РАСКОЛ, или иней на пепе

Говорят: лучший способ узнать человека — посмотреть, как он ведёт себя, когда ему отказывают. Большинство людей не умеют проигрывать малое.

Лу Ифань прожил в секте три дня — и за три дня сделал то, что другим не удавалось за месяцы: стал своим. Не потому что старался. Или — старался так ненавязчиво, что это было неотличимо от естественности. Он помогал Тан Юю тащить мешки с зерном и при этом умудрялся выглядеть так, будто делал одолжение мешкам, а не себе. Он слушал Сяо Хуа с таким вниманием, что та немедленно влюбилась в него как в старшего брата и начала рассказывать ему вещи, которые обычно рассказывала только А-Хэ. С Тао-эром он разговаривал на равных — не снисходя, не сюсюкая, просто как с человеком, у которого есть вопросы и который заслуживает на них ответа. А-Хэ наблюдал за всем этим из своего привычного угла сада — и думал, что Лу Ифань опасен именно так, как опасна вещь, у которой нет заострённых краёв: непонятно, за что держать. — Он тебе нравится? — спросила Сяо Хуа, пристроившись рядом с А-Хэ у грядки с горечавкой, явно только что прибежавшая от Лу Ифаня и всё ещё сияющая от разговора. — Не в том смысле, в котором ты имеешь в виду, — ровно ответил А-Хэ. — Я имею в виду в смысле “как человек”, — с преувеличенной невинностью сказала Сяо Хуа. — Не уверен. — Почему? А-Хэ подумал. — Потому что не знаю, где заканчивается то, что он хочет, чтобы ты о нём думал, и начинается то, что есть на самом деле, — сказал он наконец. Сяо Хуа помолчала, жуя травинку. — Знаешь, — сказала она, — это первый раз, когда ты сказал о человеке что-то, кроме “всё хорошо” или “не беспокойся”. А-Хэ покосился на неё. — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — немедленно сказала Сяо Хуа. — Точно хорошо. Ты вообще… в последнее время другой немного. — Она прищурилась, разглядывая его с тем выражением, с которым разглядывают что-то, изменившееся незаметно, но неоспоримо. — Как будто раньше ты весь время немного прятался — ну, не от нас, просто вообще, внутри себя — и теперь иногда высовываешься. А-Хэ не ответил. Потому что Сяо Хуа была права, и именно это его пугало. Вэй Цин — старший ученик, которому было двадцать лет и который обладал редким даром делать вид, что не замечает того, что замечает — нашёл повод заглянуть в сад в тот же день после полудня. Сяо Хуа, собиравшая хворост у дальней стены, сделала вид, что не замечает его появления — примерно с тем же успехом, с каким делала вид всё остальное. Вэй Цин прошёл мимо неё, кивнул сдержанно, как кивают коллеге или соученику, и направился к А-Хэ с деловым видом спрашивать про какую-то настойку. Сяо Хуа смотрела ему в спину с выражением человека, которому что-то срочно нужно снаружи снаружи снаружи, потому что внутри слишком горячо. — Слышала? — тихо сказала она в никуда, рядом с ней вдруг оказалась появившаяся из-за угла Тан Юй. — Нет, это Тан Юй. Тан Юй, Вэй Цин спросил у меня про настойку утром, но потом всё-таки пошёл к А-Хэ, понимаешь? — Понимаю, — сказал Тан Юй, — что ты утром ответила что-то неправильное. — Я сказала: “настойка от простуды подходит при первых симптомах, но если воспаление уже перешло в лёгкие, нужно другое”! — Это правильный ответ. — Это СКУЧНЫЙ ответ! — Сяо Хуа схватилась за хворост с такой яростью, словно хворост был в чём-то виноват. — А-Хэ бы сказал то же самое, но как-то так, что Вэй Цин бы смотрел только на него! — А-Хэ говорит то же самое потому что думает только о настойке. — Тогда почему… — Сяо Хуа. — Тан Юй опустил ведро, обернулся и посмотрел на неё с той серьёзностью, которая у него появлялась редко и весила поэтому больше. — Вэй Цин — хороший человек. Но он смотрит на людей, только когда они молчат и делают что-то правильное. Ты не умеешь молчать. И слава Небесам. Сяо Хуа уставилась на него. — Это… утешение? — Это факт. — Тан Юй поднял ведро. — Ты хочешь нравиться ему или хочешь, чтобы он тебя видел? Молчание. — А это разное? — спросила Сяо Хуа тихо. — Очень, — сказал Тан Юй просто. — Поверь мне. Он ушёл, и Сяо Хуа ещё долго стояла с хворостом в руках — думая не о Вэй Цине, а о том, чем отличается одно от другого, и почему эта разница вдруг показалась ей самой важной вещью за последние несколько недель. Вечером того же дня Лу Ифань поймал А-Хэ у колодца — намеренно, потому что ненамеренно у него с А-Хэ пока не получалось: тот обладал удивительной способностью быть в другом месте именно тогда, когда Лу Ифань шёл туда, где он только что был. — Теоретический вопрос, — начал Лу Ифань, облокачиваясь на край колодца. — Вчера был теоретический вопрос про инеецвет, — не поднимая головы, заметил А-Хэ, вытаскивая ведро. — Это другой. — Задавай. — Ты всегда знаешь, когда кто-то смотрит на тебя? — Лу Ифань спросил это легко, почти небрежно, но А-Хэ услышал в этом вопросе что-то более серьёзное. — Я имею в виду — физически. Ощущаешь. А-Хэ поставил ведро. Посмотрел на Лу Ифаня. — Иногда, — осторожно сказал он. — Это потому что ты лекарь? Привык замечать? — Не знаю. — А-Хэ взял ведро и пошёл к грядкам. — Может быть. Лу Ифань двинулся следом — не вплотную, уважая дистанцию, которую А-Хэ выставлял вокруг себя как невидимый забор. — Тот человек с золотыми глазами, — сказал он, будто продолжая мысль, которую вслух не начинал. — Он смотрит на тебя постоянно. Ты знаешь об этом? — Это не имеет значения, — сказал А-Хэ. — А-Хэ. — Это не имеет значения, — повторил А-Хэ ровнее. Лу Ифань помолчал. Потом сказал кое-что, чего А-Хэ не ожидал: — Я видел людей, которые смотрят так. — Голос стал тише, серьёзнее, без прежней лёгкости. — Не часто. Два раза в жизни. Первый раз — мой отец смотрел на мою мать, когда думал, что она не замечает. Второй раз… Он остановился. Потом махнул рукой — лёгким жестом, возвращающим себе обычную интонацию. — Неважно. Просто такой взгляд не бывает случайным. — Лу Ифань остановился, давая А-Хэ уйти дальше. — И я, по крайней мере, знаю, что мне с тобой не тягаться. А-Хэ обернулся. — Что? — Ничего, — Лу Ифань улыбнулся — на этот раз без флирта, просто по-человечески. — Скажи только одно. Он — хороший человек? Долгая пауза. — Не знаю, — сказал А-Хэ честно. — Но он не притворяется. — Тогда ладно, — сказал Лу Ифань. И добавил, уже уходя: — Это, между прочим, редкость.