РАСКОЛ, или иней на пепе

Сад с лекарственными травами занимал склон за внешней стеной — узкие террасы, поднимающиеся уступами, разделённые низкими каменными бортиками, где на разной высоте, в зависимости от того, какому холоду или теплу растение отдавало предпочтение, зеленели десятки видов трав. А-Хэ знал здесь каждый кустик так, как знают собственные пальцы — не задумываясь, на ощупь, по запаху. Знал — и поэтому появление Е Уцзи на верхней террасе, в простой рабочей одежде, с которой тот выглядел одновременно и нелепо, и так, будто простая одежда была единственной вещью, способной сделать его хоть немного похожим на человека, А-Хэ почувствовал спиной раньше, чем услышал шаги. Первый день прошёл в молчании. Не враждебном — скорее в том особом, неловком молчании, которое бывает, когда два человека не знают правил игры, в которую внезапно оказались втянуты, и оба боятся сделать первый ход. А-Хэ показывал — какие травы собирать, какие оставить ещё на день, как держать серп, чтобы не повредить корень. Е Уцзи смотрел. Повторял. И — что удивило А-Хэ больше всего — повторял правильно, с первого раза, с точностью, которая выдавала не ловкость рук, а что-то более фундаментальное: способность ВИДЕТЬ, как должно быть сделано, прежде чем делать. — Зачем оставлять корень? — спросил он на второй день, впервые за всё время сам начав разговор. Голос был тихим, словно непривычным к вопросам, которые не были приказами. — Чтобы трава выросла снова, — ответил А-Хэ, не поднимая головы от грядки. — А если не выращивать снова? Просто взять всё, что нужно сейчас? — Тогда следующей весной здесь будет пусто. — А-Хэ выпрямился, отряхивая руки. — Лекарь, который думает только о сегодняшнем больном и не думает о тех, кто заболеет через год — не очень хороший лекарь. Е Уцзи долго смотрел на корень в земле, который только что чуть не выдернул целиком. — Понятно, — сказал он. И, после паузы, неловко, явно вспоминая чьи-то указания: — Этот... я благодарен за объяснение. А-Хэ замер. "Этот" — вместо "я". Формальное, тяжёлое, как из старых свитков, обращение, которое употребляли разве что при дворах великих кланов в разговоре с особами высокого ранга — а никак не между гостем-разнорабочим и юным лекарем над грядкой полыни. Это было настолько неуместно — настолько искренне, нелепо, торжественно неуместно, — что А-Хэ почувствовал, как уголок рта дёргается against his will, и быстро отвернулся к следующему ряду трав, пряча улыбку, которую не позволял себе уже очень давно. Е Уцзи, разумеется, заметил — он замечал всё, — но не спросил, что смешного. Просто вернулся к работе с тем же серьёзным видом, и А-Хэ, краем глаза, заметил, что его собственные плечи — впервые за всё время — чуть-чуть расслабились. *** Так проходили дни. На третьей террасе, в самом дальнем углу, защищённом от ветра выступом скалы, росло то, о чём А-Хэ никогда никому не рассказывал: три тонких ростка ивы, едва по колено высотой, с листьями того особого сизо-зелёного оттенка, который не встречался больше нигде в этих горах. Черенки он принёс семь лет назад — спрятанные в подкладке одежды, последнее, что он вынес из горящего Ордена. Два года они не приживались. На третий — выжил один из трёх. На пятый — этот один дал два новых ростка. А-Хэ поливал их каждое утро, первым делом, до того как кто-либо успевал проснуться. Никому не объяснял, зачем. Никто и не спрашивал — три прутика ивы в углу сада не привлекали внимания. Е Уцзи остановился перед ними на пятый день. Просто остановился — посреди работы, с серпом в руке, — и долго смотрел на эти три тонких стебля так, как смотрел на заколку: внимательно, словно пытаясь вспомнить что-то, ускользающее на самом краю сознания. — Эти... другие, — сказал он наконец. Не вопрос. Сердце А-Хэ пропустило удар. — Это ива, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Из другого региона. Плохо приживается здесь. — Они звенят, — сказал Е Уцзи. А-Хэ повернулся к нему так резко, что задел локтем корзину с собранным инеецветом. — Что? — Не звуком. — Е Уцзи нахмурился, как человек, пытающийся описать цвет тому, кто не видит. — Их ци. Она звенит. Как... Он не закончил. Просто протянул руку — медленно, осторожно, как протягивают руку к спящему зверю, — и коснулся одного листа кончиками пальцев. Лист вздрогнул. И на одно короткое, замершее мгновение — А-Хэ увидел это собственными глазами, увидел то, что обычно видел только своим внутренним, "лекарским" зрением, — вокруг трёх ивовых ростков вспыхнуло едва заметное сияние. Бледно-голубое. То самое, в котором семь лет назад горел весь Орден Лазурной Ивы — последняя вспышка защитной техники, которую успел поставить наставник, прежде чем... Сияние погасло так же быстро, как появилось. Е Уцзи убрал руку. — Прости, — сказал он. Слово прозвучало странно в его устах — не формально, не из чужих указаний Мо Шэна, а просто — искренне, неловко, как будто он сам не понимал, за что просит прощения, но чувствовал, что должен. А-Хэ молча отвернулся к своей грядке, и до конца дня они не сказали друг другу ни слова. Но вечером, когда А-Хэ пришёл поливать ростки, как обычно, — он заметил, что земля вокруг них была уже влажной. Кто-то полил их раньше. *** На седьмой день в сад прибежал Тао-эр — с тем особым, безграничным энтузиазмом десятилетнего ребёнка, для которого "странный новый дядя" был не источником тревоги, а источником ВОПРОСОВ, причём всех сразу. — Дядя Е! А правда, что ты сломал три метлы за один день? Старший Лю говорит, четыре, но старший Лю всегда всё преувеличивает. А правда, что у тебя глаза такие из-за того, что ты демон? А ты умеешь летать? А почему ты всегда сидишь рядом с братом А-Хэ, даже когда не работаете вместе? А-Хэ, обрезавший засохшие стебли в трёх шагах от них, замер с ножницами в руке. Е Уцзи, на удивление, отвечал на каждый вопрос по порядку, с абсолютной серьёзностью, как на экзамене: — Три. Не демон. Не умею. Пауза. Тао-эр, не дождавшись ответа на четвёртый вопрос, повторил его, чуть громче, как дети делают, когда думают, что взрослый не услышал: — А почему ты всегда смотришь на брата А-Хэ, даже когда он не говорит? Тишина в саду стала такой плотной, что А-Хэ услышал собственное дыхание. Е Уцзи задумался. По-настоящему задумался — так, как задумывался над любым вопросом, который требовал точного ответа, не одобрения, не вежливости — просто истины. — Потому что когда я не смотрю, — сказал он наконец, медленно, как будто только сейчас, произнося это вслух, и сам понял это до конца, — мне кажется, что его здесь нет. Ножницы выскользнули из пальцев А-Хэ и со звоном упали на камень. Тао-эр, десяти лет, не до конца понимая, ЧТО именно он только что услышал, но безошибочно почувствовав вес этих слов своим детским, безусловным чутьём, посмотрел на застывшего А-Хэ, потом на Е Уцзи, потом снова на А-Хэ — и, рассудив, видимо, что взрослые иногда говорят странные вещи и лучше не лезть, philosophически кивнул сам себе и убежал гонять кур, прежде чем кто-нибудь успел ему ответить. А-Хэ остался стоять, не в силах поднять ножницы. Не в силах посмотреть на Е Уцзи. Не в силах сделать что угодно с тем, что только что взорвалось в груди — не льдом на этот раз, а чем-то горячим, неудержимым, десятитысячным шумом мыслей, которые все, разом, говорили одно и то же на разных языках: *он не должен был так сказать. Никто не говорит так просто. Никто не имеет права говорить так просто.* — А-Хэ. Голос рядом — низкий, тихий, чуть растерянный, как у человека, который сказал правду и теперь не понимает, почему от этого стало так тихо. А-Хэ поднял голову. Е Уцзи стоял в шаге от него, и в его глазах — обычно ровных, золотых, спокойных — было что-то похожее на вопрос. Не "что я сделал не так". А — "что мне теперь с этим делать". Его рука медленно потянулась — не к лицу, не к руке. К волосам А-Хэ, туда, где запутался сорванный ветром лист ивы — тот самый, с ростков в углу сада, бледно-сизый, едва заметный на тёмных прядях. — У тебя... — начал Е Уцзи. Пальцы оказались в волосах А-Хэ раньше, чем кто-либо из них успел подумать, разумная ли это идея. Тёплые. Не холодные, как всегда казалось А-Хэ по той единственной встрече в инее — тёплые, осторожные, и от этого прикосновения волна резонанса прошла по всему телу А-Хэ так мягко, так совершенно НЕ страшно, что у него на секунду перехватило дыхание не от паники. От чего-то, что было намного, намного хуже паники. — А-Хэ! Ужин! Голос Тан Юя, бодрый и абсолютно несвоевременный, разнёсся по саду с террасы выше, и оба — А-Хэ и Е Уцзи — отпрянули друг от друга так резко, словно их застали за чем-то, чему даже сами не знали названия. Лист остался у Е Уцзи в пальцах. А-Хэ, не глядя ни на него, ни вообще куда-либо, поднял ножницы, развернулся и быстро пошёл к воротам сада — лицо горело, сердце колотилось так, что отдавалось в ушах, и единственная мысль, отчётливая и беспощадная, как лёд, билась в такт этим ударам: *Я не должен был чувствовать это так.* *Никто не должен чувствовать ЭТО — так.*