РАСКОЛ, или иней на пепе

В книгах мудрецов написано: не тот силён, кто ломает. Тот силён, кто стоит — и не даёт другим понять, что стоит на краю.

Дрова Е Уцзи расколол все. До последнего полена. Методично, с идеальной техникой, с той точностью удара, которая заставила пришедшего за вязанкой младшего ученика молча развернуться и уйти, не рискнув прерывать. Мо Шэн сидел на чурбаке поодаль, делал вид, что чинит ремешок сапога, и думал о том, что за три года не видел, чтобы его господин так равномерно расходовал усилие на что-то не боевое. — Я думал, вы не устаёте, — сказал он наконец. — Это не усталость, — ответил Е Уцзи, опуская топор. — А что? Молчание. Полено треснуло надвое с чистым, резким звуком. — Не знаю, — сказал Е Уцзи. — Но оно мешает думать. — Это называется “раздражение”, — любезно пояснил Мо Шэн. — Откуда оно? — Господин, — осторожно произнёс Мо Шэн, — вы только что видели, как красивый, обаятельный человек флиртовал с А-Хэ прямо у вас перед лицом, а А-Хэ улыбнулся ему — ну, не улыбнулся, но почти, по меркам А-Хэ это считается, — и вы спрашиваете, откуда раздражение. Пауза. — Он улыбнулся? — Вы не заметили? — Я смотрел на Лу Ифаня. — Понятно, — вздохнул Мо Шэн. — Значит, вы смотрели на Лу Ифаня, а не на А-Хэ. Что само по себе уже говорит кое-что. Е Уцзи поставил следующее полено. — Что это говорит? Мо Шэн закрыл глаза. Открыл. Спросил у неба взглядом что-то безмолвное и явно не получил ответа. — Это говорит, — произнёс он терпеливо, — что Лу Ифань вас беспокоит. — Он не опасен. — Физически — нет. — Мо Шэн сложил руки. — Но вы, господин, три года смотрели на людей и не замечали ни одного. А теперь вы замечаете каждого, кто подходит к А-Хэ ближе, чем вы сами. И это — другое. Топор завис. — Это означает, — продолжал Мо Шэн, пользуясь тишиной, — что А-Хэ для вас — не просто “кто-то, кого надо защитить”. Потому что угрозу вы бы оценили спокойно. А здесь вы колете дрова. Е Уцзи медленно опустил топор. Долго смотрел на расколотые поленья — на ровный срез, на светлую древесину, открывшуюся там, где кора скрывала её снаружи. — Мо Шэн, — сказал он наконец, и в его голосе было что-то непривычное, что Мо Шэн не сразу опознал. Что-то вопросительное — не “уточни факт”, а настоящее, неуверенное, живое “объясни мне то, что я не понимаю”. — Что мне делать с этим? Мо Шэн встал, отряхивая штаны. — Для начала, — сказал он, — не колоть все дрова за один раз. Завтра они снова понадобятся. Лу Ифань нашёл А-Хэ вечером — там, где А-Хэ всегда был вечером в последние дни: в саду, у ивовых ростков, с маленькой плошкой масла, которую он поджигал “просто чтобы видеть, если что-то не так”. — Нашёл тебя, — сказал Лу Ифань, и в его голосе была улыбка, которую А-Хэ слышал, даже не видя лица. — Сектанты сказали “он обычно в саду вечером”. Это правда? — Обычно, — согласился А-Хэ, не оборачиваясь. Шаги. Лу Ифань опустился рядом — не вплотную, на расстоянии приличия, но достаточно близко, чтобы А-Хэ почувствовал тепло, которое от него исходило. Обычное тепло живого человека, ничего больше. — Значит, ты здесь каждый вечер, — произнёс Лу Ифань, разглядывая ивовые ростки. — Красивые. Чьи? — Мои. — А-Хэ. — Лу Ифань повернулся к нему чуть-чуть, вполоборота — не напирая, просто так, как садятся рядом, когда хотят смотреть не на пейзаж, а на собеседника. — Я не флиртую. А-Хэ, которому до этого момента казалось, что именно флиртом происходящее и являлось, посмотрел на него. — Я умею нравиться, — спокойно объяснил Лу Ифань. — Это работает само. Но с тобой… я заметил сегодня — ты не из тех, с кем работает “само”. Ты сразу закрываешься, когда чувствуешь, что кто-то подходит ближе, чем ты позволил. — Он помолчал. — Мне стало интересно, почему. А-Хэ смотрел на огонёк плошки. — Это личное. — Знаю. — Лу Ифань не надавил. — Не обязательно отвечать. Я просто сказал, что заметил. — Он откинулся на руки, глядя на звёзды. — Слушай, а этот твой… гость. С золотыми глазами. Он смотрел на меня так, будто я занял чужое место за столом. Пауза. — Показалось, — ровно сказал А-Хэ. — А-Хэ, — в голосе Лу Ифаня была та особая, неназойливая мягкость умного человека, видящего больше, чем ему говорят. — Ладно. Как скажешь. Он не ушёл. Просто сидел — спокойно, не требуя ничего, — и А-Хэ, против своего обыкновения, тоже не попросил уйти. Не потому что хотел, чтобы остался. Просто потому что одиночество, которое раньше казалось безопасным, в последнее время что-то изменилось и перестало казаться единственно правильным выходом. Что само по себе было поводом для тревоги. Той же ночью, когда сад давно опустел, а плошка догорела до дна, старейшина Цзин сидел в своём кабинете над письмом. Бумага была хорошей — из столицы, с печатью Дворца Девяти Звёзд, золотой по красному. Письмо было коротким. Вежливым. Дружелюбным. И от первой до последней строчки — ледяным. Достопочтенному старейшине Цзину передаём приветствия. Великий старейшина Цзян Бэйюань выражает интерес к отчётам о деятельности приграничных сект в связи с недавними аномалиями ци в северных предгорьях. Просим сообщить, были ли замечены в вашем районе лица с необычными духовными корнями или редкими телесными конституциями. Ответ ждём до конца месяца. Старейшина Цзин сложил письмо. Убрал под стопку других бумаг — туда, где его не найдут, если не знать, где искать. Посмотрел в окно, туда, где в тёмном саду давно не горел огонь. — Аномалии ци, — произнёс он тихо, сам себе. — Редкие конституции. Поднялся. Потушил лампу. — Ещё немного времени, — сказал он в темноту — не себе, а кому-то, кого давно не было рядом. — Дай мне ещё немного времени. Но время, как известно, никого не спрашивает.