Игра в узнавание

***

В торговом центре пахло хлоркой и сахарной ватой. Это сочетание ударило в нос, едва я переступил порог, — едкий химический запах с эскалаторов и приторная сладость из ларька со сладостями. Где-то играла музыка — что-то попсовое, что крутят по радио каждый час, — но здесь, под стеклянным куполом, она дробилась эхом и долетала до меня рваными кусками. Люди текли мимо: мамы с колясками, компании подростков с разноцветными стаканчиками, парочки, которые шли, не глядя по сторонам. Я стоял у фуд-корта и смотрел, как два пацана лет четырнадцати мутузят друг друга прямо под вывеской «Мир бургеров». Тот, что в красной толстовке, был крупнее. Он прижал второго к грязному кафельному полу, занёс кулак, и второй — щуплый, в серой футболке с каким-то принтом — закрыл лицо локтем. Их друзья столпились вокруг, орали, снимали на телефоны. Кто-то выкрикивал: «Давай, давай, бей!» Охранника видно не было. Я смотрел на них и чувствовал: что-то не так. Не с ними. Со мной. Свет был слишком ярким — неестественно белым, как в операционной. Лица прохожих расплывались на периферии зрения, а если я пытался сфокусироваться на ком-то конкретном, начинала болеть голова. Звуки то накатывали — крики, смех, музыка, — то отступали, как прибой, и тогда я слышал только собственное дыхание и стук сердца в ушах. Я знал это место. Вот этот фонтан с мозаикой, в котором никто никогда не видел воды. Вот этот эскалатор с вечно отклеивающейся жёлтой полосой. Вот эта трещина на стеклянном потолке — тонкая, как волос, расходится от центра к краям. Я знал каждую деталь, но знание было каким-то... плоским. Как будто я выучил его по фотографии, а не прожил здесь сотни часов. Парень в красной толстовке замахнулся снова. — Эй, — сказал я. — А ну прекратили. Быстро. Голос прозвучал ровно и жёстко. Слова вышли сами — я даже не успел подумать, что собираюсь вмешаться. Они просто сорвались с языка, правильные, выверенные, поставленные. Как реплика, которую репетировал сотню раз. Подростки замерли. Красная толстовка обернулся. Лицо у него было злое, но растерянное — он не ожидал, что кто-то вмешается. Его взгляд скользнул по мне: невысокий, чёрные волосы, обычная куртка. Ничего угрожающего. Но что-то в моём лице заставило его замешкаться. — Чё ты сказал? — огрызнулся он, но уже без уверенности. — Ты слышал, — я не повысил голоса, но он почему-то стал тише. — Встань и отойди от него. Оба — поднялись, отряхнулись и разошлись. Живо. Я сам не знал, откуда брались эти слова. Они звучали естественно и чуждо одновременно — как будто я играл роль, которую кто-то написал для меня заранее. И я играл её хорошо. Красная толстовка поднялся. Буркнул что-то себе под нос — кажется, «да пошёл ты» — и отступил на шаг. Второй пацан, шмыгнув носом, подобрал с пола телефон и быстро зашагал прочь, не оборачиваясь. Толпа зевак начала рассасываться — шоу закончилось, снимать стало нечего. Я выдохнул. И тут я его заметил. Он стоял у входа в книжный магазин — высокий мужчина в тёмном пальто, слишком строгом для субботнего торгового центра. Руки в карманах. Плечи развёрнуты. Короткие тёмно-каштановые волосы зачёсаны назад, открывая широкий лоб и линию челюсти, которая выглядела так, будто он постоянно сжимает зубы. Он смотрел на подростков. И взгляд у него был странный. Не осуждающий, не брезгливый, не усталый. Скорее... оценивающий. Как будто он фиксировал каждую деталь — как дрогнул локоть у щуплого, когда тот закрывал лицо, как блеснули глаза у красной толстовки, когда он замахивался, — и аккуратно укладывал эти детали в какой-то внутренний архив. Коллекционер. Коллекционер чужих эмоций. А потом он перевёл взгляд на меня. У меня перехватило дыхание. Я знал его. Не по имени — я понятия не имел, как его зовут. Не по обстоятельствам — я не помнил, видел ли его когда-нибудь раньше. Но каждая клетка моего тела закричала: знаю, знаю, знаю. Я знал этот разворот плеч. Знал, как он прищуривается — чуть-чуть, едва заметно, только левым глазом. Знал, что он сейчас чувствует, хотя его лицо оставалось неподвижным, как маска. Он тоже смотрел на меня — секунду, две, три. И отвёл взгляд. Развернулся, толкнул стеклянную дверь книжного и исчез между стеллажами, даже не оглянувшись. Я остался стоять у фуд-корта. Сердце колотилось где-то в горле. Воздух пах хлоркой и сахарной ватой. Музыка всё играла — теперь что-то меланхоличное, с длинными скрипичными нотами. Люди текли мимо. Что это было? Я не знал. Знал только одно: этот человек мне знаком. Не в этой жизни — так в какой-то другой.

***

Пробуждение было неправильным. Я открыл глаза и уставился в потолок. Белый, с едва заметной трещиной в углу. Сквозь незадёрнутые шторы сочился серый мартовский свет — тусклый, без теней. За окном ветки тополя скреблись о стекло: северный ветер, как всегда в это время года. Моя комната. Мой постер над столом — какая-то группа, название которой я помнил, но не мог вспомнить ни одной песни. Моя одежда на стуле. Мои учебники на полке. И всё — чужое. Я сел, спустил ноги на холодный пол. Голова кружилась, во рту было сухо, как после долгого сна — хотя я не помнил, чтобы ложился спать. Не помнил вчерашнего дня. Позавчерашнего. Вообще ничего не помнил за последнюю... неделю? Месяц? Я попытался копнуть глубже. Что я ел на завтрак? С кем разговаривал? Какой последний фильм смотрел? Пустота. Гладкая белая стена. Только одна картинка висела на ней, яркая, как вспышка: торговый центр, драка, и мужчина у книжного магазина. — Шутовский, — сказал я вслух, просто чтобы проверить, работает ли голос. Фамилия прозвучала правильно — твёрдо, привычно. А имя... Имя я произносить не стал. Оно было неудобным, тесным, как рубашка с чужого плеча. Пусть будет Шутовский. Все так зовут. Всегда звали. Наверное. Я подошёл к зеркалу — старому, в деревянной раме, с небольшим пятном в левом нижнем углу. Оттуда на меня смотрел парень с растрёпанными чёрными волосами, которые торчали во все стороны после сна. Глаза показались мне на секунду слишком светлыми для этого лица — серые, почти прозрачные, с тёмным ободком по краю радужки. Я моргнул — наваждение прошло. Обычные глаза. Обычное лицо: острый подбородок, рот, который, кажется, привык ухмыляться, даже когда нечему. Я поднял руку, чтобы пригладить чёлку, и заметил, что пальцы какие-то не мои. Слишком длинные. Слишком бледные. Я сжал их в кулак — и ощущение чужеродности исчезло. — Прекрати, — приказал я отражению. Отражение ухмыльнулось — и перестало казаться чужим. В школе пахло мелом и старым линолеумом. Этот запах я помнил — он был правильным, настоящим. Я шёл по коридору, и одноклассники здоровались со мной: «Привет, Шутовский», «Здоров, Шут», «Как дела, Шутовский?» Я кивал, улыбался, отвечал что-то невпопад, а внутри крутилось: «Я знаю их. Откуда я их знаю?» Вот Логан — он хлопнул меня по плечу и сказал что-то про домашку по математике, которую я, конечно, не помнил. Вот близняшки из параллельного класса — они всегда ходят вместе и смеются над чём-то своим. Вот староста — она несла стопку тетрадей и даже не посмотрела в мою сторону. Я знал их всех. И не знал никого. А потом я увидел его. Он стоял в конце коридора, у окна, и смотрел в телефон. Серая водолазка с высоким горлом, хотя в помещении было тепло. Опущенные плечи — такие узкие, что казалось, он пытается сложиться пополам и исчезнуть. Светлые волосы падали на лицо, закрывая глаза. Он не двигался. Просто стоял и смотрел в экран, хотя экран, кажется, даже не горел. Лиам. Тихоня. Я знал его имя, знал, что он из параллельного класса, знал, что он почти ни с кем не говорит. Знал — и снова это странное чувство: я должен что-то с ним сделать. Что-то важное. Что-то, что уже написано где-то в сценарии, который я забыл. Я отвёл взгляд и пошёл на урок. Третьим в расписании стояла физкультура. Старый физрук уволился ещё в прошлом году, и мы полгода болтались без дела — играли в волейбол под присмотром практикантов или просто сидели на скамейках, пока кто-нибудь из учителей не заглядывал проверить, не разнесли ли мы спортзал. Но пару дней назад — кажется, пару дней? — объявили: пришёл новый учитель. Я не придал этому значения. Зря. Когда я вошёл в спортзал, он уже был там. Высокий, широкоплечий мужчина стоял в центре зала, скрестив руки на груди. Тёмно-синий спортивный костюм сидел на нём идеально — не мешковато и не в обтяжку, ровно так, как сидит форма на людях, которые привыкли её носить. Короткие тёмно-каштановые волосы. Тяжёлая челюсть. Прищур — лёгкий, едва заметно, только левым глазом. Я остановился на пороге. Это был он. Тот самый мужчина из торгового центра. У книжного магазина. С этим его взглядом коллекционера. Мир на секунду замер. Он не смотрел на меня — он обводил взглядом входящих учеников, — но когда его глаза скользнули по моему лицу, я почувствовал это почти физически. Как удар током. Как если бы кто-то провёл пальцем по оголённому проводу где-то у меня под рёбрами. — Строимся, — сказал он. Голос был низким и ровным. — Меня зовут Николай Квист. Я ваш новый преподаватель физкультуры. Он говорил спокойно, без лишних интонаций, но каждое слово звучало так, будто его нельзя ослушаться. Я встал в строй между Логаном и ещё каким-то парнем. Николай прошёлся вдоль шеренги. Его шаги были почти бесшумными — только лёгкое поскрипывание кроссовок по лакированному полу. Двигался он плавно и экономно, не делая ни одного лишнего движения. Человек, который привык контролировать своё тело. Когда он проходил мимо меня, я уловил запах. Это был простой запах — гель для душа, что-то с древесными нотками, хлопок, — но у меня перехватило дыхание. Потому что этот запах я знал. Я вдыхал его раньше — когда? во сне? в другой жизни? — и моё тело помнило его лучше, чем память. Николай остановился в конце строя и обернулся. — Шутовский, — сказал он. Я вздрогнул. Он произнёс мою фамилию не так, как все. Не кличку, не обращение. Он пробовал её на вкус. — Я. — Будете ведущим в разминке. Покажете упражнения. — Почему я? Он посмотрел на меня — долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось что-то, чего я не мог разобрать: — Вы похожи на того, кто любит быть первым. Разминка прошла как в тумане. Я стоял перед классом и показывал упражнения — наклоны, повороты, выпады — на автомате, потому что все мысли крутились вокруг одного: откуда я его знаю? Я перебирал варианты — может, видел в городе? может, он бывал в школе раньше? — но ни один не подходил. Это было другое. Более глубокое. Когда урок закончился, я остался сидеть на скамейке. Остальные ушли в раздевалку — смех, голоса, хлопанье дверей, — а я всё держал в руках неоткрытую бутылку с водой. — Шутовский, вы в порядке? Он стоял прямо передо мной. Я не заметил, как он подошёл. — Да, — сказал я. — Задумался. — О чём? Вопрос был слишком личным для учителя. Слишком внимательным. Я поднял голову и посмотрел на него. Тёмно-каштановые волосы, тяжёлая челюсть, прищур. Человек, которого я знал. Не помнил — но знал. — О том, что я вас где-то видел, — сказал я. — Но не помню где. Он не улыбнулся. Не отвёл взгляд. Просто смотрел на меня, и в глубине его глаз что-то мелькнуло — почти-узнавание. — Я тоже, — сказал он наконец. — Не помню. Развернулся и ушёл. Я остался один в пустом спортзале. Где-то наверху, под потолком, гудела лампа. В голове билась одна фраза: «Ты знаешь. Ты просто забыл. Но ты знаешь». Конец первой главы.