РАСКОЛ, или иней на пепе

Старики говорят: не зови беду — сама найдёт дорогу.

А-Хэ узнал об этом на следующее утро — не от старейшины Цзина и не от Тан Юя, а от шума у главных ворот, который разнёсся по всему двору задолго до того, как стало понятно, что происходит. У ворот, в утреннем свете, стояли двое — те самые, с ярмарки. Мо Шэн отвешивал старейшине Цзину поклон такой безупречной глубины, что А-Хэ невольно подумал: этот человек явно бывал в местах, где от глубины поклона зависела жизнь. — Этот недостойный — Мо Шэн, путник без определённого клана, — произнёс полудемон с лёгкостью, будто читал по написанному заранее. — А это мой спутник, Е. Просим простить за то, что обременяем достопочтенную секту своим присутствием. Любой труд, любая задача — мы готовы отработать каждый день нашего пребывания. Старейшина Цзин кивнул, разглядывая обоих с тем самым нечитаемым взглядом, который у него появлялся редко. — Секта Сосны и Облака рада любому, кто пришёл с честными намерениями, — сказал он. И, после паузы, чуть тише, словно только для себя: — Поглядим, какие у вас намерения. Е Уцзи не поклонился. Он просто стоял — прямо, неподвижно, с тем же выражением, с каким стоял на ярмарочной площади, — и смотрел на старейшину так, будто ждал, что земля сама поклонится первой. Не из высокомерия. Просто... иначе он не умел. Несколько младших учеников, столпившихся у колодца под видом "набираем воду", переглянулись. Тан Юй, оказавшийся рядом с А-Хэ совершенно случайно — то есть прибежавший сразу, как услышал новость, — присвистнул себе под нос. — Что Небеса задумали на этот раз, — пробормотал он, не столько вопрос, сколько констатация. — Ладно сектант — но этот точно не сектант. Глянь, как он стоит. Будто всю жизнь стоял, а кланялись всегда другие. *Так и есть,* — подумал А-Хэ, и от этой мысли по спине прошёл холодок, который не имел отношения к утренней прохладе. — А-Хэ. — Старейшина Цзин повернулся неожиданно резко, и А-Хэ вздрогнул, будто его застали за чем-то постыдным. — Ты их уже видел вчера на ярмарке, верно? Тан Юй упоминал. — ...Да, старейшина. — Хорошо. Тогда покажешь им внешний двор после завтрака. — Старейшина Цзин уже отворачивался, явно считая разговор закон­ченным. — Простая работа. Подмести, наносить воды, подправить заборы. Ничего сложного. *Ничего сложного,* — мысленно повторил А-Хэ, глядя на золотые глаза, которые в этот самый момент нашли его в толпе и не отвели взгляда даже когда старейшина продолжил говорить. Ему вдруг показалось, что слово "сложно" вообще перестало иметь для него прежний смысл. *** "Простая работа" обернулась катастрофой быстрее, чем кто-либо успел напиться утреннего чая. Мо Шэн, как оказалось, был сокровищем: два ведра воды он носил с такой лёгкостью, будто это были пустые корзины, забор подправлял быстрее, чем сектантские плотники, и вдобавок успевал болтать с каждым, кто проходил мимо, так непринуждённо, что уже через час половина младших учеников знала его как "доброго дядюшку Мо". Е Уцзи получил метлу. То, что произошло дальше, А-Хэ наблюдал с противоположного конца двора, делая вид, что несёт корзину с бельём, — и всё равно не мог отвести взгляд. Е Уцзи взял метлу так, как держат меч перед поединком — обеими руками, с идеально прямой спиной, — и провёл ею по земле один раз. Один. Листья, пыль, два мешка с рисовой шелухой, забытые кем-то у стены, и — на мгновение — соломенная шляпа одного из младших учеников взвились в воздух единым вихрем и разлетелись по всему двору, словно по нему пронёсся маленький смерч. Тишина. Потом — смех. Громкий, искренний, ничуть не злой — просто реакция десятка подростков на то, как взрослый, серьёзный, пугающе красивый незнакомец одним движением метлы устроил локальное стихийное бедствие. Е Уцзи стоял посреди разлетающихся листьев, держа в руках метлу — точнее, то, что от неё осталось: ручка треснула пополам в том месте, где он её сжимал, — и смотрел на смеющихся подростков с выражением человека, которому вместо привычного мира вдруг подсунули совершенно другой, с другими правилами, которые никто не озаботился ему объяснить. Никто не кричал. Никто не падал на колени. Никто не бледнел. Они просто смеялись. А-Хэ, наблюдая за этим, почувствовал странный, неуместный укол в груди — не насмешку, а что-то вроде... жалости? Нет. Не жалости. Что-то более странное — будто он смотрел на кого-то, кто впервые в жизни уронил миску, и весь мир сказал: "ничего, бывает", — а он не понимал, что мир может говорить так. Мо Шэн, появившийся рядом с новой метлой и виноватой улыбкой, тихо сказал что-то Е Уцзи — А-Хэ не расслышал слов, но увидел, как плечи Е Уцзи едва заметно расслабились, на долю мяо, не больше, — и кивнул. Подростки, всё ещё посмеиваясь, начали собирать разлетевшийся мусор, и один из них, самый смелый, хлопнул Е Уцзи по плечу: — Ничего, господин Е, тут все так в первый день! Тан Юй вообще пруд для карпов спустил, когда первый раз пытался почистить его техникой! — Эй! — донеслось от Тан Юя через весь двор. — Это было ОДИН раз! Е Уцзи посмотрел на руку у себя на плече. Потом — на подростка, который её туда положил, явно без малейшего страха, с одной только дружелюбной насмешкой. А-Хэ затаил дыхание. Но ничего не случилось. Е Уцзи просто... медленно кивнул — неловко, как человек, повторяющий движение, которое видел у других, но никогда не делал сам, — и взял новую метлу. На этот раз он держал её мягче. *** Ближе к обеду, когда жара загнала всех в тень, Сяо Хуа нашла повод оказаться возле колодца ровно тогда, когда там набирал воду Мо Шэн — что, разумеется, было чистой случайностью, как и всё, что Сяо Хуа делала с целью разузнать что-нибудь интересное. — Дядюшка Мо, а правда, что в землях демонов совсем другие легенды? — спросила она, без всякого перехода присаживаясь на край колодца с видом человека, готового слушать долго. А-Хэ, проходивший мимо с корзиной свежесорванного инеецвета — он специально выбрал этот путь, который вообще-то был длиннее, просто чтобы пройти подальше от внешнего двора, — невольно замедлил шаг. — Легенды как легенды, — Мо Шэн пожал плечами, вытаскивая ведро. — Хочешь — расскажу одну. Про нить. — Про нить? — Красную. — Мо Шэн прислонился к краю колодца, и в его голосе появилась та особая, тёплая интонация, с которой рассказывают истории, слышанные в детстве. — У демонов говорят: у каждого живого существа есть нить. Тонкая, красная, незримая — тянется через всю жизнь, через смерть, через следующую жизнь — к тому единственному, с кем эта нить связана так крепко, что даже Небеса не могут её разрезать. Сяо Хуа подалась вперёд, забыв про корзину с бельём у себя на коленях. — И что, её можно увидеть? — Обычно нет. Можно растянуть. Можно запутать так, что не разберёшь, где твоя, где чужая. Можно полжизни идти не в ту сторону и не заметить. — Мо Шэн прищурился, глядя в небо, будто что-то вспоминая. — Но порвать — нельзя. Говорят, в тот момент, когда встречаешь того, с кем связан этой нитью... мир как будто вспоминает. Даже если ты сам — нет. А-Хэ остановился. Не специально. Просто ноги вдруг отказались идти дальше, ровно на то время, что было нужно, чтобы услышать последнюю фразу целиком. *Мир как будто вспоминает. Даже если ты сам — нет.* Он подумал о золотых глазах, узнавших его сквозь время. О слове "Бай", произнесённом так, будто оно было дороже всего на свете. О тепле в дереве заколки, которого не было раньше. *Глупости,* — сказал он себе. *Демонские сказки для впечатлительных девчонок.* Но левое запястье под рукавом вдруг показалось ему теплее, чем должно было быть в тени колодца — и А-Хэ, не дав себе времени задуматься почему, быстро пошёл дальше, к гряде с инеецветом, туда, где никто не рассказывал историй про нити. *** Вечером старейшина Цзин зашёл в маленький домик у внешней стены, который выделили гостям, — якобы проверить, всё ли в порядке с устройством, на деле же чтобы посмотреть на того, о ком думал весь день. Е Уцзи сидел у окна, безо всякого занятия, просто глядя на горы. Мо Шэн что-то готовил на маленькой печи, бормоча себе под нос про "сломанные мётлы за один день — это рекорд даже для новичков". — Гэ Юй говорит, у вас способности к боевым искусствам, — сказал старейшина Цзин обычным тоном, присаживаясь на предложенную циновку. — Жаль, что не к хозяйству. — Метла была хрупкой, — ответил Е Уцзи, не отводя взгляда от гор. Мо Шэн издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смех, который тут же превратил в кашель. Старейшина Цзин помолчал, разглядывая профиль гостя — прямой нос, твёрдую линию челюсти, и эти глаза, в которых отражался закат так, словно сами были его частью. — У нас есть сад с лекарственными травами, — сказал он наконец, как бы между прочим. — Тихая работа. Не требует... размаха. Этим занимается один из моих учеников — толковый мальчик, но один не справляется перед турниром, когда нужно успеть собрать всё, что цветёт коротко. — Он поднялся, отряхивая одежду. — Завтра можешь начать оттуда. Если, конечно, не возражаешь против тихой работы. — Не возражаю, — сказал Е Уцзи. Слишком быстро. Слишком ровно. Старейшина Цзин, уже у двери, на мгновение замер — спиной к гостю, так что тот не мог увидеть его лица. На этом лице, впервые за весь день, не было нейтральной вежливости. Было что-то очень похожее на грустную, тяжёлую уверенность человека, который только что подтвердил худшее из своих предположений — и теперь должен решить, что с этим делать.