Игра в узнавание

***

Письмо ушло вечером в четверг. Ответ пришёл утром в пятницу. Я сидел на кровати, смотрел в экран телефона и пытался осознать, что всё получилось. Школьный психолог — её звали Елена Романовна, я вспомнил это, только когда увидел подпись в письме — ответила коротко и по делу: «Спасибо за сигнал. Это очень серьёзно. Я свяжусь с соцслужбой сегодня же. Пожалуйста, обеспечь безопасность Лиама до их приезда, если это возможно. И будь осторожен». Будь осторожен. Я перечитал эти два слова раз десять. Они звучали странно — как предупреждение, которое я уже где-то слышал. Может быть, в другой жизни. Может быть, во сне, который я не помнил.

***

Пятница тянулась бесконечно. Я почти не слушал учителей. На переменах искал глазами Лиама — он был на месте, на своём обычном подоконнике, в своей серой водолазке, и на первый взгляд всё было как всегда. Но я замечал, как он иногда проводил рукой по предплечью, как морщился, опираясь на левую сторону. Новые синяки. За ночь прибавилось. На физкультуре я старался не смотреть на Николая. Получалось плохо. Он вёл урок ровно, спокойно, без лишних комментариев. Разминка, упражнения, игра в волейбол — всё как обычно. Но пару раз я ловил на себе его взгляд, и в нём было что-то новое. Не прищур коллекционера, не оценка из коридора, а что-то более настороженное. Как будто он пытался понять, что я задумал. После урока он задержал меня. — Шутовский, — сказал он, когда остальные уже ушли. Я остановился у двери, обернулся. Сердце забилось быстрее, но я не подал виду. — Да? — Вчера, в коридоре, — он говорил медленно, подбирая слова. — То, что вы сделали. Я видел. Я напрягся. Если он решит доложить о пощёчине, план может пойти к чёрту. Мне нужно быть в школе, когда приедут врачи. Мне нужно быть рядом с Лиамом. — И что? — спросил я ровно. — И то, что после этого вы пошли за ним в столовую, — он скрестил руки на груди. — Вы говорили с ним. О чём? Я помолчал. Врать не хотелось — он бы всё равно почувствовал. — О его семье, — сказал я. — О том, что его бьют. О том, что я хочу это остановить. Николай не изменился в лице, но что-то в его глазах дрогнуло. Он смотрел на меня долго — секунд пять, не меньше, — и за это время в комнате, казалось, стало тише, хотя шум школьного коридора никуда не делся. — Вы вмешиваетесь в вещи, которые вас не касаются, — сказал он наконец. — Они меня касаются, — ответил я. — Они касаются всех. Он не ответил. Только продолжал смотреть — и снова это выражение: как будто он почти вспомнил что-то важное, но не мог ухватить. — Будьте осторожны, Шутовский, — сказал он и вышел из зала. «Будь осторожен». «Будьте осторожны». Все будто сговорились.

***

Елена Романовна сработала быстро. Уже к обеду в пятницу она нашла меня в коридоре и отвела в сторону. Невысокая женщина с усталыми глазами и сединой, которую она не пыталась закрасить, говорила тихо и чётко. — В понедельник приедет комиссия. Социальный работник, врач, психолог из городского центра. Мы проведём осмотр прямо в школе — это безопаснее, чем ехать к нему домой без подготовки. — Как мы это сделаем? — спросил я. — Нужен предлог. Что-то, что позволит вызвать скорую в школу и не вызовет подозрений у семьи, пока мы не будем готовы действовать. И тут идея — та самая, которая ждала своего часа — оформилась окончательно. — Он примет таблетки, — сказал я. — Что-нибудь от давления. У его матери наверняка есть. Они поднимают давление, расширяют сосуды. У него пойдёт кровь из носа — это выглядит страшно, но не опасно. Врачи приедут, увидят синяки, и дальше завертится. Елена Романовна посмотрела на меня поверх очков: — Ты предлагаешь... — Да. Это сработает. Кровь из носа — это убедительно. Никто не усомнится. — А если он превысит дозу? Это может быть опасно. — Я проконтролирую. Одну таблетку, не больше. Мы проверим заранее, какие у его матери есть. Узнаем дозировку. Всё будет чисто. Она помолчала, покусывая дужку очков, потом медленно кивнула: — Я поговорю с Лиамом. Если он согласится — сделаем в понедельник. Но ты должен понимать: это риск. И для него, и для тебя. — Я понимаю. — И ещё. Я обязана буду сообщить директору. Не сейчас — когда всё уже произойдёт. Формальности. — Сообщайте, — сказал я. — Главное — вытащить его. Она кивнула и ушла, а я остался в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Где-то в глубине сознания снова всплыло это чувство — что всё это уже было. Что я уже стоял вот так, в школьном коридоре, и планировал чьё-то спасение. Или не чьё-то. Или не в школе. Или... Я тряхнул головой. Сейчас не время для дежавю.

***

Понедельник начался с дождя. Мелкая мартовская морось затянула город серой пеленой. Ветки тополя блестели от влаги. Я пришёл в школу на полчаса раньше и нашёл Лиама там же, где он был всегда, — на подоконнике третьего этажа. Сегодня он был ещё бледнее обычного. Под левым глазом темнел синяк, который он не пытался замаскировать. В руке он сжимал маленький пластиковый блистер. — Достал? — спросил я, садясь рядом. — Да. — Он протянул мне упаковку. — Это её старые таблетки от давления. Срок годности нормальный. Одна штука поднимает давление где-то на двадцать-тридцать единиц. Этого хватит? — Хватит, — я покрутил блистер в руках. — Кровь из носа пойдёт почти гарантированно. Особенно если ты наклонишься и задержишь дыхание. Ты помнишь последовательность? Лиам кивнул. Он выучил всё наизусть, хотя я объяснял ему только в пятницу. — Принимаю таблетку за десять минут до выхода. Жду, пока начнёт подниматься давление. Почувствую жар в лице, тяжесть в висках. Потом выйду в коридор, отойду подальше от кабинета, наклонюсь и задержу дыхание. Кровь пойдёт. Я зажимаю нос рукой, но не слишком сильно — чтобы она успела испачкать лицо и одежду. Потом падаю. — Я буду рядом, — сказал я. — Выйду следом через минуту. Подхвачу, закричу. Начнётся паника. Дальше — по протоколу. Он снова кивнул. Потом поднял на меня свои блёкло-голубые глаза и тихо спросил: — Шутовский... Почему ты это делаешь? Я открыл рот — и не нашёлся, что ответить. Потому что не знал. Потому что правда была слишком странной и слишком простой одновременно. Потому что я должен. Потому что так написано. — Потому что могу, — сказал я наконец. — И потому что никто больше не сделает. Ты готов? — Готов.

***

Третий урок. История. Скучная тема про экономические реформы, которую никто не слушал. Лиам сидел на своём месте и смотрел на часы. Я сидел через два ряда и смотрел на Лиама. За десять минут до звонка он сунул руку в карман, достал таблетку — маленькую, белую, почти незаметную между пальцами — и быстро, пока учительница отвернулась к доске, закинул в рот и запил водой из бутылки. Я видел, как дёрнулся его кадык. Теперь ждать. Прошло пять минут. Лиам сидел неподвижно, опустив голову, но я заметил, как его щёки начали розоветь — сначала едва заметно, потом всё сильнее. Он провёл рукой по лбу, и пальцы у него дрожали. Таблетка работала. Ещё через пару минут он поднял руку: — Можно выйти? Учительница кивнула, не оборачиваясь. Лиам поднялся — чуть медленнее обычного, придерживаясь за край парты, — и вышел в коридор. Дверь мягко закрылась за ним. Я начал считать. Раз. Два. Три. На тридцати я поднялся. — Можно выйти? Учительница снова кивнула. Я вышел. Коридор был пуст. Лиам стоял у дальней стены, наклонившись вперёд и прижав пальцы к переносице. Между его пальцами текла кровь — яркая, алая, слишком жидкая, как будто он только что ударился лицом о что-то твёрдое. Она капала на серый линолеум, расползалась пятнами по его подбородку, заливала верхнюю губу и стекала на водолазку. Серая ткань быстро пропитывалась красным. Он поднял на меня глаза. В них не было страха — только странная, отстранённая сосредоточенность. — Уже? — спросил я шёпотом. — Уже, — выдохнул он. — Кажется... сейчас... Его колени подогнулись. Он начал оседать — сначала медленно, хватаясь рукой за стену, потом быстрее, теряя равновесие. Кровь всё текла, заливая его лицо, и на фоне бледной кожи это выглядело ужасающе. Он рухнул на пол, как сломанная кукла, и одна рука откинулась в сторону, задирая рукав. Синяки. Все до единого. Лиловые, жёлтые, старые и новые — на запястье, на предплечье, уходящие выше, под пропитанную кровью водолазку. Я вдохнул поглубже и заорал: — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! СКОРУЮ! Двери кабинетов распахнулись. Учительница истории выскочила первой и, увидев Лиама на полу в луже крови, прижала ладони к лицу. Кто-то побежал за медсестрой. Кто-то из параллельного класса начал звонить по мобильному. Елена Романовна уже была здесь — она появилась словно из ниоткуда, с телефоном у уха и побелевшим лицом. — Да, адрес: школа номер четыре, улица Садовая, двенадцать. Мальчик, семнадцать лет, носовое кровотечение, потеря сознания. Немедленно. Я опустился на колени рядом с Лиамом. Кровь всё ещё текла из его носа, но медленнее, чем раньше — таблетка заканчивала своё действие. Он был в сознании, я видел это по тому, как чуть заметно дрожали его веки. Я взял его за руку. Пальцы были ледяными, несмотря на жар от лекарства. — Всё сработало, — прошептал я одними губами. — Лежи, не двигайся. Ты молодец. Он не ответил, но уголок его губ чуть дёрнулся. Он слышал. Скорая приехала через семь минут. Звук сирены ворвался в школьный коридор, заполнил всё пространство, отразился от стен. Двое врачей в синих комбинезонах склонились над Лиамом, стали проверять пульс, давление, светить фонариком в глаза. Медсестра начала закатывать его рукава, чтобы измерить давление, — и замерла. — Откуда это? — спросила она, глядя на синяки. — Из дома, — ответила Елена Романовна, которая стояла рядом с ними. — Мы подозреваем систематическое насилие. Врачи переглянулись. Старший — мужчина с седыми висками и спокойным, уставшим лицом — кивнул: — Понял. Забираем. Вы, — он повернулся к Елене Романовне, — оформляйте бумаги. Мы отвезём его в городскую, там осмотрят и зафиксируют. Социальную службу вызовем прямо туда. Лиама переложили на носилки. Я видел, как его везут по коридору, как светлые волосы разметались по подушке, как капли крови всё ещё поблёскивали на его подбородке. Врачи шли быстро, капельницы покачивались над носилками, кто-то из учеников плакал. В коридоре пахло спиртом и страхом. Я смотрел им вслед и чувствовал, как внутри разливается странная, горькая радость. План сработал. Лиама везут в больницу. Синяки зафиксированы. Соцслужба будет вызвана. Он свободен. Или почти свободен. Дело сделано. И тогда — именно тогда — я подумал: а почему бы и мне не упасть? Это была шальная мысль. Нелепая. Бессмысленная. Лиама уже увозили, врачи уже работали, моя часть плана была выполнена. Но где-то глубоко внутри меня сидело желание — нет, не проверить, сработает ли это на мне. Скорее... привлечь внимание. Его внимание. Посмотреть, что он сделает. Прибежит ли. Бросит ли всё и подойдёт. Я закрыл глаза и картинно осел на пол. Затылок встретился с линолеумом — глухой стук разнёсся эхом по коридору. Не больно, но убедительно. Я расслабил мышцы, как учил Лиама, и задышал медленно, размеренно, притворяясь спящим. Вокруг загомонили: — Ещё один! — О боже, и этот! — Шутовский! Шутовский, что с тобой?! Я не открывал глаз. Лежал, слушая крики и топот, и ждал. Я знал, что он где-то здесь. Знал, что он уже идёт. Тяжёлые, быстрые шаги. Я узнал их сразу — ещё до того, как он приблизился. Эти шаги я слышал раньше: по лакированному полу спортзала, по кафельному полу торгового центра, по каким-то другим полам, которые я не мог вспомнить. Но моё тело помнило. Моё тело всегда помнило. Сильные руки подхватили меня, приподняли голову над полом. Я почувствовал знакомый запах — гель для душа, что-то древесное, хлопок. Моя голова оказалась у него на коленях. — Шутовский! — голос Николая. Низкий, встревоженный — по-настоящему встревоженный, не как учитель, а как... кто? — Откройте глаза. Немедленно. Я открыл. Его лицо было так близко, что я видел каждую деталь. Тёмно-каштановые волосы, чуть растрёпанные, будто он только что провёл по ним рукой. Сдвинутые к переносице брови. Жёсткая линия челюсти, которую он, казалось, всегда сжимает. И глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками, в которых читалось что-то большее, чем простая тревога за ученика. Что-то, что он сам, возможно, не понимал. Я притянул его к себе. Схватился за ворот его футболки, сжал пальцы так, что костяшки побелели, и почувствовал, как напряглись его плечи. Он не отстранился. Не отодвинулся. Остался на месте, глядя на меня сверху вниз, и только желваки заходили под кожей. Я приподнялся — всего на несколько сантиметров, так близко, что почувствовал его дыхание на своей щеке. И прошептал ему на ухо — тихо, так, чтобы слышал только он один: — Надо поговорить. Фетишист. Его дыхание сбилось. Я услышал это отчётливо: вдох, который стал короче и резче. Почувствовал, как дрогнули мышцы под моими пальцами — всего на долю секунды, а потом он взял себя в руки. Выпрямился. Лицо снова стало спокойным, почти холодным. Но я видел — в его глазах что-то изменилось. Будто слово попало в цель. Будто оно значило для него больше, чем для кого-либо ещё в этом коридоре. — Он в порядке, — сказал Николай одному из врачей, который подошёл проверить и меня. Голос звучал ровно. Профессионально. — Просто переутомление. Реакция на стресс. Врач кивнул и отошёл — у него хватало работы с Лиамом. Я поднялся сам. Быстро, слишком резво для человека, который только что лежал без сознания на грязном линолеуме. Пара человек посмотрела на меня с удивлением, но кому какое дело — в школе и без меня хватало хаоса. Носилки с Лиамом уже выкатывали на улицу. Сирена снова взвыла. Елена Романовна шла за ними с кипой бумаг. Коридор постепенно пустел. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Николая. Он не уходил. Стоял в паре метров, скрестив руки на груди, и смотрел на меня в ответ. Выражение его лица было сложным — как будто внутри него боролись сразу несколько реакций, и ни одна не побеждала. — Зачем вы это сделали? — спросил он наконец. — Что именно? — Упали. Это же была симуляция, я прав? Я ухмыльнулся. В голове всё ещё шумело после падения, а может, после его близости. — Может, и симуляция. Зато вы подошли. Он не ответил. Только смотрел — и в этом взгляде было знакомое выражение. То самое почти-узнавание. Как будто он пытался поймать ускользающую мысль, но она всё время выскальзывала из пальцев. — Жду вас после уроков в спортзале, Шутовский, — сказал он наконец. Голос звучал ровно, но что-то в нём сломалось — какая-то перегородка, которой раньше не было. — Поговорим о вашем поведении. — Непременно, — ответил я. Он развернулся и ушёл. Я смотрел ему вслед — на широкие плечи, на тёмно-каштановые волосы, на то, как он двигается, — и сердце колотилось так, будто я только что пробежал стометровку. Слово было сказано. Теперь оставалось только ждать. Конец третьей главы.