Тени Детройта

14 МАЯ Часть первая. Утро Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы — неяркое, майское, ещё не успевшее раскалиться до летней духоты. Оно ложилось на пол длинными золотыми полосами, забиралось на край старого углового дивана, стоявшего внизу, и подбиралось к деревянным ступеням, ведущим на второй ярус кровати. Анастасия проснулась от того, что кто-то настойчиво топтался у неё в ногах. — Принцесса, — пробормотала она, не открывая глаз. — Отстань. Ещё рано. Кошка не отстала. Тайская порода, голубоглазая, с характерным затемнением на морде, ушах и лапах, она выглядела так, будто её окунули в тёмную краску, а потом забыли смыть. Ей было тринадцать, но двигалась она с грацией трёхлетней — лёгкая, пружинистая, совершенно уверенная в своём праве будить хозяйку в любое время суток. Принцесса наступила Анастасии на живот, потопталась, требуя внимания, и издала короткое требовательное «мяу». — Ладно-ладно, — девушка наконец разлепила глаза и потянулась, едва не задев рукой низкий потолок. — С днём рождения меня, да? Кошка склонила голову набок, будто понимала каждое слово. Анастасия перевернулась на бок и посмотрела вниз, свесившись с кровати. Её «гробик» — так мама в шутку называла спальное место под самым потолком — был тесным, но именно за эту тесноту она его и любила. Собственная маленькая крепость. Своя норка. Здесь, в пространстве шириной сто десять сантиметров и длиной почти три метра, она чувствовала себя в безопасности. Стены давили ровно настолько, чтобы напоминать: ты защищена. Внизу, на угловом чёрном диване, лежала недочитанная книга — «Метро», та самая, разбухшая после купания в ванной у знакомого папы. Рядом с диваном, между подлокотником и стеной, притулилась коробка от пятидесятипятидюймового телевизора — импровизированная полочка, куда она обычно ставила стакан с колой. Сейчас стакан был пуст. Анастасия спустилась по деревянным ступеням — сначала одна нога, потом вторая, привычно уклоняясь от низкой арки, отделявшей её угол от остальной комнаты. Шторы, заменявшие дверь, колыхнулись, пропуская её в основное пространство. Квартира была однушкой, но уютной, обжитой до последнего сантиметра. Коридор неширокий, слева — вешалки и шкаф-купе с зеркальными дверьми, где среди пальто и маминой джинсовой куртки висела её гордость — кожаная куртка. Она не висела на крючке, как всё остальное: Анастасия знала, что от этого кожа может растянуться, и аккуратно перекидывала её через плечики. Кожанка ждала своего часа. В Детройте, говорила мама, погода непредсказуемая — там она пригодится. Дальше по коридору — белый холодильник, не навороченный, но надёжный, в котором всегда стояла двухлитровая кола. Направо — совмещённый санузел. И прямо — комната, где она выросла. Шкаф-купе под потолок с зеркальными дверьми. Комод, на котором под кронштейном висел огромный телевизор — пятьдесят пять дюймов, папина гордость. Под телевизором — приставка, диски: «Человек-паук», «Одни из нас», все части, и отдельно — «Detroit: Become Human», заботливо поставленный так, чтобы не затерялся среди остальных. Она прошла эту игру трижды. Каждый раз — разные концовки. Каждый раз — новые мысли о том, что значит быть живым. На комоде, правее, стоял ароматизатор с цитрусовым маслом, а рядом — её портрет с выпускного четвёртого класса. Анастасия поморщилась, глядя на собственное детское лицо. Она не любила эту фотографию. Не любила фотографироваться вообще — до недавнего времени. Последние года два что-то изменилось: она даже завела Instagram, и хотя фотографий там было всего шесть, каждая была сделана с тем самым плёночным эффектом, какой даёт только старая камера родителей. Kodak EasyShare M380. Камера лежала на полке над столом, в её рабочем уголке, среди наклеек для блокнота, дырокола и разноцветных листочков. Анастасия взяла её в руки, повертела. Тяжёлая, не то что современные бездушные смартфоны. Родители фотографировались на неё в молодости — ещё до её рождения, когда мама одевалась в бутиках и не знала, что такое кредиты. Она положила камеру обратно и прошла на кухню. Завтрак был простым: чай, бутерброд с маслом и сыром, половинка яблока. Анастасия ела стоя, глядя в окно. За окном цвели каштаны — белые свечки среди резных листьев. Солнце уже поднялось выше, заливая двор тёплым светом. Хороший день. Очень хороший. Принцесса тёрлась о ноги, требуя своей доли. — Сейчас, — Анастасия наклонилась, чтобы погладить кошку, и заметила, как та на секунду замерла, уставившись в угол кухни. — Опять? Кошка медленно моргнула, глядя в пустой угол, где ничего не было. Анастасия усмехнулась. — Принцесса, ты меня пугаешь. Она знала, что кошка видит. Знала, кого она видит. Но привыкла. За последний год привыкла ко многому — к теням, которые двигались не совсем синхронно с предметами, к лёгкому покалыванию в пальцах, когда она злилась, к тому, что свечи на столе иногда гасли или загорались сами собой. Магия. Её личная, тайная, необъяснимая магия, которую она развивала по ночам, пока никто не видел. Сначала был страх. Потом — восторг. Потом — осторожные эксперименты: зажечь свечу, не прикасаясь к ней, пододвинуть к себе книгу, не вставая с кровати, погасить свет, когда лень тянуться к выключателю. Бытовая магия — так она это называла. Мелочи, не требующие усилий. То, что получалось почти на автомате. И тень. Тень была отдельно. Она видела её краем глаза годами — смутный силуэт, который исчезал, стоило повернуть голову. В детстве она думала, что сходит с ума. В шестнадцать — что у неё проблемы с глазами. В семнадцать, когда тень впервые заговорила, она чуть не поседела. — С днём рождения, Настя, — раздался голос откуда-то из-за плеча. Тихий, чуть насмешливый, но тёплый. Родной. Анастасия не вздрогнула. Она давно перестала вздрагивать. — Спасибо, Нокс, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты сегодня рано. — Я всегда рано. Ты просто обычно спишь дольше. Она обернулась. В углу кухни, где только что было пусто, теперь сгустилась тень — выше человеческого роста, с нечёткими контурами и двумя красноватыми точками на месте глаз. Принцесса, вместо того чтобы испугаться, тут же направилась к тени и потёрлась о неё боком. Прошла насквозь, но, кажется, осталась довольна. — Она по тебе скучала, — заметила Анастасия. — Я знаю. Мы с ней ночью играли, пока ты дрыхла. — Вы с ней? Без меня? — Ты ревнуешь? — в голосе Нокса послышалось явное удовольствие. — К собственной тени и кошке? — Иди в жопу, — беззлобно бросила Анастасия и повернулась к плите, чтобы налить себе ещё чаю. — Сегодня шашлыки, кстати. Хочешь посмотреть, как папа будет мясо жечь? — Твой папа не жжёт мясо. Он единственный, кто умеет его готовить. И кабачки кольцами режет. Не то что твоя мама. — Просто у мамы другие таланты. — Например? — Например, терпеть нас с папой. Это, знаешь ли, требует невероятной выдержки. Нокс тихо рассмеялся — звук, похожий на шорох листьев. Анастасия допила чай и пошла одеваться. Сегодня она выбрала то, в чём было удобно и красиво одновременно: джинсы-буткат на низкой посадке, тёмные, с узорами на задних карманах, и футболку глубокого тёмно-виноградного цвета с V-образным вырезом. Вырез открывал ключицы и спускался достаточно низко, чтобы был виден край чёрного кружевного лифа. Анастасия поправила его перед зеркалом, оценила результат. Нормально. Не вульгарно, но и не по-старушечьи. Из украшений — золотая цепочка с крестиком на шее и кольца на обеих руках. На левой — одно, серебряное, на среднем пальце. На правой — два: на безымянном квадратный кристалл в обрамлении мелких камней, а на среднем, надетое на первую фалангу, — V-образное кольцо-корона, инкрустированное прозрачными стразами. Она машинально поправила его — вечно сползало, потому что сидело на второй фаланге, а не на третьей, как обычно носят кольца. Маникюр — тёмно-фиолетовый, с мелким глиттером тёплого фиолетового оттенка. Ногти недлинные, но острые, как кошачьи когти. Анастасия провела кончиками пальцев по ладони — да, с такими ногтями кулак не сожмёшь. Красота требует жертв. Волосы — каре чуть ниже плеч, тёмно-каштановые, с каскадными прядями и отросшей чёлкой-шторкой, плавно переходящей в основную длину. Она уложила их на свободный боковой пробор, позволив передним прядям асимметрично спадать на лицо, частично прикрывая лоб и скулы. Ресницы длинные, густые, с эффектом «лиса» — благодаря им взгляд становился чуть хитрым, игривым, даже когда сама она этого не хотела. — Ты похожа на ведьму, — заметил Нокс, наблюдая за ней из угла. — Я и есть ведьма, — ответила Анастасия, подводя глаза. — Почти. — Почти не считается. — Считается. Когда научусь летать — буду считаться полностью. — Ты не научишься летать. Ты не Ванда Максимофф. — Ты не можешь знать наверняка, — она бросила на него быстрый взгляд в зеркале. — Ты вообще кто? Тень. Ты даже не человек. — Я твоя тень. Этого достаточно. Анастасия хмыкнула и взяла с полки Kodak. Сегодня будет много кадров. Хороший день нужно запомнить. --- Родители уже проснулись. Мама, Мария, суетилась на кухне, собирая пакеты с маринованным мясом, овощами, хлебом и прочей снедью, которую полагалось брать на шашлыки. Папа, Дмитрий, сидел на балконе с чашкой кофе и сигаретой, наслаждаясь последними минутами покоя перед тем, как его призовут к мангалу. — Настюш, ты готова? — крикнула мама, не оборачиваясь. — Почти, — Анастасия заглянула на кухню. — Давай помогу. — Да тут уже всё, считай. Отца только растолкай, а то он опять до обеда будет кофе пить и в потолок плевать. — Я не плюю в потолок, — донёсся с балкона спокойный голос папы. — Я созерцаю. — Созерцатель хренов, — фыркнула мама, но без злости. — Давай, созерцай быстрее, через полчаса выходим. Аня с родителями уже звонили, они к леску подойдут. Вика твоя тоже. Анастасия кивнула. Аня. Ну конечно. Куда же без Ани. Она не то чтобы ненавидела её. Нет, для ненависти нужно слишком много энергии. Аня просто была... Аней. Завистливой, лицемерной, вечно строящей из себя дурочку, когда нужно было выкрутиться из ситуации. Они дружили семьями лет десять, и за это время Анастасия успела понять: Аня не изменится. Она всегда будет соревноваться, всегда будет пытаться выставить её в плохом свете, всегда будет делать вид, что ничего такого не имела в виду. Но сегодня был день рождения. Сегодня даже Аня могла быть сносной — особенно когда светило солнце и пахло шашлыками. — Ладно, — сказала Анастасия вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я готова. — Я тоже, — прошелестел Нокс. Принцесса мяукнула и пошла к своей миске — требовать завтрак. --- Часть вторая. Лесок Лесок находился в пятнадцати минутах ходьбы от дома — небольшой зелёный массив между спальными районами, чудом избежавший застройки. Там росли старые липы и клёны, а ближе к центру была поляна с мангалом, которую местные жители считали своей по праву давности. Полиция туда не совалась — в военное время у них были дела поважнее, чем разгонять компании с шашлыками. Анастасия шла рядом с Викой, чуть позади родителей. Вика Жолдак — лучшая подруга, стабильная и спокойная, как скала. Ей исполнилось восемнадцать ещё в январе, второго числа, и теперь они обе были совершеннолетними. Вика была одета просто: джинсы, футболка, кеды. Никаких каблуков, никакой косметики. Ей это было не нужно — у неё была та естественная, спокойная красота, которая не требовала украшений. — Ну что, — Вика пихнула её локтем в бок, — какие планы на восемнадцатилетие? Шашлыки — это святое, но, может, ещё что-то? — Да какие планы? — Анастасия пожала плечами. — Сейчас поедим, потом, может, погуляем. Вечером родители что-то там приготовили, не знаю. Папа обещал торт. — Торт — это серьёзно. — Ага. Особенно если он сам его покупал. В прошлый раз он принёс торт с надписью «С днём рождения, Наташа». Меня зовут Настя, если что. Вика фыркнула. — Серьёзно? — Абсолютно. Сказал, что другого не было. А мама сказала, что он просто не смотрит, что покупает. Но торт был вкусный, так что я не жаловалась. Они рассмеялись. Солнце припекало всё сильнее, и Анастасия пожалела, что не взяла кепку. Впрочем, волосы у неё были густые, голову не напечёт. Сзади послышались голоса — подходили Аня с родителями. Аня , высокая блондинка с вечно невинным выражением лица, шла впереди, размахивая пакетом с какими-то салатами. Её мама, Татьяна, несла сумку-холодильник, а папа, Сергей, тащил раскладные стулья. — Настенька! — Аня помахала рукой с энтузиазмом, который мог быть искренним, а мог и нет. — С днём рождения! Восемнадцать — это круто! — Спасибо, — Анастасия улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия. — Ты уже чувствуешь себя взрослой? — Пока только чувствую, что жрать хочу. Аня рассмеялась — чуть громче, чем требовала ситуация, — и присоединилась к процессии. Её мама тут же завела разговор с Марией, папа — с Дмитрием. Взрослые обсуждали какие-то взрослые вещи: рост цен, последние новости, кто из общих знакомых уехал за границу, а кто остался. Поляна встретила их тишиной и прохладой. Деревья здесь росли достаточно густо, чтобы создавать тень, но не настолько, чтобы мешать солнцу пробиваться сквозь листву. Мангал был старый, сложенный из кирпичей ещё в незапамятные времена, но надёжный. Дмитрий тут же принялся за дело: разжёг угли, разложил шампуры, достал мясо. Кабачки, нарезанные ровными кольцами, ждали своей очереди на отдельной тарелке. — Димасик, не пережарь! — крикнула Мария. — Я? Пережарю? — Папа изобразил оскорблённое достоинство. — Женщина, ты с кем разговариваешь? Я мастер шашлыка. Я шашлычный сенсей. Я... — Ты просто не отвлекайся и следи за мясом, — перебила мама, но улыбнулась. Анастасия и Вика устроились на траве чуть поодаль от взрослых. Аня села рядом, скрестив ноги по-турецки, и достала телефон. — Вы видели, что Вероника выложила? — спросила она, листая ленту. — Она опять с тем парнем, ну, с Серёжей. Они на море уехали. В Одессу. — В Одессу сейчас не очень, — заметила Вика. — Там же... — Ну да, — Аня кивнула. — Но она говорит, что у них всё нормально. Типа, они далеко от всего. Романтика. Анастасия промолчала. Она не следила за Вероникой. Она вообще мало за кем следила в соцсетях — только за теми, кто был ей действительно интересен. А таких было немного. — А вы слышали про Лёху? — продолжала Аня. — Его в армию забирают. — Ему же только девятнадцать, — сказала Вика. — Ну и что? Сейчас многих забирают. У него отсрочки нет. Анастасия перевела взгляд на мангал. Папа переворачивал шампуры, от углей поднимался ароматный дым. У папы была бронь — его не могли забрать. У Викиного отца брони не было. Его мобилизовали ещё в прошлом году, и Вика почти не говорила об этом. Только иногда, когда они оставались вдвоём, она упоминала: «Папа звонил. Сказал, что живой». Война была везде. Она пропитала воздух, как дым от сигарет, стала частью повседневности. К ней привыкли. К сиренам привыкли, к новостям привыкли, к тому, что кто-то из знакомых уезжает, а кто-то не возвращается, — тоже привыкли. Анастасия иногда думала: что с ней не так? Почему она не плачет, не кричит, не боится? Мама говорила — это защитная реакция. Психика блокирует то, что слишком тяжело пережить. Анастасия не знала, так ли это. Она просто жила. Просто шутила. Просто ждала, когда всё закончится. — Настя, ты чего загрузилась? — Вика легонько толкнула её в плечо. — День рождения всё-таки. — Да так, — Анастасия тряхнула головой. — Задумалась. О том, что шашлык уже пахнет, а нам ещё ждать. — Долго ждать? — спросила Аня. — У папы спроси. Он у нас главный по мясу. Она достала Kodak и направила объектив на мангал. Щёлкнула кнопка. Кадр: папа с шампурами в руках, на заднем плане — мама, Татьяна и Сергей, которые раскладывают стулья. Солнечный свет, зелень, дым. — Ты всё ещё с этой мыльницей ходишь? — удивилась Аня. — У тебя же телефон есть. — На телефоне не так, — ответила Анастасия. — Тут плёнка. Эстетика. — Какая плёнка? Это же цифра. — Ну, не плёнка. Но эффект как на плёнке. Не важно. Аня пожала плечами и снова уткнулась в телефон. Анастасия сделала ещё несколько кадров: Вика смеётся, прикрывая лицо рукой; Аня смотрит в экран; листья клёна на фоне неба. Хорошие кадры. Живые. — Меня сфоткай, — прошелестел Нокс. — Тебя не видно на фото, — тихо ответила Анастасия, делая вид, что поправляет настройки камеры. — А ты попробуй. Она направила объектив на тень под деревом, где, как она знала, прятался Нокс. Щёлк. На экране Kodak отобразился снимок: дерево, трава, тень. Но тень была гуще, чем ей следовало быть, и в ней угадывались два красноватых проблеска. — Ого, — прошептала она. — Что я говорил. — Ты позировал, что ли? — Конечно. Я photogenic. Она фыркнула и убрала камеру. Шашлык поспел через полчаса. Папа снял шампуры с мангала, и все потянулись к импровизированному столу — большому покрывалу, расстеленному прямо на траве. Мясо было отменным: сочное, в меру прожарённое, с тонким ароматом дымка. Кабачки, нарезанные кольцами, тоже удались — мягкие, чуть сладковатые. Анастасия ела и думала, что ради такого можно и Аню потерпеть. — Насть, — мама протянула ей пластиковый стакан с соком, — ну что, какие ощущения в восемнадцать? — Да такие же, как в семнадцать, только на год старше. — А я в восемнадцать уже замуж собиралась, — мама мечтательно вздохнула. — С отцом твоим познакомилась, и всё — пропала. — Я не пропаду, — пообещала Анастасия. — Мне ещё учиться. — Учись-учись, — папа, услышав разговор, повернулся к ним с шампуром в руке. — Образование — это важно. Но и про личную жизнь не забывай. — Пап, ты серьёзно? Мне только восемнадцать исполнилось, а ты уже про личную жизнь? — А что такого? В твоём возрасте я уже... — Дима, — мама выразительно посмотрела на него, — не начинай. — Да я и не начинаю! Я просто говорю: пусть присмотрится. Вдруг кто-то уже бегает за ней? А она молчит. — Никто за мной не бегает, — сказала Анастасия и потянулась за очередным куском мяса. — И слава богу. Бегающих мне только не хватало. — Как это никто? — Аня вдруг оторвалась от телефона и посмотрела на неё с тем самым невинным выражением, за которым обычно скрывалась какая-то гадость. — А мне Вика рассказывала, что в колледже за тобой один парень с третьего курса... — Аня, — Вика подняла глаза от тарелки, — я тебе ничего такого не рассказывала. — Ну как же, ты говорила... — Я говорила, что он спросил у Насти конспект. Один раз. Это не «бегает». — Ну, конспект — это только начало, — Аня улыбнулась. — Конец, — отрезала Анастасия. — Он мне не нравится. У него голос как у скрипучей двери. Вика поперхнулась соком и закашлялась. Мама укоризненно покачала головой, но было видно, что она едва сдерживает смех. Папа откровенно заржал. — Настя, ну нельзя же так про людей! — сказала Татьяна, мама Ани, но без особого осуждения. — Я правду говорю. У него реально голос как несмазанная петля. Если бы он мне пел серенады, я бы вызвала сантехника. Теперь засмеялись все, включая Аню. Анастасия поймала взгляд Вики — та показала ей большой палец. День катился своим чередом. Они ели, болтали, смеялись. Анастасия сделала ещё десяток снимков на Kodak. Сфотографировала родителей вместе — папа обнимает маму за плечи, мама пытается вырваться, но улыбается. Сфотографировала Вику — та сидит на траве, щурится от солнца, на губах лёгкая улыбка. Сфотографировала даже Аню — потому что день был хороший, и не стоило портить его старыми обидами. — Настя, — Вика подвинулась ближе, когда взрослые снова заговорили о чём-то своём, — а ты не думала, что будешь делать после колледжа? — В смысле? — Ну, куда поступать. Университет, работа, всё такое. — Не знаю, — Анастасия пожала плечами. — Я же энергетический выбрала случайно. Просто с тобой за компанию пошла. Может, по специальности пойду. Может, нет. Мне вообще нравится криминалистика. — Криминалистика? — Вика удивлённо подняла бровь. — Ты про это не рассказывала. — Да я только недавно задумалась. Ну, знаешь, когда детективные сериалы смотришь... «Касл», например. Или игры типа «Detroit». Мне интересно, как работают судмедэксперты, как они собирают улики, как вычисляют преступников. Это как пазл. Только пазл из трупов. — Из трупов, — повторила Вика. — Ну да, звучит... заманчиво. — Я серьёзно! — Анастасия даже развернулась к ней всем корпусом. — Представь: ты заходишь на место преступления, видишь тело, кровь, беспорядок, и тебе нужно понять, что произошло. Это же как детективная головоломка. Только реальная. — Ты когда так говоришь, у тебя глаза горят. Это немного пугает. — Боишься, что я стану маньяком? — Нет, боюсь, что ты станешь тем человеком, который будет присылать мне фотографии с мест преступлений и говорить: «Смотри, какой интересный разрез». Анастасия рассмеялась. — Обещаю, фотографии присылать не буду. Только описания. — Утешила. Солнце начало клониться к закату, когда они наконец собрались домой. Взрослые сматывали покрывало, собирали посуду, тушили угли. Анастасия помогла сложить стулья и понесла пакет с пустыми контейнерами. — Хороший день, — сказала мама, когда они шли обратно. — Давно так не сидели. — Угу, — Анастасия кивнула. — Хороший. Она не знала, что он последний. В смысле — последний такой. Последний, где все вместе, где смех и шашлыки, где нет ни войны, ни расставания, ни неизвестности. Последний день, когда она ещё Настя из Киева, а не Астрид из Детройта. Но пока она этого не знала. Пока она просто шла домой, несла пакет с контейнерами и думала, что жизнь — хорошая штука, если в ней есть май, шашлыки и люди, которых любишь. --- Часть третья. Балкон Вечером, когда они вернулись домой и разобрали вещи, мама вдруг стала серьёзной. Не той серьёзностью, с какой она обычно требовала помыть посуду или убрать в комнате, — другой. Глубинной. Анастасия заметила это не сразу, но когда заметила, внутри что-то ёкнуло. — Насть, — мама остановила её в коридоре, — зайди на балкон. Мы с папой там. Поговорить надо. — О чём? — Зайдёшь — узнаешь. Анастасия пожала плечами и пошла на балкон. Папа уже сидел там, на новом диванчике — том самом, который оккупировала она, как только его купили. Он курил, глядя в темнеющее небо. Мама зашла следом и тоже закурила, чего она почти никогда не делала. В воздухе повис горьковатый запах табака. — Садись, — мама кивнула на диванчик. Анастасия села. Между родителями, как в детстве. Только теперь она была взрослой. И разговор, судя по всему, предстоял взрослый. — Мы хотели с тобой поговорить, — начала мама. — О твоём будущем. О войне. О том, что происходит. — Я слушаю. Мама затянулась, выдохнула дым и продолжила: — Ты же знаешь, что ситуация в стране сложная. Очень сложная. Мы не знаем, что будет завтра. Не знаем, как долго это продлится. И мы с папой... мы хотим, чтобы ты была в безопасности. — Я в безопасности, — сказала Анастасия. — Мы же не на передовой. — Пока не на передовой, — папа впервые подал голос. — Но кто знает, что будет через полгода? Через год? Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. Нельзя, чтобы эта жизнь прошла в подвалах и бомбоубежищах. Анастасия молчала. Она знала, к чему они клонят. Знала — и не хотела верить. — У тебя есть крёстная, — сказала мама. — Кэтрин. Она живёт в Америке, в Детройте. Ты её не помнишь — она приезжала, когда ты была совсем маленькой. Но она хорошая. Детектив, свой дом, стабильная работа. И она согласна принять тебя. — Принять? — Анастасия нахмурилась. — В смысле — к себе? — Да. Пожить у неё. Пока здесь всё не устаканится. — Уехать из Украины? — Да. Повисла пауза. Сигаретный дым вился в вечернем воздухе, растворяясь в сумерках. Где-то вдалеке лаяла собака. Во дворе кто-то включил музыку. Анастасия смотрела то на маму, то на папу. Потом перевела взгляд на свои кольца — правое, V-образное, снова сползло, и она машинально поправила его. — И когда? — спросила она. — Через пару дней, — мама говорила тихо, но твёрдо. — Мы уже всё организовали. Билеты на поезд до Польши, оттуда самолётом в Детройт. Крёстная встретит. Всё готово. — Через пару дней, — повторила Анастасия. — То есть я даже не успею... — Успеешь попрощаться, — папа положил руку ей на плечо. — С Викой, с друзьями. Мы не выгоняем тебя, солнышко. Мы хотим, чтобы ты была в безопасности. Это другое. — Я понимаю. И она правда понимала. Где-то глубоко внутри, под слоем шока и неверия, она понимала, что они правы. Война — это не шутки. И если есть возможность уехать туда, где не стреляют, — надо уезжать. Это не трусость. Это инстинкт самосохранения. — Хорошо, — сказала она. — Я поеду. Мама выдохнула, и Анастасия только сейчас заметила, как сильно та была напряжена. — Умница, — мама обняла её, прижала к себе. — Мы будем скучать. Безумно будем скучать. Но так правильно. Папа ничего не сказал, только потрепал её по голове — совсем как в детстве. И от этого жеста вдруг защипало в глазах. Но она не заплакала. Она давно не плакала. Лет с тринадцати. Разговор продолжался ещё какое-то время. Мама рассказывала про Кэтрин — какая она, чем занимается, где живёт. Папа шутил, что в Америке ей придётся говорить по-английски, а она его толком не знает. Анастасия отшучивалась в ответ: «Выучу, не проблема». Но внутри росло странное, незнакомое чувство. Не страх. Не грусть. Предвкушение. Да, она боялась. Да, ей было жаль оставлять Вику, родителей, Принцессу, свою комнату, свой город. Но где-то глубоко, в самой сердцевине, она чувствовала: это начало. Начало чего-то нового. Чего-то, что изменит всё. Она не знала, насколько окажется права. --- Часть четвёртая. Ночь Ночь опустилась на Киев мягко, по-весеннему. Воздух остыл, но не до холода — до приятной прохлады, когда хочется накинуть на плечи плед и сидеть, глядя на звёзды. Анастасия снова вышла на балкон, когда родители уже легли. Она села на диванчик, поджав ноги, и достала из кармана джинсов пачку сигарет. Тонкие. Дамские. Она курила редко — не столько из-за никотина, сколько из-за эстетики. Ей нравилось, как дым вьётся в воздухе, как тлеет кончик сигареты в темноте, как это смотрится — девушка в ночи, одна, с сигаретой в пальцах и мыслями где-то далеко. Кинематографично. Атмосферно. И кожанка бы сюда идеально подошла — но кожанка висела в коридоре, ждала Детройта. Она закурила. Первая затяжка — горьковатая, чуть обжигающая. Вторая — мягче. Третья — уже привычно. — Ты в порядке? — Нокс возник рядом, растекаясь по полу балкона, как лужа темноты. Потом сгустился, принял форму — высокую, с красными проблесками на месте глаз. — В порядке, — Анастасия выдохнула дым. — А что? — Ты куришь. Ты куришь, когда нервничаешь. — Я курю, когда хочу курить. — Врёшь. — Конечно, вру. — Она криво усмехнулась. — Ты же моя тень. Ты должен знать. Нокс помолчал, потом придвинулся ближе. Она чувствовала его присутствие как лёгкое покалывание на коже — он не мог прикоснуться к ней по-настоящему, только лёгким касанием, похожим на вату. — Ты хочешь уехать? — спросил он. — Не знаю. — Анастасия сделала ещё одну затяжку. — С одной стороны — да. Там нет войны. Там безопасно. Я смогу учиться, работать, жить нормально. С другой стороны... я никого там не знаю. Только крёстную, которую даже не помню. — И меня. — Ты — это другое. Ты часть меня. Ты поедешь со мной в любом случае. — Это точно. Она улыбнулась и стряхнула пепел в маленькую жестяную банку, которую папа использовал как пепельницу. — Что я буду делать в Америке, Нокс? Серьёзно. Я не знаю языка толком, у меня нет друзей, нет... — У тебя есть магия. — Магия, — она хмыкнула. — Да, точно. Магия. Которую я не понимаю и не контролирую. Которую никто не должен видеть. Которая... — она посмотрела на свою правую руку. Пальцы чуть заметно подрагивали. — Которая иногда пугает меня до чёртиков. — Но ты же рада, что она у тебя есть. — Рада, — признала она. — Когда впервые получилось зажечь свечу, я чуть не завизжала от восторга. Как ребёнок, которому подарили игрушку. А потом... потом я начала думать: почему я? Почему именно я? И что мне с этим делать? — Жить, — сказал Нокс. — Просто жить. И использовать, когда нужно. — Ты говоришь как наставник из фильма про супергероев. — Я твоя тень. Это почти то же самое. Она рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить родителей. Потом затушила сигарету и откинулась на спинку диванчика. Тревога не уходила. Она сидела где-то в груди, под рёбрами, и тихо покалывала. Анастасия попыталась заглушить её старым проверенным способом — начала считать. Предметы на балконе: диванчик, банка-пепельница, папин недостроенный светильник, керамическая штука для проводов, которую папа ей отдал и которую она крутила в пальцах уже полдня, — раз. Два. Три. Четыре. Всё на своих местах. Всё под контролем. — Не помогает? — спросил Нокс. — Немного. — Тогда считай ещё. Она считала. Звёзды на небе — те, что видны между облаками. Ветки каштана за окном. Окурки в банке. Всё считала, всё пересчитывала, пока тревога не отступила на шаг. Не исчезла — но хотя бы перестала давить. — Я справлюсь, — сказала она вслух. Не Ноксу — себе. — Я всегда справляюсь. — Я знаю. Она посидела ещё немного, глядя в темнеющее небо, а потом пошла спать. Завтра будет новый день. Завтра нужно будет рассказать Вике. Завтра нужно будет начать собирать вещи. Сегодня — просто ночь. Просто тишина. Просто последний день, когда она была Настей. --- Часть пятая. Прощание Понедельник прошёл как в тумане. Анастасия позвонила Вике и попросила встретиться. Они встретились в их любимом месте — на скамейке в парке, между колледжем и домом. Анастасия рассказала. Вика слушала молча, и только когда она закончила, тихо спросила: — Когда? — Послезавтра. Шестнадцатого. — Так скоро. — Да. Повисла пауза. Вика смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Потом подняла глаза. — Ты же будешь звонить? — Конечно. — И писать. — Каждый день. — Врёшь. У тебя разница во времени, ты будешь забывать. — Не буду. Я тебе обещаю. Вика помолчала ещё немного, а потом вдруг обняла её — крепко, до хруста в костях. — Я буду скучать, — сказала она. — Я тоже. Анастасия почувствовала, как к горлу подкатывает комок, но сглотнула его. Не сейчас. Не здесь. Она не плачет при людях. Она вообще не плачет. Уже давно. Аню она тоже известила — просто чтобы не было истерик. Аня, как ни странно, отреагировала спокойно. Сказала: «Я всегда знала, что ты далеко пойдёшь». И в этой фразе было что-то такое, от чего Анастасии захотелось ответить резкостью. Но она сдержалась. Последние дни не стоило портить ссорами. Вечером они собрались втроём — Анастасия, Вика и её мама. Мама Вики, тихая и добрая женщина, принесла пирог. Они сидели на кухне, пили чай и говорили о пустяках — только бы не о главном. О том, что Анастасия уезжает. О том, что неизвестно, когда они увидятся снова. — Ты там это, — Вика вдруг замялась, — береги себя. Не ввязывайся в неприятности. — Я? В неприятности? — Анастасия картинно возмутилась. — Я сама невинность. — Ага. Особенно когда споришь с преподавателями. — Он сам виноват. Не надо было говорить, что моя работа — плагиат. Я её сама писала. — Ты её за ночь написала. — И что? Главное — результат. Они рассмеялись. Мама Вики улыбнулась и покачала головой. На следующий день, во вторник, Анастасия начала собирать чемоданы. Вернее, сначала она просто сидела перед открытым шкафом и не знала, с чего начать. Что брать? Что оставить? Как уместить всю жизнь в два чемодана? Мама пришла на помощь. — Так, давай по порядку, — сказала она, деловито выдвигая ящики. — Базовые вещи: джинсы, футболки, свитер. В Детройте погода непредсказуемая, так что и тёплое, и лёгкое. Кожанку не забудь. — Я помню. — Обувь: кроссовки, сапоги, туфли. Каблуки свои бери, всё равно без них не можешь. — Мам... — И нижнее бельё. Всё бери, не стесняйся. Лучше больше, чем меньше. Папа в это время стоял в дверях и наблюдал за процессом с выражением лёгкой паники на лице. — Дима, достань ещё один чемодан! — скомандовала мама. — Ещё один? У нас что, переселение народов? — Дима! — Ладно-ладно, — папа поднял руки в притворной капитуляции. — Достану. Но если что, я предупреждал: столько вещей она не утащит. — Утащит. У неё есть я. — О, так ты с ней едешь? — Дима, не начинай! — мама запустила в него скомканной футболкой, и папа, смеясь, скрылся в коридоре. Анастасия смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Родители. Её сумасшедшие, любимые родители. Она будет скучать даже по их перепалкам. Чемоданы собрали за несколько часов. Мама то и дело что-то докладывала: то тёплые носки, то запасные наушники (проводные Panasonic, папа посоветовал), то блокнот, который Анастасия вела последние месяцы — с коллажами, наклейками и фотографиями. Она взяла его в руки, полистала. Вот Вика смеётся на перемене. Вот закат над колледжем. Вот она сама — редкий кадр, где она не кривится от камеры. — Это обязательно брать? — спросила мама. — Обязательно. Вечером, когда всё было собрано, Анастасия ещё раз вышла на балкон. Одна. Без сигарет, без Нокса — он где-то внутри, в тенях, но не показывался. Она просто стояла и смотрела на город. На каштаны, на крыши соседних домов, на огни в окнах. Завтра — поезд. Послезавтра — самолёт. А потом — новая жизнь. Она всё ещё не осознавала этого до конца. Мозг отказывался верить, что через двое суток она будет за тысячи километров отсюда. Что она не увидит Вику завтра, послезавтра, через неделю. Что не услышит папиных шуток за ужином. Что не почувствует маминых объятий — тех самых, которые всегда пахли духами и немного кухней. Она глубоко вздохнула и поправила кольцо на правой руке. — Справлюсь, — сказала она вслух. — Я всегда справляюсь. --- Часть шестая. Вокзал Шестнадцатое мая. Утро. Солнце, как назло, светило ярко — будто издевалось. Аэропорт в Киеве не работал, поэтому маршрут лежал через Польшу. Сначала поезд до границы, потом пересадка, потом самолёт в Детройт. Долгая дорога. Очень долгая. На вокзале было многолюдно. Кто-то уезжал, кто-то провожал, кто-то просто ждал своего поезда. Анастасия стояла на платформе с двумя чемоданами и рюкзаком за плечами. Рядом — родители и Вика. — Ну, — папа кашлянул, — кажется, пора. Мама уже плакала — тихо, беззвучно, вытирая слёзы платком. Анастасия обняла её — крепко, как могла. — Я буду звонить, мам. Честно. — Только не редко. А то я себе места не найду. — Я часто буду звонить. И писать. Ты же знаешь, я теперь взрослая. Можно всё. — Взрослая, — мама шмыгнула носом. — А для меня всё равно ребёнок. Папа обнял её следом — коротко, по-мужски, но она чувствовала, как дрожат его руки. — Береги себя, — сказал он. — Если что — сразу звони. Деньги на карте, не трать всё сразу. И... слушайся крёстную. Она хорошая. — Я буду. Она повернулась к Вике. Та стояла чуть в стороне и смотрела на неё так, будто пыталась запомнить каждую деталь: лицо, причёску, кольца, даже то, как Анастасия поправляет сползающее V-образное кольцо на правой руке. — Ну, — сказала Анастасия. — Ну, — эхом отозвалась Вика. И они обнялись. Так крепко, что перехватило дыхание. — Ты моя единственная подруга, — прошептала Анастасия. — Остальные — просто люди. — Знаю. Ты мне тоже. — Я вернусь. Когда-нибудь. — Конечно, вернёшься. Куда ты денешься. Объявили посадку. Анастасия подхватила чемоданы, последний раз обернулась. Мама плакала, папа обнимал её за плечи, Вика стояла, выпрямившись, и смотрела прямо перед собой. Потом — короткий взмах рукой. Прощание. Анастасия шагнула в вагон. --- Часть седьмая. Дорога Поезд тронулся. За окном поплыли дома, деревья, линии электропередач. Анастасия сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как исчезает вдали Киев. Город, где она родилась. Город, где она выросла. Город, который она покидала. В купе было тихо. Она ехала одна — так было проще, да и билеты в последний момент достать на одно место легче, чем на несколько. Чемоданы лежали на верхних полках, рюкзак — рядом, на сиденье. В рюкзаке — самое ценное: документы, деньги, Kodak, блокнот и старая камера-мыльница родителей, которую она не доверила багажу. — Далеко едем, — Нокс проявился в углу купе, как всегда без предупреждения. Красные глаза тускло светились. — Далеко. — Волнуешься? — Нет, — Анастасия оторвала взгляд от окна. — То есть да. То есть не знаю. — Это нормально. — Я знаю, что нормально. Просто... — она замолчала, подбирая слова. — Просто я никогда не была так далеко от дома. И никогда не думала, что уеду вот так — насовсем. — Не насовсем. Ты вернёшься. — Ты правда в это веришь? — Я знаю, — в голосе Нокса прозвучало что-то похожее на уверенность. — Ты не из тех, кто забывает, откуда пришёл. Она слабо улыбнулась и снова отвернулась к окну. За окном проплывали поля, перелески, маленькие станции. Украина. Её Украина. Такая красивая и такая израненная. Границу переходили долго — пробки, проверки, очереди. Анастасия простояла в коридоре вагона почти час, пока пограничники проверяли документы. Потом — польская сторона, новые штампы, новые лица. И наконец — свобода. Поезд поехал дальше. В Польше она пересела на самолёт. Аэропорт встретил её шумом, ярким светом и толпами людей. Анастасия никогда не летала на самолёте. Она немного боялась, но виду не подавала. Просто шла по указателям, сжимая в руке посадочный талон, и делала вид, что всё под контролем. Посадка. Кресло у иллюминатора. Ремень безопасности. Стюардесса с вежливой улыбкой объясняет правила поведения на борту. Анастасия слушает вполуха — всё равно ничего не запомнит. Самолёт взлетает. Она смотрит в иллюминатор, как земля уходит вниз. Дома становятся точками, дороги — ниточками, облака — белой ватой. И где-то там, внизу, остаётся всё: Киев, колледж, Вика, родители, Принцесса, балкон, диванчик, каштаны, война. Вся её прошлая жизнь. А впереди — Детройт. Крёстная. Магия, которая ждёт, когда её примут. Новая жизнь, которая начнётся с чистого листа. Анастасия закрывает глаза. Она больше не Настя. Теперь она Астрид.