его разгадать. Он выпрямился. Сделал шаг назад. Посмотрел на напарника, тот сидел, и ждал команды. — Валера, — сказал Боков, называя полковника нарочито по-простому. — Выйди. Мужчина уставился на него, как баран на новые ворота. — Чего? — переспросил он. — Евгений, вы серьёзно? Оставить вас с этим... с ним? Он же ненормальный. Он может... — Выйди, я сказал, — Боков не повысил голос. Он даже не пошевелился. Но в его тоне было столько стали, что Валера инстинктивно сделал шаг к двери. — Зачем? — спросил он уже с порога. Голос у него дрожал, то ли от страха, то ли от непонимания. — Так надо, — ответил Боков коротко. — Не твоё, блядь, дело. Выйди и дверь закрой. Валера хотел возразить, но передумал. Потому что Боков в этот момент выглядел так, что спорить с ним было себе дороже. — Понял, — буркнул он и вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Боков резко выдохнул. Принял решение. Оно было нелогичным, неслужебным, неправильным с любой точки зрения, служебной, этической, уголовно-процессуальной. Но Бокову было насрать. Ему нужны были ответы, а получить их в присутствии Валеры он не мог Женя медленно, с расстановкой, обошёл стол. Он встал за спиной Никиты. Чувствуя тепло его худого тела, слышал его дыхание ровное, слишком ровное для человека, которого сейчас пиздят за причастность к убийству. У нормального подозреваемого сердце выпрыгивало бы. А у этого, ни хера. Только глаза изменились. — Обернись, — сказал Боков, и голос его прозвучал глухо. — Повернись ко мне, Кащей. Никита не торопился. Медленно, плавно, он повернулся на стуле. Теперь они смотрели друг на друга. Женя свисая над Никитой, и смотрел на него сверху вниз. В полумраке комнаты, когда единственным источником света был тусклый уличный фонарь за окном, лицо парня казалось вырезанным из старой кости, острые скулы, тонкие губы, глубокие тени под глазами. И эти глаза. Блядские глаза, которые смотрели сейчас прямо в душу Бокову. Женя медленно поднял правую руку. Никита не дёрнулся. Не зажмурился. Не попытался уклониться, хотя с его реакцией, которую Боков прочувствовал на собственной шкуре в переулке, он мог бы. Просто сидел и смотрел, как пальцы майора приближаются к его лицу. Боков взял его за подбородок. Жёстко. Он сжал худую челюсть, заставив Никиту поднять голову выше. Никита не сопротивлялся. Его голова послушно задралась вверх, открывая шею, тонкую, с выступающим кадыком, бледную в свете фонаря. Он не смотрел в сторону, не отводил взгляд. Смотрел прямо на Бокова. — Слушай сюда, Кащей, — сказал Боков, и его голос был тихим, — Ты сейчас мне будешь пиздеть или не будешь, мне уже насрать. Я не следователь в эту минуту. Я мужик, который устал от твоих ёбаных фокусов. Он сжал пальцы чуть сильнее. Челюсть Никиты хрустнула. Парень даже не поморщился. Только зрачки расширились — Три дня назад, — продолжил Боков, наклоняясь так, что их лица разделяли считанные сантиметры. Он чувствовал дыхание Никиты, влажное, с мятным привкусом, как будто тот жевал жвачку перед допросом. — В переулке. Это был ты. Ты, сука, и я это знаю. Не доказал, не могу предъявить, но знаю, блядь, нутром. И ты знаешь, что я знаю. Так что давай без этого «я был дома, мама давала лекарства». Нахуй. Серьёзно. Нахуй эту клоунаду. Никита молчал. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Язык мелькнул между зубами, облизал нижнюю губу, жест быстрый, почти незаметный. Но Боков заметил, резко отпустил его подбородок. Не отходя, стался в той же позе — А теперь слушай меня, Кащей, и запоминай, — сказал Боков, и его голос упал до шёпота. — Сегодня ночью ты придёшь ко мне. В отель «Волга». Третий этаж, номер триста двенадцать. Я буду ждать. Никита моргнул. Один раз. Медленно. — Ты понял? — Боков наклонился ещё ближе. Теперь его губы почти касались уха Никиты. Он говорил так тихо, что даже если бы под дверью стоял Валера с прибором прослушки, он бы нихера не разобрал. — Придёшь. Без маски. Откроешь дверь и зайдёшь. И мы поговорим. По-взрослому. Никита не шевелился. Его дыхание стало чуть чаще, единственный признак того, что слова Бокова вообще достигли цели. Пальцы на коленях перестали дрожать и сжались в кулаки, костяшки побелели. — А если ты не придёшь, — продолжил Боков, и в его голосе появилась улыбка. — Если ты, сука, решишь, что можешь вот так поиграть со мной и исчезнуть, я найду тебя. Не как следователь. Как тот мужик, чей хуй у тебя во рту был. И тогда я тебя выебу, Кащей. Так выебу, что ты забудешь, как тебя зовут. Забудешь, где твой лес. Забудешь, как дышать, блядь. Я сделаю с тобой такие вещи, что твоя мамочка, которая даёт тебе лекарства, не узнает твоего лица, когда я привезу тебя в мешке. Он сделал паузу. Чтобы слова впитались. Чтобы Никита прочувствовал каждый звук, каждую вибрацию в голосе Бокова. — Я не шучу, — добавил он уже почти нормальным тоном, отстраняясь на пару сантиметров. — Со мной такие игры не проходят, понял? Потому что я сам кого хочешь натяну. И сейчас я натяну тебя. Либо по-хорошему, в номере, за разговором. Либо по-плохому, в подвале, с наручниками. Выбирай, Кащеев. Время пошло. Никита наконец пошевелился. Он медленно, очень медленно поднял руку и коснулся пальцами того места, где только что были пальцы Бокова подбородка, челюсти. Провёл по коже, как будто проверяя, не осталось ли там следов. — Номер триста двенадцать, — повторил Никита, и его голос прозвучал ровно, без единой эмоции. Как будто он записывал адрес на автопилоте. — В отеле «Волга». — Умный мальчик, — усмехнулся Боков, но усмешка вышла кривой, — Хотя бы запоминаешь с первого раза. Не то что некоторые, кто по три раза на места убийств приходит и удивляется, почему их мусора вяжут. Он выпрямился, сделал шаг назад. Только сейчас, когда между ними снова появилось расстояние, Боков почувствовал, как сильно он вспотел. Рубашка прилипла к спине, В паху снова этот дурацкий, неуместный отклик, когда он думал о том, что произошло в переулке. И о том, что может произойти сегодня. — Если ты не придёшь, — сказал Боков уже у двери, берясь за ручку, — Я тебя найду. И тогда, Кащей... ты пожалеешь, что вообще родился на этот свет. Я тебе обещаю. Ментовским, блядь, обещанием. Он открыл дверь. В коридоре стоял Валера, прижавшись ухом к замочной скважине. Увидев Женю, резко выпрямился и сделал вид, что поправляет галстук. — Ничего не слышали, Валера, — сказал Боков, проходя мимо. — И не увидели. Парня отпустить. Он не при делах. Валера открыл рот, чтобы возразить, но Женя посмотрел на него так, что тот на секунду забыл, как дышать. — Отпустить, я сказал, — повторил Боков и пошёл по коридору, не оборачиваясь. За спиной он слышал, как открывается дверь допросной, как Валера бурчит что-то операторам, как шаркают по полу кроссовки Никиты. Боков не обернулся. Выйдя из отделения, он закурил. Руки дрожали. Он знал: Кащей придёт сегодня. *** Он ждал. Время тянулось. Боков начал думать, что Кащей не придёт. Что тот псих просто посмеялся над ним, сделал свои грязные дела и смылся в лес, как последняя тварь. Боков уже приготовился злиться, по-настоящему, глухо, с желанием найти этого ублюдка и переломать ему руки по одной фаланге. И тут, стук в дверь. Три коротких удара костяшками пальцев. Боков замер. Сердце пропустило удар. Он слез с подоконника. Прошёл к двери. Остановился за шаг. Глубоко вдохнул, выдохнул. Дёрнул ручку. Никита стоял в коридоре. Он был без куртки, в той же синей футболке, что и на допросе, и в джинсах. Волосы, влажные кудрявые. А на лице надменная улыбка. Он смотрел прямо на Бокова. — Ну здравствуйте, следователь Боков, — сказал Никита, и его голос, низкий, вкрадчивый, скользнул по коже Бокова, — Я пришёл. Секунда. Одна гребаная секунда, за которую Боков мог бы сказать что-то умное, спросить, как он нашёл номер, потребовать объяснений, вывести его на чистую воду. Но в голове у Бокова не было слов. Он сделал шаг вперёд. Схватил Никиту за ворот футболки двумя руками. Дверь за ними захлопнулась. И потом он его поцеловал. Губы у Кащея были сухими и горячими. Никита не отшатнулся, и ответил. Глубоким, медленным, тягучим действием. Никита не торопился, он словно пробовал Бокова на вкус, исследовал его рот языком мягко, настойчиво, без напора, но с каким-то, блядь, знанием дела. Он облизал губу Жени, потом прикусил нижнюю и потом углубил поцелуй. Боков застонал. В голове у него сейчас был полный пиздец. Там смешались образы: допросная комната, где он держал этого парня за подбородок; лес, где стоял растерянный аутист, которого он отпустил; переулок, где этот же самый человек стоял перед ним на коленях. И всё это один человек. Тот, кто убил четырёх девочек? Или тот, кто просто гуляет по лесу? Бокову было насрать. Сейчас, блядь, абсолютно насрать. Он оторвался от его губ, тяжело дыша. Посмотрел на Никиту, тот улыбался. Всё той же тонкой, загадочной улыбкой, от которой у Бокова вставал член и сносило крышу. — Ты пришёл, — выдохнул Боков — Ты позвал, — ответил Никита. И добавил, проведя пальцем по щеке Бокова, от которого по телу побежали мурашки: — Я не умею отказывать тем, кто мне интересен. Боков сгрёб его за футболку, уже не за ворот, а за край снизу, и рванул вверх. Футболка снялась через голову, и полетела на пол. Никита остался стоять перед ним голый по пояс, худой, бледный, с ключицами. Его тело было неожиданным. Боков ожидал увидеть доходягу, дистрофика, которого ветром сдувает. Но под бледной кожей угадывались мышцы. Живот плоский, с едва заметными кубиками. — Нравится? — спросил Никита, заметив его взгляд. Голос томный, насмешливый. Ни следа от того забитого парня из леса. Перед Боковым стоял другой человек. Дерзкий, опасный, знающий себе цену. — Завали ебало, — рыкнул Боков, и толкнул его на кровать. Никита не сопротивлялся. Он отступил на шаг, второй, упёрся икрами в край кровати и мягко, опрокинулся на спину. Матрас прогнулся под его весом. Он смотрел на Бокова снизу вверх. Женя навис сверху, тяжелый, грузный по сравнению с этим тощим телом. Боков нависал над Никитой, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он резко выпрямился, и сел на Никиту верхом, бёдрами. Кащей охнул, тихо, сдавленно. Женя схватил край своей майки, рванул её через голову одним движением. На теле был шрам на левом боку, от ножа, в девяносто первом на разборке в Подольске. Ещё один, на предплечье, от пули. Никита смотрел на него. Снизу вверх. И в этом взгляде не было ни капли страха, только жадное, тёмное любопытство. Он провёл рукой по груди Бокова медленно, от ключицы до пупка, пальцами, сука, длинными, прохладными, оставляющими за собой дорожку мурашек. — Ты пиздец какой красивый, — сказал Никита, и его голос был хриплым, томным, — Для мужика, который всю жизнь ловит маньяков и спит по три часа в сутки... ты охренительно красивый, Женя — Завали, — рыкнул Боков, но не отстранился. Наоборот, он наклонился ниже, положил ладони на лицо Никиты и прижался губами к его губам. Боков не торопился, он водил языком по губам Никиты, облизывал их, прикусывал нижнюю, потом снова заглаживал боль языком. А Никита отвечал, не менее страстно, не менее жадно. Его руки скользнули по спине Бокова, пальцы вцепились в лопатки, притягивая его ближе. Женя застонал в поцелуй, низко, гортанно, чувствуя, как член упирается в живот Никиты. И он начал двигаться. Медленно. Плавно. Бёдрами вперёд-назад, создавая трение там, где ткань его брюк касалась ткани джинсов Никиты. Он откинул голову назад, открывая шею, тонкую, с выступающим кадыком, и губы приоткрылись, и из них вырвался стон. Он вцепился пальцами в плечи Бокова — Блядь, — прошептал Никита, и голос его дрожал, — как же... я давно тебя хочу. Боков замер. На секунду. Всего на одну, блядь, секунду. Потом продолжил движение, только чуть быстрее, чуть жестче. — Что? — спросил он хрипло, глядя сверху вниз — Ты не понимаешь, — сказал Никита, и в его голосе появилась странная уязвимость, — Я следил за тобой. Годами. С тех пор, как тебя первый раз показали по телевизору... Дело «Фишера» Ты тогда на пресс-конференции стоял, уставший, злой, с сигаретой в зубах. И говорил: «Этого уёбка мы посадим, даже если придётся доставать его из-под земли». И я... я понял. Понял, блядь, что хочу быть рядом с тобой. Что хочу, чтобы ты меня... заметил. Боков перестал двигаться. Он сидел на Никите, сжимая его плечи, и смотрел на него так, будто видел в первый раз. — Ты следил за мной? — переспросил он. Голос был ледяным, но внутри всё горело. — Ты, сука, фанат? Никита усмехнулся — Я блядь, одержимый. Я запоминал каждое твоё интервью. Каждую газетную статью. Каждую фотографию в «Комсомолке». Я знал, что ты куришь «Яву», что ты спишь с пистолетом под подушкой. Я знал больше, чем кто либо другой Он говорил, а Боков двигался, медленно. Трение между их пахами становилось всё сильнее, ткань джинсов натирала через брюки, и Боков чувствовал, как член Никиты твердеет под ним, твёрдый, длинный, упирающийся в его собственный член — А в переулке... — продолжил Никита, и его голос сорвался на шёпот. — В переулке я решился. Я ждал удобного момента. Следил за тобой от отделения до отеля. Знал, что ты ходишь этой дорогой, потому что курить выходишь. И когда ты свернул в тот переулок... я понял: сейчас или никогда. Боков сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Он хотел разозлиться, по-настоящему, люто, чтобы выкинуть этого парня из номера к хуям собачьим. Но вместо этого он наклонился и поцеловал Никиту в шею, сильно, собственнически, оставляя красный след. — Ты больной, Кащей, — прошептал Боков ему в кожу, чувствуя, как пульсирует под губами сонная артерия. — Ты просто, блядь, больной уёбок. Я должен тебя арестовать. Сдать в психушку. Запретить приближаться ко мне на сто метров. — Но не сделаешь, — выдохнул Никита, и в его голосе была уверенность. Абсолютная, сука, уверенность. — Потому что тебе нравится. Потому что ты хочешь меня так же, как я хочу тебя. Тебе нравится, когда тебя берут за яйца. В прямом, блядь, смысле. Боков поднял голову. Посмотрел ему в глаза. Чёрные в полумраке — Ты прав, — сказал он, и его голос был спокойным, почти безразличным, хотя внутри всё кипело. — Мне нравится. Но не забывай, Кащей: кто кого ещё выебет. Если ты думаешь, что можешь вот так прийти, признаться в многолетней слежке и рассчитывать на нежность, ты глубоко охуел. Он снова начал двигаться. Теперь быстрее, жёстче, ритмичнее. Его бёдра били по бёдрам Никиты, кровать скрипела в такт, изголовье стучало о стену. Никита выгнулся дугой, запрокинув голову, его рот открылся в беззвучном крике, а пальцы с такой силой вцепились в спину Бокова — Говори, — прохрипел Боков, наклоняясь к самому уху Никиты. — Говори, сука, что ты хотел сделать со мной всё это время. Пока читал газеты и смотрел телик. Что ты представлял, когда дрочил на мои фотки в «Комсомолке», а? Никита застонал громко, отчаянно, не стесняясь. Его голос ломался, но он говорил, говорил, выплёвывая слова, как будто они жгли ему горло: — Я представлял... как ты... берёшь меня... как ты... блядь... входишь в меня... как ты... стонешь моё имя... я хотел... чтобы ты... трахнул меня... так, чтобы я... забыл... как меня... зовут... Боков зарычал. Он схватил Никиту за затылок, приподнял его голову и впился в его губы, грубо, больно, до крови. — Я тебя трахну, Кащей, — прошептал Боков, отрываясь от его губ. — Я тебя так трахну, что ты неделю сидеть не сможешь. Но сначала... сначала ты кончишь от одного моего голоса. Понял? Ты кончишь, когда я скажу. Никита дрожал под ним весь, от макушки до пяток, крупной, неконтролируемой дрожью. Его член в джинсах пульсировал, твёрдый, влажный от предэякулята, который пропитал ткань. Он смотрел на Бокова снизу вверх и кивал, и улыбнулся. Волчьей, хищной улыбкой. Он двигался на Никите, чувствуя, как трение через ткань доводит его до белого каления, но этого, блядь, было мало. Он резко слез с Никиты. Откатился на край кровати, тяжело дыша, с членом, стоящим колом и упирающимся в ширинку. Потом вскочил на ноги. Он сдёрнул треники вместе с трусами одним движением. Он стоял голый, член напряжён. Потом он наклонился к Никите. Тот всё ещё лежал на спине, голый по пояс, в джинсах, которые уже промокли на ширинке от возбуждения. Глаза у Никиты стали тёмными, почти чёрными, зрачки расширились. Он смотрел на член Бокова и облизывал губы. — Твои, — сказал Боков хрипло, кивая на джинсы Никиты. — Снимай. Никита не заставил ждать. Он сел на кровати, ловко расстегнул пуговицу, дёрнул молнию, и стянул джинсы вместе с трусами за пару секунд. Его член выскочил наружу длинный, с идеально очерченной головкой, влажный от смазки. Кащей откинулся обратно на подушку, раскинул ноги, приподнял колени, открываясь полностью без стеснения. Он смотрел на Бокова с вызовом, тем самым, от которого у Бокова сносило крышу — Смазка в тумбочке, — сказал Боков, кивая на прикроватную тумбочку. Никита потянулся к тумбочке, достал тюбик и бросил его на кровать между ними. Боков взял смазку, взял двумя пальцами и посмотрел на Никиту. — Готов? — спросил он, и голос его был низким, хриплым Никита усмехнулся. Но усмешка вышла кривой, нервной. Его глаза бегали по лицу Бокова от глаз к губам, от губ к члену, снова к глазам. — Пиздец как готов, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Если ты, блядь, не поторопишься, я нахуй уйду отсюда. Понял? Я не собираюсь тут лежать и ждать, пока ты раскачаешься. Боков открыл рот, чтобы ответить, что-то жёсткое, командное, чтобы поставить этого наглого парня на место, но не успел. Потому что Никита вдруг поднял руку, и легонько ударил его по лицу. Ладонь скользнула по щеке Бокова, пальцы задержались на скуле — Быстрее, блядь, — повторил Никита, и в его голосе не было просьбы, в нём был приказ. Боков замер. Он, которого боялись маньяки, которого уважали генералы, которого ненавидели авторитеты, стоял голый над парнем, который только что посмел его ударить. — Ты охренел, Кащей? — выдохнул Боков, но в его голосе было удивление, и странная, непривычная покорность, от которой он сам охреневал. — Нет, — ответил Никита, и его рука опустилась на шею Бокова, притягивая его ближе. Пальцы легли на затылок, сжались в волосах, потянули вниз, к своему лицу. — Я просто хочу, чтобы ты меня трахнул. Сейчас, и без соплей. Без «подожди, привыкни». Я не стеклянный, блядь. Я, сука, ждал этого три года. Не заставляй меня ждать больше ни секунды. — Ёбаный в рот, Кащей, ты реально ебанутый, — прорычал он, но его пальцы уже скользнули между ягодиц Никиты, нащупывая анус. Смазка, покрыла вход, и Боков надавил. Никита застонал громко, отчаянно, выгибаясь дугой на кровати. Его голова вдавилась в подушку, волосы разметались, глаза закатились. Он вцепился в плечи Бокова и ногти оставили красные полосы на коже. Женя не остановился, он ввёл палец глубже сначала один, потом, не дожидаясь, второй. Два пальца, сложенных вместе, вошли и Боков почувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него сильно, ритмично, как будто их обладатель никогда не делал этого раньше. Никита закусил губу до крови. Он дышал часто-часто, как загнанный зверь, и его пальцы на плечах Бокова сжимались и разжимались, сжимались и разжимались в такт движениям. — Ещё, — прошептал он. — Я выдержу. Боков хотел добавить третий. Хотел подготовить его, как положено аккуратно, но Никита, сука, вцепился ему в шею обеими руками, притянул к себе и прошептал в губы: — Забей ты на подготовку. Входи, блядь, или я сам сяду. Это было последней каплей. Боков выдернул пальцы, налил смазки на член, липкой, холодной струёй, провёл рукой, растирая. Потом навалился на Никиту сверху, раздвинул его ноги шире, приподнял бёдра одной рукой, второй направил член ко входу. Он посмотрел в глаза Никиты. Последний раз. — Я войду, — сказал он глухо. — Сразу же, без прелюдий. Ты уверен? Никита улыбнулся. Не той тонкой, загадочной улыбко, а широкой, почти безумной, с кровью на губах — Входи, следователь, — сказал он. — Трахни меня так, чтобы я забыл своё имя. Боков толкнулся без церемоний и подготовки. Одно движение резкое, глубокое, до основания. Никита застонал, сдавленно, гортанно, впиваясь ногтями в спину Бокова, выгибаясь так, что хрустнул позвоночник. Он кусал губу, которая уже кровоточила, и его член, зажатый между их животами, пульсировал, готовый кончить в любую секунду. Боков замер на секунду, чтоб дать Никите привыкнуть. Но тот не хотел привыкать. Он хотел, чтобы Женя двигался. — Двигайся, — выдохнул Никита, и его голос был мокрым, хриплым, как будто он только что откашлялся лёгкими. — Двигайся, сука. Не смей останавливаться. И Боков двинулся. Медленно сначала, вытащил почти до головки, толкнулся обратно, чувствуя, как горячие стенки сжимают его член, как мышцы Никиты пульсируют в ритме, и Никита обнял его. Его длинные, худые ноги обвили поясницу Бокова, скрестились на пояснице, притягивая его ближе, глубже. Кащей повернул голову и прижался губами к уху Бокова. И застонал. Прямо в ухо. Получая удовольствие от того, что это делает Боков, и три года ожидания, когда он дрочил на газетные вырезки и представлял, как это будет. А теперь, вот оно. Сбылось, сука. И даже лучше, чем он представлял. — Боков, — прошептал Никита, и его голос вибрировал прямо в барабанной перепонке Бокова, вызывая мурашки по всему телу. — Ты ахуенный, блядь. Ты просто ахуенный. Ты не представляешь, как долго я этого ждал. Как я хотел тебя. Как я дрочил на твои фотки в «Комсомолке», представляя, что ты внутри меня. А теперь ты здесь. Ты, сука, внутри меня. И это... это пиздец, Женя. Самый лучший пиздец в моей жизни. Боков зарычал. Никита продолжал стонать. Всё громче, всё отчаяннее. Женя задвигался быстрее. Жёстче. Руки Никиты скользнули по спине Бокова вниз, до поясницы, сжали ягодицы, сильно, собственнически. Его ноги обвили Бокова ещё крепче, пятки давили на копчик, заставляя войти ещё глубже, хотя это казалось невозможным. Он извивался под Боковым, выгибаясь навстречу, то прогибаясь в матрас, каждый раз находя новый угол, новую глубину, от которой у них обоих сносило крышу. — Твой, — прошептал Никита, и в его голосе не было сомнений. — Я теперь твой, Женя. Трахнул, отвечай. Будешь моим? Медленно сначала, вытащил почти до конца, толкнулся обратно, чувствуя, как мышцы Никиты сжимаются. Потом быстрее, жестче, вбиваясь в него с такой силой, что кровать отъехала от стены на несколько сантиметров. Изголовье стучало по штукатурке. Кащей не молчал. Он стонал, выл, выкрикивал имя Бокова. Его ноги обвили поясницу Жени, пятки впились в ягодицы, притягивая его глубже, ещё глубже, до упора. Его руки гладили грудь Бокова, его плечи, его лицо, то нежно, то грубо — Ты мой, — прохрипел Боков, ускоряясь. — Ты теперь весь мой, навсегда. Ты понял, сука? Навсегда. Боков двигался в нём жёстко, ритмично, Никита под ним извивался. Его пальцы вцепились в его плечо, оставляя отметины. Голова была запрокинута, глаза закрыты, рот открыт. И вдруг Боков сместил угол. Поднял бёдра Никиты выше, поджал под себя, вошёл под другим наклоном и попал. — Ах ты, блядь! — заорал Никита. Его глаза распахнулись, тело его выгнулось дугой, он обнял Женю, не пытаясь отстраниться, а наоборот, прижимаясь ближе, вжимаясь, насаживаясь на член Бокова с такой жадностью, что Бокову на секунду стало страшно. — Ещё, — прохрипел Никита, и его голос сорвался на хрип, — Попади ещё раз, сука. Ещё. Я сейчас... я сейчас кончу, блядь... Боков попал. Ещё раз. Он входил в Кащея, целясь в ту самую точку, и чувствовал, как та пульсирует под головкой члена. Никита кончил первым. Сперма выстрелила на его собственный живот, на грудь Бокова. И Женя следом, и обессиленно рухнул на Никиту, лежал, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как под щекой бьётся пульс. Он поднял голову, и посмотрел на Никиту — Знаешь, что я понял? — сказал Боков, и его голос был хриплым, — Я понял, что ты, сука, меня развёл. С самого начала, с леса. С этой твоей «я гуляю, я не знаю, я больной» Никита усмехнулся, слабо, уголками губ. Но глаза его оставались серьёзными. — Как я сразу не понял, а? — Боков говорил, и в его голосе смешивались злость на самого себя, восхищение и какая-то, блядь, гордость за то, что его обставил такой противник. — Ты аутист, который не может в глаза смотреть, который бродит по лесу и боится громких звуков. А в переулке, сука, ты меня к стене прижал так, что я не вырвался. Где твой аутизм был, когда ты член мой в рот брал? Ты блядь мастерски играл. Ты хотел, чтобы я тебя заметил. Чтобы я притащил тебя в отделение. Чтобы я остался с тобой наедине. И ты добился своего. Ты меня, сука, обвёл вокруг пальца, как последнего лоха. Никита засмеялся. — Ну да, — сказал Никита, и в его голосе не было капли сожаления. — Обвёл. И что ты сделаешь? Посадишь меня за манипуляцию следователем? Он провёл рукой по спине Бокова медленно, от лопаток до поясницы, пальцами, оставляющими горячие следы. — Я не знал, как к тебе подобраться, — сказал Никита, и его голос стал серьёзнее. — Ты следователь Боков. Легенда СНГ. Тебя охраняют, о тебе пишут газеты, у тебя есть доступ туда, куда простым смертным хода нет. Как, блядь, к такому человеку подойти и сказать: «Здравствуйте, я три года на вас дрочу, давайте трахаться»? Не прокатило бы. Ты бы меня закрыл в психушке и забыл. — Правильно бы сделал, — буркнул Боков, но без злости. — Поэтому я придумал тактику, — продолжил Никита, не обращая внимания на его слова. — Стать для тебя загадкой. Появляться на местах убийств, чтобы ты меня заметил, исчезать. Быть странным, больным, непонятным. Чтобы ты сам захотел меня разгадать. Чтобы ты сам пришёл ко мне. Чтобы ты сам... — он запнулся, подбирая слово, — ...позвал меня сегодня. Никита улыбнулся, той самой тонкой, опасной улыбкой — И минет, — добавил он небрежно, как будто речь шла о погоде. — Это было частью плана. Если бы я просто пришёл и сказал: «Давай трахаться», ты бы послал меня нахуй. А если я сначала сделаю тебе минет и сделаю его так, что вспоминать будешь, тогда ты сам захочешь продолжения, и я был прав. Ты захотел. — Шикарный, — выдохнул Боков, не веря, что говорит это вслух. — Твой минет был, блядь, шикарным. Я до сих пор вспоминаю, и у меня встаёт. Никита засмеялся снова, и его руки обвили шею Бокова, притягивая ближе. — А теперь ты мой, — сказал он, — Обвёл, трахнул, присвоил. Какие будут жалобы, товарищ Боков? — Ты опасный уёбок, Кащей, — сказал Боков, и поцеловал его в лоб. — Но сегодня... сегодня ты победил. Они лежали в темноте, тяжело дыша, прижившись друг к другу Боков всё ещё был тяжелый, грузный, придавливал Никиту к продавленному матрасу, и тот не жаловался. наоборот, его пальцы медленно, лениво перебирали волосы на затылке Жени, гладили, успокаивали. Гладили, блядь, как будто он имел на это право. Боков приподнял голову, опёрся на локти, глядя сверху вниз на его лицо. Ресницы у Никиты были длинные, тёмные. — Кащей, — сказал Боков хрипло, он откашлялся, прочистил горло, но это не помогло. — Никит. Ты... ты знаешь, кто убивает этих девочек. Ты знаешь, сука. Я вижу. Боков не спрашивал, он утверждал. Потому что за годы работы у него выработалось чутьё, которое редко ошибалось. Кащей смотрел на Бокова несколько секунд, изучая его лицо. Потом его губы тронула улыбка, тонкая, почти незаметная — Знаю, — сказал Никита. — Я знаю, кто убивает этих девочек. С самого начала. — И ты молчал? — прорычал Боков, —Ты, сука, знал, кто их убивает. Ты, блядь, что, ждал, пока я новую жертву найду.. Ты блядь, нахуя… — Завтра, — перебил Никита. Он приложил палец к губам Бокова, — Я покажу тебе завтра. Он сделал паузу. Провёл пальцем по нижней губе Бокова, медленно, дразняще — Если ты пиздишь, Кащей, — сказал Боков, и в его голосе не было угрозы, была констатация факта, — Я тебя лично зарою там, где ты гуляешь. Никита усмехнулся и закрыл глаза. — Не пизжу, — сказал он, уже проваливаясь в сон. — Я никогда не вру тебе, Женя. Это единственное, в чём ты блядь, можешь быть уверен. — Ты ебанутый, Кащей, — сказал он тихо, Он потянулся к нему. Медленно, осторожно, коснулся пальцами его подбородка, и приподнял голову и поцеловал. Поцелуй был долгим, медленным, Никита ответил на поцелуй, не жадничая, не торопясь. Его губы скользили по губам Бокова мягко. Они оторвались друг от друга. Боков лег на спину, притянув Никиту к себе, укрыл его одеялом.