Игра в узнавание

***

Елена Романовна поймала меня у входа в школу. Не поздоровалась — просто взяла за локоть и отвела к окну. — Лиам в городской больнице, — сказала она быстро. — Состояние стабильное. Синяки зафиксировали, анализы взяли. Соцслужба подключена. — Это хорошо? — Да. — Она поправила очки и посмотрела на меня уставшими глазами. — С ним пока побудут. Потом переведут. — А с семьёй? — Разбираются. — Она помолчала. — Если к тебе подойдут с вопросами, просто скажи как было: увидел кровь, позвал на помощь. — Само собой. — Хорошо. — Она сжала мой локоть и ушла, даже не попрощавшись. Я смотрел ей вслед и думал, что сейчас она выглядит лет на десять старше, чем неделю назад. В коридоре было шумно, но я этого почти не замечал. В голове крутилось: «получилось». Лиам в безопасности. План сработал. Можно выдохнуть. Но вместо облегчения было чувство, будто я закрыл одну дверь, а за ней открылась другая, и оттуда сквозит.

***

День тянулся бесконечно. Уроки сменяли друг друга, но я почти не вникал. Смотрел в окно. Дождь то начинался, то затихал. На переменах ко мне подходил Логан, пытался шутить про вчерашнее — «слышь, Шут, ты чё, в обмороки теперь с Лысым на пару падаешь?» — но быстро отстал, увидев моё лицо. К седьмому уроку в классе осталось человек десять. Физкультура последней — это особый вид усталости. Те, кому не влетит от родителей, давно ушли домой. Остались заучки, которым нужна отметка, несколько человек, чьи родители проверяют дневник каждый вечер, и я. Я пришёл, потому что не хотел домой. И ещё потому, что хотел его увидеть. В зале было пусто и тихо. Половина ламп не горела — то ли экономили, то ли просто забыли включить. Воздух пах пылью и старой резиной. За окнами серело — мартовский вечер, ещё не темно, но уже сумерки. Николай стоял у шведской стенки и что-то записывал в журнал. Когда мы вошли — человек десять, не больше, — он поднял голову, окинул нас взглядом и кивнул: — Строимся. Разминка была вялой. Никто не хотел напрягаться после семи уроков. Он это понимал и не давил. Наклоны, повороты, пара кругов по залу — и всё, дальше дал мячи и разрешил просто играть. Я встал у стены. Играть не хотелось. Просто смотрел, как Логан с Ильёй лениво перебрасывают мяч через сетку. Кто-то сел на скамейку и уткнулся в телефон. Кто-то пошёл в раздевалку пораньше. Он не делал замечаний. Вообще был какой-то другой — не такой, как обычно. Меньше команд, меньше взглядов. Как будто тоже устал. Я подошёл к скамейке, где лежали мячи, и начал складывать их в сетку. Просто чтобы занять руки. Он заметил и подошёл. — Шутовский, я сам. — Да я просто так. Он помедлил. Потом взял сетку с другой стороны, и мы вместе начали собирать мячи. Несколько штук укатились в угол, под баскетбольный щит. Я пошёл за ними. Когда вернулся, он стоял и смотрел в окно. — Лиам в порядке, — сказал я. — Знаю. Мне Елена Романовна сказала. — Вы поэтому сегодня такой? — Какой — такой? — Не знаю. Молчаливый. Он не ответил. Я бросил последний мяч в сетку и затянул шнур. — Вы тогда в коридоре видели, как я ему врезал, — сказал я. — А потом подошли и спросили, о чём мы говорили в столовой. — Помню. — Почему вы спросили? — Потому что это было странно. Сначала ударили, потом сидите с ним за одним столом. — И всё? — И всё. — А мне показалось, вы что-то поняли. Он повернулся. Посмотрел на меня — спокойно, но внимательно. — Что я, по-вашему, понял? — Что у него дома проблемы. Что я в них полез. — А вы полезли? — Да. Он кивнул. Не осудил, не похвалил. Просто кивнул. — Вы поэтому просто смотрели? — спросил я. — В торговом центре, в коридоре. Вы же видели, но не вмешивались. Он долго молчал, глядя в окно. Потом сказал: — Я однажды вмешался. Давно. Ничего хорошего не вышло. — Что случилось? — Ученик. Похожая ситуация. Я попытался помочь. Его не стало. Он сказал это ровно, но я заметил, как напряглась его челюсть. — Поэтому вы теперь просто смотрите. — Поэтому я теперь просто смотрю. — А со мной почему заговорили? Он перевёл взгляд на меня. Долго не отвечал. Потом сказал: — Потому что вы сами лезете. Я вижу — и ничего не делаю. А вы видите — и делаете. Это... — он запнулся, — необычно. — И всё? — И всё. Вы ученик, Шутовский. Я учитель. Это всё, что между нами может быть. — Я понимаю. — Хорошо. Он взял сетку с мячами и пошёл к подсобке. Я остался у окна. Смотрел на дождь за стеклом и думал о том, что он сказал. «Вы ученик. Я учитель». Он специально выстраивал дистанцию, но каждая его фраза только подтверждала то, что я и так знал: он замечает. И это его тревожит. Через пару минут он вернулся — уже с ключами в руке и сумкой через плечо. — Урок окончен, Шутовский. Идите домой. — Да, — сказал я. — Сейчас. Он постоял, глядя на меня, будто хотел что-то добавить, но не добавил. Развернулся и пошёл к выходу. Я смотрел ему в спину — на прямые плечи, на тёмно-каштановые волосы, на сумку, которая висела на одном плече, — и вдруг понял, что сейчас он уйдёт, а я так и не спрошу. — Николай, — позвал я. Он остановился. Не обернулся, но остановился. — Тот ученик. Как его звали? Пауза. Долгая. Дождь шуршал по крыше. Лампы гудели. — Арсений, — сказал он. — Его звали Арсений. И вышел. Я ещё немного постоял в пустом зале. Потом взял рюкзак, закинул на плечо и вышел следом. Коридор был пуст — только уборщица на дальнем конце возилась со шваброй. Я спустился по лестнице, толкнул входную дверь и вышел на крыльцо. Дождь кончился, но воздух был сырой и холодный. Пахло мокрым асфальтом и мартовской землёй. Он стоял на автобусной остановке у школьных ворот — один, под фонарём. Курил. Я не знал, что он курит. Огонёк сигареты вспыхивал в темноте, освещая его лицо на секунду. Я хотел подойти — и не подошёл. Просто стоял на крыльце и смотрел, пока не подъехал автобус и он не уехал. Конец пятой главы.