Метаморфоза

Дурак:

Помни, что я люблю тебя!

Люблю тебя так сильно, что готов на всё, лишь бы ты была счастлива

Я люблю тебя!

Люблю

Люблю

Люблю

Если вдруг станет тоскливо и скучно, не стесняйся, пиши мне

Ты же знаешь, я обязательно отвечу

Я люблю тебя

Моя Лилия

Моя

      Нари любила свою семью, какой бы та не была. Она понимала, все семьи непростые, а её… Её такая же, как миллионы других. Неидеальная. Хотя они пытались такими казаться. Глянцевая обложка и гнилое содержание — не совсем про них, но… Как это обычно говорится? В семье не без урода.       Все последние семейные встречи проходили натянуто, словно гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть. Отец стал ещё более сухим по отношению к единственной дочери, а мать из последних сил старалась держать осанку прямой, лишь бы никто не догадался, что она уже ничего не держит под контролем. Старший сын, конечно, был радостью папеньки. Полиция Сеула у его ног. Жена красавица, ещё и беременна! Ещё и сыном! Что может быть лучше? Младший шёл по стопам отца в военное дело. И в столь юном возрасте уже имел достижения не только в виде золотых медалей, но и почётную награду, как героя, что спас ребёнка, чуть не утонувшего в реке Хан. И лишь средняя дочь жила чёрти как, вместо того, чтобы выйти замуж за ответственного гражданина Кореи и родить ему уже как минимум трёх сыновей для поддержания демографии родной страны!       Каждый раз, читая в глазах отца презрение, Нари лишь выше поднимала нос, гордясь собой, что ни копейки из кошелька отца не брала вот уже много лет. Завтра важный день, и она не собиралась портить именины младшему брату. И потому, молча, терпя сверление в спину, ушла в свою комнату, которая с годами её отсутствия не поменялась. Конечно, было обидно понимать, что отец в ней видел лишь разменную монету в своём консервативном мире. Да и чёрт с ним, она давно уже отпустила свои обиды на его счёт.       В комнате пахло меланхоличной ностальгией. Запах её юности. Нари провела рукой по шкафу из натурального дерева, что нагрелся под солнцем. Она помнит, как радовалась ему, ведь он почти месяц ехал из Испании для неё, а теперь она собирает подушечками пальцев пыль на нём. Внутри лежала её старая одежда, которая хоть и не являлась больше последним писком моды, но если продать, то можно оплатить лечение онкобольного ребёнка. На покрытом лаком столе лежал кусок прямоугольного оргстекла, а под ним — её старые рисунки, записки, фантики и засохшие цветы. Придавленная роза, лилия, хризантема, листья сакуры. Удивительно, что всё это сохранено в том виде, в котором она оставила много, очень много лет назад. Ухмыльнувшись себе, она плюхнулась на кровать, поднимая облако пыли, закрыла глаза и представила себя из прошлого. Боль пронзила сердце и закололо так сильно, что захотелось встать и сбежать. И забыть. Но Нари, сжимая губы, пыталась справиться с желанием вернуться в прошлое. На секунду открыла глаза, сделала вдох и вновь закрывала глаза, вспоминая болезненное, но счастливое прошлое, постепенно проваливаясь в дремоту.       Завтра её младший брат переступит порог совершеннолетия и станет официально взрослым мужчиной. Хотя для неё он так и останется сладким пуноппаном. Вероятно, она любила его больше всех в семье. Даже, наверное, больше, чем маму. Минчоль, хоть и в последние годы мало с ней общался, но всегда защищал её тыл в их семье. И она это знала. Она за этого его бесконечно уважала. Что в детстве, что сейчас этот мальчишка был её защитником и опорой. Самый надёжный из всех мужчин в её жизни. Именно поэтому, придя в родительский дом, она терпела абсолютно всё, что происходило, делало всё, что от неё требовалось, потому что не хотела испортить столь важный день в его жизни. Сегодня она защищает его тыл.       А вот к старшему она никакого тепла не испытывала. Только раздражение и страх. Заметив к себе нездоровый интерес от Минхёка в средней школе, она чётко провела линию границы между ними. Но он её разорвал и продолжал покушаться. Это были «невинные», но неприятные знаки внимания. И что иронично, именно младший брат, единственный, кто видел всё это без розовых очков, защищал свою сестру.       Вообще, глядя на старшего брата, который для всех являлся прилежным семьянином, что ласково обнимал и целовал в висок беременную жену, Нари с отвращением вспоминала, как тот зажимал её в бассейне, отбирал полотенце или случайно развязывал лямку от бикини. Как она просыпалась и замечала его глаза в приоткрытой щели дверного проёма. Как она застала его мастурбирующего на её фотографию, где она лежала в своей комнате в домашних шортах. Она знала, что он конченный псих, но никак не могла этого доказать. И поэтому была важная задача — не дать ему испортить важный день их младшего братишки. Она игнорировала его липкий взгляд и отвечала холодно на все его вопросы.

***

      Ранее утро, родительский дом, суета. Все при наряде, сумки собраны. Водитель внизу ожидал хозяев к дороге в Инчхон. Минхёк пошёл в комнату сестры, чтобы позвать в дорогу. Бесцеремонно зайдя в комнату, застал её дремлющей на своей кровати. Слегка приоткрытый рот, руки на животе и вздымающаяся вверх и вниз грудь. Бесшумно сел в кресло напротив и молча наблюдал за ней, облокотившись на свой кулак. Он безумно соскучился по ней. Прошли долгие месяцы с их последней встречи и сейчас, она прямо перед ним: такая открытая, красивая… Доступная. Улыбнувшись своим фантазиям, он представил, как лёг бы рядом и не отрываясь смотрел в её идеальное лицо, что так похоже на его.       Тело Нари дёрнулось во сне и она проснулась. В короткий миг ей приснилось, что-то очень плохое, но она, к счастью, уже забыла, что ей снилось. Запомнились лишь ощущения на коже. Глаза сразу заметили фигуру брата и его лицо, выражающее что-то подозрительное. То ли удовольствие, то ли вождение. Сон стушевалась, встав на ноги, потянулась, пытаясь окончательно проснуться. Минхёк повторил за ней, встал и, сложив руки в карманы брюк, уставился.       — Что ты тут делаешь? — хрипло спросила она, не смотря на брата.       — Любуюсь тобой, мы давно не виделись, — он сделал шаг ближе, а Нари — шаг назад. — Я соскучился по своей младшей сестрёнке.       — Смотреть на спящих людей неприлично, — окончательно придя в себя, она смерила брата недовольным взглядом.       Минхёк ничего не ответил. Лишь ухмыльнулся, спрятав улыбку за ладонью. В комнату вошел младший. Минчоль смерил старшего ещё более недовольным взглядом, проверив Нари перед этим. В комнате воздух был плотным, словно вот-вот грянет гроза.       — Все готовы? Выдвигаемся.

***

      Отцовская яхта поражала своими размерами. Мужчина при всей своей сдержанности в эмоциях, очень сильно любил плавать, и это отражалось в огромном количестве его судов. Это же хоть и было не самым любимым, но однозначно одним из самых дорогих и роскошных. На нём чаще всего организовывались праздники и приёмы, на которых нужно было показать всё благополучие семьи Сон.       Нари, с детства жившая в золотой клетке, всё равно не могла привыкнуть к габаритам некоторых вещей. Особенно когда это что-то большое и отбрасывает свою тень на тебя, маленького и хрупкого человечка.       На борту уже царило оживление. Каждый был занят своим делом, будто корабль дышал сотней разных лёгких. Моряки возились с оборудованием, проверяя каждую деталь, чтобы море не застало врасплох. Из кухни тянуло жаром и ароматами: ножи стучали по разделочным доскам, кто-то тихо ругался, кто-то смеялся. Официанты расставляли посуду, бармены проверяли бутылки на свет, будто выбирали правильное настроение вечера. Музыканты возились с аппаратурой, настраивали звук, и короткие отрывки мелодий разрезали воздух. Всё вокруг было на пределе, как перед вдохом, что ещё держится в груди в ожидании, когда праздник вот-вот начнётся.       Минхёк быстрым шагом нагнал Минчоля и хлопнул его по плечу, чуть толкнув вперёд. Бросил ему какую-то шутку, а младший одарил его усмешкой и в ответ кулаком ударил в плечо. Между ними десять лет разницы, а они всё равно дурачились как дети малые. Но разве это плохо?       Нари шла позади всех, смотря им в спины. Заметила, как Сольа осталась одна, вцепилась в перила и держась за живот, тяжело поднимаясь на борт. Быстрым шагов догнав её, она взяла ту под руку, помогая. Они перекинулись парой коротких улыбок и Нари, смотря на неё, в очередной раз ужасалась их схожестью. Она словно смотрела в зеркало. Такой же вырез глаз, пухлые губы, схожий макияж и даже небольшой шрам на лбу. Чудовищное сходство. Она каждый раз думала: а догадывалась ли Сольа, что её выбрали в жёны исключительно из-за внешности? Наверное, признать это будет большим и колющим ударом в сердце. Она ведь и так понимала, что их брак — фикция, что её суженый ничего к ней не чувствовал. И ей, возможно, повезло, а может и нет, что их первый ребёнок оказался мальчиком. Скорее всего это будет единственный ребёнок, ведь Минхёк задачу в виде наследника выполнил. А с другой стороны, трахать Сольа и представлять сестру, — он наверняка от такой возможности не откажется. Думая об этом, Нари надеялась, что всё же Сольа не догадывалась, что имея лицо так похожее на Нари, каждый раз, когда Минхек трогал её и целовал, в уме он был не с ней. Возможно, она догадывалась, но была не в том положении, чтобы жаловаться.       Юнхо обернулась, заметив Сольа, что с трудом поднималась по лестнице, и нахмурилась, бросив многозначительный взгляд на старшего сына. Тот, заметив взгляд матери, оставил именинника и подошел к супруге, поднял её на руки и вскоре оказался с ней на борту. Показуха? Ри не знала этого до конца, но ей было тепло видеть радость в глазах Сольа, которая, кажется, была и правда влюблена в этого мерзавца.

***

      Дневное празднование шло в самом разгаре. Нари окружили некогда её подруги юности, которых Сынмин назвал «золотыми ласточками». Они щебетали и щебетали о том мире, из которого Сон сбежала. Но она всё ещё обожала сплетни, и их в том числе тоже. Приятно возвращаться в прошлое, которое извратилось в будущем, а ты к этому уже не имел никакого отношения.       Глазами она время от времени искала Хиёнг. Переживая за подчинённую, она радовалась, когда находила её и видела, пусть не улыбку, но хотя бы спокойное выражение лица, и могла за неё не переживать. За короткий промежуток времени, что та на неё работает, Нари уже успела изучить скупую гамму эмоций этой девчонки. И потому видя, что Ким не даёт Лим сильно грустить, успокаивалась и продолжала вести светские разговоры с людьми, что подходили к ней.       Дневная программа подошла к концу, и та часть гостей, которая не желала участвовать в вечерней, сошла с яхты, пересев в машины, что заранее ждали на причале. Родители семейства Сон тоже покинули яхту, оставив своих детей спокойно отдохнуть от их глаз. Доверие в этой семье было максимальным, учитывая, кем были мальчишки в семье Сон. Наказав своим пацанам не утонуть и не дать на этом празднике кому-то опозориться, парни отдали честь, как солдаты, а Нари, стоя рядом, лишь смиренно кивнула и улыбнулась матери, целуя её в щеку и ласково сказав: «Пока».

***

      Его слова, произнесённые бархатным шёпотом, заставили Хиёнг поднять на него глаза. В полумраке каюты его взгляд казался темнее, глубже, а самодовольная улыбка, игравшая на губах, больше не выглядела загадочной. Она была обещающей.       — Сногсшибательно? — переспросила она, когда они вышли в коридор, и её голос прозвучал тише, чем она ожидала.       — Именно, — он не отпустил её руку, лишь крепче сжал пальцы. Его ладонь была горячей, и это тепло проникало сквозь тонкую ткань её перчатки, заставляя сердце Хи биться чаще.       Едва они ступили на палубу, Хиёнг поняла, что Сынмин имел в виду, говоря о «разврате и пьянке». Если день был спектаклем о безупречности, то ночь стала его развратной, пьянящей изнанкой. Палуба преобразилась. Исчезли строгие джазовые мотивы. Вместо них из мощных динамиков лился глубокий, пульсирующий бит, который отдавался вибрацией в груди. Белоснежные украшения сменились приглушённой подсветкой. Фиолетовой, синей и рубиновой, которая окрашивала лица гостей в нереальные цвета и бросала на воду таинственные отблески.       Правило о разделении полов было не просто отменено — оно было растоптано. Пары тесно прижимались друг к другу в танце, их движения были откровенными и плавными. Громкий смех смешивался со звоном бокалов и нескрываемым флиртом. Мужчины, что днём держались отстранённо, теперь сбрасывали пиджаки, свободно обнимая своих спутниц за талии. Женщины, отбросив притворную скромность, отвечали им не менее смелыми взглядами и прикосновениями.       Воздух был пропитан густым коктейлем из дорогого парфюма, алкоголя и солёного морского бриза. Это была та самая свобода, о которой говорил Мин. Свобода быть собой, когда солнце уже не видит твоих грехов.       Хиёнг инстинктивно попятилась, но Сынмин удержал её на месте. Его рука переместилась с её ладони на талию, притягивая к себе. Это было не галантное прикосновение, как днём, а властный, собственнический жест.       — Не отставай, — приказал он почти у её уха, и от его горячего дыхания у Хиёнг пошли мурашки по шее.       Он вёл её сквозь толпу, и она чувствовала себя его тенью. Взгляды, которые бросали на неё, изменились. Днём это было любопытство и оценка. Но вот ночью — неприкрытое, голодное желание. Она видела, как мужчины провожают её глазами, как их взгляды скользят по её платью, перчаткам, по вырезу на спине. Но никто не смел подойти. Присутствие Ким Сынмина, чья рука так уверенно лежала на её талии, было лучшей защитой.       «Он просто играет свою роль», — твердила она себе. — «Это всё часть нашего с ним спектакля».       Но почему-то «спектакль» казался уже реальностью. Его пальцы на её коже обжигали, а напряжение, исходившее от него, было почти осязаемым. Он был похож на зверя, который вёл свою добычу через территорию, полную хищников, и рычал на любого, кто посмел посмотреть в их сторону. Они подошли к бару, где Нари, уже сменившая своё дневное платье на что-то короткое и ослепительно-серебряное, смеялась в компании других девушек. Заметив их, она восторженно подняла руки и сказала громче, чем обычно:       — Хиёнг! Боже! Я знала, что это платье заиграет по-особенному при свете вечеринки! — она окинула подругу восхищённым взглядом. — Мин, кажется ты теряешься на её фоне. Уж извини.       Ким усмехнулся, уводя взгляд куда-то в сторону. Этот факт его беспокоил меньше всего. Он любил находиться в тени, когда это было необходимо. А сегодня тем более.       — Ты прекрасно знаешь, что это не так, Сон Нари, — мягко, но с оттенком снисхождения ответил Сынмин. Он не сводил с Хиёнг своих глаз, и этот пристальный, изучающий взгляд ощущался острее любого прикосновения. — Но, полагаю, сегодня ночью ей стоит сиять, — он подал ей бокал, который мгновение назад принял у бармена. Внутри плескалась густая, тёмно-рубиновая жидкость. — Выпей. Это необходимо, чтобы полностью оценить… атмосферу.       Лим нерешительно взяла бокал. Это был уже не первый за день, но то, как выделил его Мин, слегка пугало. Словно шампанское днём было просто для виду, а сейчас крепкий напиток — необходимостью, чтобы быть на одной волне со всеми. Но ведь это опасно. Что, если она потеряет контроль над собой, над своим языком, и, не дай Боже, опозорит Ким Сынмина?       Однако, контроль, что она держала целый день, отдал болью в спине и шее, и может ей действительно стоило выпить, чтобы просто расслабиться. Просто принять правила этого вечера и отдохнуть.       — Что это? — спросила она, поднося бокал к губам. Аромат был терпким, пряным, с нотками цитруса.       — Искушение, — просто ответил Сынмин, и его улыбка стала ещё шире. Хи так и видела, как из его головы выросли красные рожки, а за спиной завилял тонкий кожаный хвост с острым наконечником. Аки Дьявол стоял перед ней.       Он сделал глоток, и она, словно под гипнозом, последовала его примеру. Жидкость обожгла горло, но послевкусие оказалось неожиданно приятным. Согревающим, сладковатым, с едва уловимой горчинкой. Она почувствовала, как тепло разливалось по венам, сглаживая остроту ощущений и притупляя инстинктивное сопротивление. Нари, подхватив её под руку, потащила Хиёнг ближе к танцующим.       — Тебе нельзя просто стоять! Это преступление против этого платья! — воскликнула начальница, сияя от восторга. — Ты должна двигаться, Хиёнг! Пошли-пошли!       Музыка, казалось, стала ещё громче, а ритм — ещё глубже. Фиолетово-синие огни кружились, и мир вокруг превратился в калейдоскоп движущихся теней и вспышек обнажённой кожи. Лим сделала ещё один глоток, и внезапно перестала чувствовать напряжение в плечах, которое носила весь день. Её тело ослабло.       — Танцуй, — приказал Сынмин, который, казалось, материализовался прямо за её спиной. Его голос теперь звучал как часть баса: — Не бойся. Здесь никто тебя не осудит.       Его ладонь снова легла на её талию, но на этот раз не как защитный барьер, а как приглашение. Она почувствовала, как его пальцы слегка массируют кожу сквозь тонкую ткань платья, следуя пульсирующему ритму. Она подняла руки, не зная, что с ними делать, и его дыхание, горячее и властное, коснулось её уха.       — Просто закрой глаза и позволь музыке вести тебя.       Лим, повинуясь этому почти гипнотическому совету, закрыла глаза. Глубокий, инфернальный бит поглотил её. Ей больше не нужно было следить за движениями других или смущаться своей неловкости. Она чувствовала только тепло его руки на себе, вибрацию музыки в груди и странную, пьянящую свободу. Она начала двигаться медленно, плавно, в такт, который, казалось, уже звучал в её собственном сердце. Когда она открыла глаза, чтобы перевести дух, поняла, что они находились в своём собственном маленьком пузыре посреди хаоса. Ким не танцевал в общепринятом смысле. Он просто стоял близко, очень близко, слегка покачиваясь, его взгляд был прикован к её лицу. А она танцевала для него.       Её сердце пропустило удар. Он больше не играл придуманную им же роль. Его взгляд был не просто самодовольным, он был… хищным. В нём читалось немое, откровенное желание, и эта внезапная, необузданная откровенность заставила её снова почувствовать себя загнанной в угол, даже посреди этого разгула.       Танец был пыткой и гипнозом одновременно. Музыка обволакивала их, тяжёлый, чувственный ритм проникал под кожу, заставляя тела двигаться в унисон. Хиёнг чувствовала себя марионеткой. Её руки, лежащие на его груди, ощущали твёрдость мышц под тонкой тканью лакированной рубашки. Она знала, что должна отстраниться, создать хотя бы иллюзию приличия, но его ладони на её талии не просто лежали, они властно удерживали её рядом. Каждый раз, когда она инстинктивно пыталась сделать шаг назад, его пальцы сжимались сильнее, притягивая обратно. Он вёл. Не как на балу, а как хищник, загоняющий добычу в клетку. Их бёдра соприкасались, и жар его тела прожигал сквозь тонкий шёлк платья.       — Ты слишком… близко, — прошептала она, но её голос утонул в очередном басовом раскате.       Он наклонился, его губы почти коснулись её мочки уха. Сколько раз он уже посягал на её слабое место?       — Разве? — его шёпот был хриплым, пьянящим. — По-моему, недостаточно.       Его рука медленно соскользнула с её талии ниже, на изгиб бедра, опасно близко к ягодице. Жест был бесстыдным, собственническим. Он делал это на глазах у всех, но в темноте и хаосе вечеринки это было их личным, запретным секретом. Хиёнг вздрогнула, её дыхание сбилось. Это уже не было игрой. Это вышло за рамки их договора. Днём он был её защитником. Сейчас он казался самой большой угрозой. Той самой, которой был изначально.       Она подняла на него глаза, пытаясь найти в них того Сынмина, что рассказывал ей сплетни у бара. Но на неё смотрел другой человек. Его зрачки были расширены, в них плескался тот самый пожар, который она видела в каюте. Его взгляд был голодным и лишённым всякой вежливости. Он смотрел на неё так, словно хотел съесть.       — Мин… — она упёрлась ладонями ему в грудь, — пожалуйста, хватит. Люди смотрят.       Он усмехнулся. Низкий, горловой смешок, от которого у неё по спине пробежал холодок.       — Пусть, — его взгляд скользнул с её глаз на губы. Опять. — Пусть смотрят. Пусть знают, что ты со мной. Что ты моя.       Слово «моя» прозвучало, как приговор. Он не спрашивал — констатировал факт. Он снова притянул её к себе, на этот раз не оставляя ей ни единого шанса на сопротивление. Уткнулся носом в её волосы, вдыхая их аромат.       — Что плохого в том, что парень и девушка, находящиеся в отношениях, танцуют вместе и… — он не закончил, но Хиёнг почувствовала, как напряглось всё его тело.       Она чувствовала его возбуждение. Оно прижималось к её животу, твёрдое, неоспоримое, и паника начала затапливать её сознание. Он больше не притворялся. Всё, о чём он думал в каюте, она видела это сейчас в его глазах, чувствовала в его прикосновениях. Испугавшись, она отстранилась ,и прежде чем Сынмин притянул её обратно, в толпе показалась Нари и, мягко подхватив подчинённую за талию, увела её от Кима, кидая в него злобную усмешку. Теперь, они танцевали в толпе, как простые девочки, которые держались друг друга, в целях безопасности.       — Мне показалось, что в какой-то момент на твоём лице появился страх. В чём дело? — Нари, виляя бёдрами, делала вид, что расслабленно танцует, пока глаза следили за Лим.       — Мне кажется, что Сынмин больше не притворяется моим парнем, а правда клеится ко мне, — движения Хи были скованы, менее гибкие. Словно застывший гипс на теле мешал ей вдохнуть полной грудью.       — Разве это плохо? — Сон сделала поворот вокруг себя в такт музыке, качая головой влево-вправо.       — Конечно! Я же здесь не для этого! — Хи прикрикнула, но заметив взгляды рядом, сказала тише: — Не хочу быть игрушкой в его руках. Не хочу быть девочкой, которую напоили и трахнули…       — Я не буду осуждать за секс между вами. Такая атмосфера располагает к близости. А ты… я никогда не замечала за тобой, чтобы ты как-то говорила о своей личной жизни. Может, всё это тебе будет на пользу.       — Благословляешь меня на секс со своим другом детства?       — Он не мой друг детства, а моего брата. И я не благословляю, просто говорю, чтобы ты расслабилась и не боялась, что я подумаю о тебе что-то. Отдыхай, развлекайся и наслаждайся.       Хиёнг не узнавала свою начальницу. Оно и понятно. Ведь здесь совсем другая обстановка, и они не в тех условиях, что на работе. Здесь перед ней была, наверное... подруга? Или старшая сестра? Кем бы она ей не была, Сон смотрела на Лим с нежностью, толкая локтём в бок, подбадривая и подбивая на самые безумные авантюры. Нари была пьяна, и всё, чего ей хотелось, это написать Бан Чану всё, что она думает, но вместо этого, она приставала к своей подчинённой, уговаривая её на секс на одну ночь с Ким Сынмином. Наверняка, ей будет немного стыдно, а может быть и нет.       Хиёнг почувствовала, как её щёки горят. Вино, ритм, и близость Сынмина, а теперь ещё и прямые, пьяные слова Нари — всё это создавало оглушающий, невыносимый напор. Она не хотела говорить о сексе, особенно со своей начальницей, даже если та сейчас ощущалась больше как близкая подруга.       — Нари, пожалуйста, — пробормотала Хиёнг, стараясь говорить максимально нейтрально, — давай не будем обсуждать… это. У меня есть работа, есть договор с Сынмином. Я не могу просто «расслабиться» и забыть обо всем.       — Ра-бо-та! — Нари растянула слово с пьяным, насмешливым акцентом. Она остановила свои бедра, но её тело всё равно покачивалось в такт музыке. — Ты на шикарной яхте, Хи! Мы посреди моря! Здесь нет офиса, нет дедлайнов, нет даже твоего босса, потому что я слишком пьяна-а, чтобы им быть.       Она размахивала руками, словно жонглёр, играющий словами. А в конце показала двумя указательными пальцами на себя и упёрлась ими в висок. Наклонилась ближе, и запах дорогого алкоголя, смешанный с парфюмом, ударил в нос Хиёнг.       — Послушай меня, — продолжила Нари, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — Ты красивая. И платье на тебе про-осто убийственное. И, честно говоря, Сынмин он… он очень хорош собой. И если ты думаешь, что он играет, то ты ошибаешься. Он никогда не тратит энергию на фальшивые эмоции. Если он смотрит на тебя так, как я видела, значит, он хочет тебя.       Нари снова подмигнула. И закружилась с закрытыми глазами. Говорила она всё это своей подчинённой, а сама представляла Бан Чана. Все слова, сказанные ею, были о нём, а не о Сынмине. Делая глубокий вдох, она представляла его рядом, его большие ладони и тёплое дыхание на плече. В сердце ёкнула боль, камень на нём трещал и крошился. Желание написать бывшему зашкаливало. Особенно после его утренних сообщений.       — Дай себе волю. Секс — это не конец света. Это просто секс. А если это секс с Ким Сынмином… это будет легенда, о которой ты будешь вспоминать ещё долго.       Хиёнг отстранилась, чувствуя себя зажатой между настойчивостью начальницы и собственными страхами. Ей было не по себе. Её тело, ослабленное алкоголем, жаждало отпустить контроль, но разум вопил о последствиях.       — Я не могу, Нари. Это… небезопасно для меня. Для моей карьеры, — Хиёнг попыталась свести всё к работе, к рациональным аргументам.       — Карьера! Ха! — Нари снова рассмеялась, на этот раз громче. — Какая к чёрту карьера? Работа? Если ты закрутишь с Сынмином, тебе вообще не придётся работать! Ты станешь… — она замолчала, словно внезапно поймав другую мысль.       Ри встряхнула головой, пытаясь сфокусироваться, и внезапно её взгляд стал серьёзным, проницательным, пробиваясь сквозь пьяную дымку. Она поняла, что говорит ей о том, о чём ей говорили все подружки. Но это не то о чём она сама мечтала. Точно не быть подстилкой у мужика. Нет. И такого она не будет желать другим. Хотя, может для такой, как Хиёнг, это будет спасением…       Музыка сменилась на более медленную, и на танцполе образовались парочки. Хиёнг, почувствовав себя неуютно, уловила тот же флёр в глазах Нари, и они ретировались к бару. Там стоял Сынмин, окружённый девушками, что задавали вопросы о его коллегах по цеху — других айдолах. Ни для кого не являлось секретом, что Ким знаком и с другими артистами, не только в JYP. Потому было огромное количество ласточек и синичек из высшего общества, кто хотел познакомиться поближе со своим биасом. И хотя их папеньки могли себе позволить купить вечер какого-нибудь айдола, многие всё же хотели более романтическую историю знакомства, чем тривиальную сделку купли-продажи.       Мин не сразу заметил, как рядом с ним встали Хи и Ри. Ёнг уже не видела в его взгляде той распущенности. На нём вновь излюбленная маска контроля, хотя и явно треснутая под силой крепкого алкоголя. Сынмин же ликовал внутри. Его попытка легко получить внимание Лим провалилась с треском, и Хи в очередной раз доказала, что она не так проста, как кажется. Её недоступность его только распыляла. Без злого умысла.       Наблюдая, как Ким с лёгкой, почти дежурной улыбкой отвечает на вопросы восторженных девушек, что окружили его, Хиёнг почувствовала странный, едкий укол. Это была не ревность. Нет. Скорее… раздражение? Раздражение от того, с какой лёгкостью он переключился. От того, что его «невыносимое желание» испарилось, стоило ей оказаться вне зоны досягаемости. Всё это была игра. Продолжение того же спектакля, только в другом акте.       «Он просто проверял границы», — холодно констатировал её внутренний голос. — «И, не получив мгновенной, нужной ему реакции, потерял интерес. Как ребёнок с игрушкой».       Она отвернулась от него, чувствуя, как жар в щеках сменяется ледяным спокойствием. Алкогольная дымка в голове начала рассеиваться, уступая место трезвой, горькой ясности. Сон Нари, увлечённая разговором с кем-то из знакомых, уже забыла о своих пьяных увещеваниях.       Хиёнг сделала глоток воды у бара, чувствуя, как прохлада очищает её разум от сладкого привкуса лжи. Она снова была одна. Но на этот раз одиночество было не пугающим, а… Защищающим. Оно давало ей пространство, чтобы дышать и думать. Её взгляд скользнул по палубе, по этим «золотым» людям, которые так легко сбрасывали маски с наступлением темноты. Они были предсказуемы, как и их пороки.       — О чём задумалась? — встав за её спиной, он опять прошептал ей на ухо. Это начинало сильно надоедать.       — Думаю, пойти в каюту. Устала, — она потёрла локоть, бросая взгляд в тёмный коридор, откуда пришли часом ранее.       — Ты шутишь? Только начало вечера, — он подал знак бармену, и через мгновение возле них появились те же самые напитки. — Пойми меня правильно: кто я такой, чтобы заставлять тебя что-то делать?       Хиёнг едко усмехнулась. Как раз таки Ким Сынмин был одним из тех, кто заставлял её что-то делать, используя для этого разные приёмы.       — Да-да, я знаю о чём ты подумала. Какой я плохой и жестокий. Но! Днём мы были на скучном светском приёме, но сейчас… Сейчас нам двоим стоит отдохнуть. Здесь нет ни моих родителей, ни фанаток, ни знакомых из того круга, перед которыми я Ким Сынмин из Stray Kids. Я хочу отдохнуть. И, более того, я хочу, чтобы ты отдохнула тоже. Со мной…       Хи смотрела на него долго, изучающе. Что-то явно переменилось в нём, и он, как калейдоскоп, показывал новую сторону себя. Увлекательно, интересно и пугающе. А слова, сказанные ранее Нари про секс, как специя, приправляющая весь этот абсурд, давала все карты Лим в руки. Может они все правы? Может пошло оно всё к чёрту? Взяв бокал янтарной жидкости, она опрокинула его разом, сморщилась, сжавшись в плечо, и со стуком поставила на стойку.       — Повторите! — широко улыбнувшись, Хи резко ощутила, как опьянение ударило в голову, но от этого стало только легче.       — Воу-воу, полегче! — Ким взял её за плечи. — Только начало вечера, мне нужна ты в сознании.       — В сознании для чего? — её голос прозвучал с новой, дерзкой ноткой, которую она сама в себе не слышала ранее. Она выскользнула из его объятий, но не отошла, а, наоборот, приблизилась, глядя на него снизу вверх. Алкоголь смешался с адреналином в крови и знойной обидой в сердце, создавая взрывоопасную смесь. — Чтобы я могла внятно сказать «стоп», если ты снова решишь, что я твоя игрушка?       Её слова застали его врасплох. Маска контроля на его лице дрогнула, обнажив искреннее удивление, а затем вспышку того самого неподдельного интереса. Он видел её трусливой, жалкой, беспринципной. Но дерзкой и смелой — ещё нет. И это заводило. Она, такая новая перед ним… И он увидел эту её сторону первый. Не кто-то другой из Stray Kids, а он. И это раздувало его эго пуще прежнего. Желание взять её в охапку, завести в каюту и трахнуть до потери сознания было выше его сил. Сжимая губы, зубами впиваясь в нижнюю губу, он сделал глубокий вздох носом, задерживая дыхание. Три, два, один, выход. Держись Ким Сынмин, мы держим за тебя кулачки!       — Для того, — он наклонился, и теперь его улыбка была не самодовольной, а озорной, почти мальчишеской, — чтобы ты помнила всё утром. А то потом будешь жаловаться, что я воспользовался твоим состоянием.       — О, так мы уже планируем утро? — она фыркнула, чувствуя, как пьяная отвага разливается по венам жарче любого спиртного напитка. Новый бокал, который бармен поставил перед ней, казался теперь не искушением, а оружием. Оружием против его уверенности, против его игр, против её собственных страхов. — Какая забота. Тронута.       Хиёнг поклонилась ему, иронизируя его «заботу», а после засмеялась, и звук её смеха показался ей незнакомым. Слишком громким, слишком свободным. Она чувствовала, как тепло разливается по всему телу, разгоняя остатки страха и сомнений. Внезапный прилив решимости заставил её поднять на него глаза.       — Ты сказал, что хочешь отдохнуть, — она придвинулась ближе, её взгляд стал острым и прямым, отражая фиолетовые огни палубы, — и что хочешь, чтобы я отдохнула, верно?       Она провела кончиками пальцев по его руке, которая лежала на барной стойке. Жест был медленным, обдуманным и, самое главное, инициированным ею. Впервые за весь вечер она взяла контроль.       — Тогда покажи мне, как отдыхают настоящие богачи.       Его глаза слегка расширились, а брови вздёрнулись. В них снова вспыхнул тот самый хищный огонёк, который он так старался скрыть минуту назад. Он моментально забыл и об айдолах, и о родителях, да вообще обо всём. Весь его мир сузился до Лим Хиёнг, стоящей перед ним.       — Я не знал, что ты настолько… решительна, — его голос стал хриплым. Он притянул её ближе, и теперь между ними не было никакого расстояния. Он обхватил её талию обеими руками.       — Ты много чего обо мне не знаешь, — прошептала она, чувствуя, как его твёрдое тело прижимается к её платью. Она ощутила мощный прилив адреналина, который был пьянее любого напитка. Нари была права: к чёрту последствия. Один вечер. Одна ночь свободы.       Он не стал её целовать, хотя очень хотелось в моменте, и не повёл на танцпол, где они уже были. Вместо этого его взгляд скользнул по борту яхты, и в нём мелькнула новая, ещё более опасная идея.       — Прекрасно! Танцы это для толпы. Настоящее веселье у богатых не на палубе, — он кивнул в сторону узкой лестницы, ведущей вниз. — Идём. Покажу тебе, как играют по-крупному.       Он остановился перед массивной дверью из полированного красного дерева. За ней открылся зал, кардинально отличавшийся от всего, что она видела сегодня. Здесь не было кричащей роскоши. Это была комната для настоящих игр. Приглушённый свет бра падал на зелёное сукно нескольких карточных столов, на стены, украшенные старинными географическими картами в позолоченных рамах. В воздухе витал запах дорогой кожи и табака, а также денег. Настоящих денег.       За столом, к которому они подошли, было всего несколько человек: пожилой мужчина с сигарой, внимательно изучавший карты в руках, Минхёк, старший сын семейства Сон, и ещё какой-то мужчина, которого Хиёнг ни разу не видела. А также крупье. Сынмин провёл её к столу, где шла игра в баккару. Он кивнул крупье и бесшумно занял свободное место.       Присутствующие сразу оценили парочку, но словом не обмолвились. Атмосфера была такой плотной, что Хиёнг быстро, как ей показалось, пришла в себя. Но это было не совсем так. А вместо азарта на языке был привкус тревоги. Говоря про развлечения богатых, конечно же ей стоило догадаться, что где-то на яхте играют в карты. Но почему-то оказавшись лицом к лицу с людьми играющими, она испугалась. Может быть их взгляда, а может ауры, что исходила от них. Кроме них тут были и другие люди, но те значительно младше, примерно возраста именинника, и играли, кажется, скорее ради веселья. Но туда, куда сел Сынмин, игра велась словно не на деньги, а на жизнь.       — Господин Ким, — произнёс крупье. — Ставка?       Сынмин неспеша достал из внутреннего кармана пиджака плоский, платиновый портмоне. Он не стал брать фишки. Вместо этого он положил на зелёное сукно несколько хрустящих банкнот крупного номинала. Настоящие деньги. Звук был тихим, но весомым, как удар хлыста.       — Banco, — спокойно сказал Сынмин и положил деньги на зону «Banco» .       Все за столом замерли. Игра шла на серьёзные суммы. Хиёнг почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Это был уже не спектакль. Это была другая реальность, где ставки измерялись не условными фишками, а чем-то осязаемым и значимым. Сынмин обернулся к ней. В его глазах не было ни вызова, ни насмешки. Была твёрдая, непоколебимая уверенность.       — Садись, — сказал он негромко, но так, что это прозвучало как приказ. Он отодвинулся чуть назад на своём кресле и похлопал по своей коленке. — Ты моя удача сегодня. Я это чувствую.       Сердце Хиёнг ёкнуло. Это было слишком… Слишком интимно, слишком вызывающе. Сидеть у него на коленях… Она метнула взгляд на других игроков. Их бесстрастные лица выдавали лишь лёгкое любопытство. Здесь такие жесты были в порядке вещей. Пьяная дерзость, что вела её до этого, вдруг начала испаряться, сменяясь леденящим осознанием происходящего. Но отступать было поздно. Она сделала шаг и, чувствуя, как горят её щёки, опустилась к нему на колени. Его руки немедленно обхватили её талию, прижимая спиной к его груди.       — Правила просты, — его губы почти касались её уха, он объяснял только для неё. — Ставлю на мою руку. Три карты. Нужно набрать ближе к девяти. Всё.       Крупье раздал карты. Две — игроку напротив, две — Сынмину. Карты легли на сукно перед ним.       — Une carte, — сказал Сынмин, отказываясь от дополнительной карты. Его соперник, пожилой мужчина, после паузы тоже кивнул.       Наступила тишина, напряжённая, как струна. Крупье перевернул карты соперника.

      Семёрка и девятка. Сумма — шесть.

      Очки считаются по модулю десяти.

      Затем его пальцы в белых перчатках коснулись карт Сынмина. Он медленно перевернул первую — дама. Ноль. Хиёнг почувствовала, как мышцы Кима под ней напряглись. Крупье перевернул вторую карту.

      Туз. Единица.

      Сумма — один.

      Проигрыш.

      Никто не сказал ни слова. Крупье плавным движением забрал деньги Сынмина. Та сумма, которая могла бы быть её зарплатой за несколько месяцев, исчезла в одно мгновение. Но Ким не дрогнул. Не изменился в лице. Только его руки на её талии слегка сжались.       — Ничего, — прошептал он, и его голос был спокоен. — Первая ставка всегда разведка. Следующая будет нашей.       Он снова достал портмоне и положил на стол пачку банкнот, вдвое толще предыдущей.       — Banco, — повторил он, и в его голосе зазвучала сталь.       Лим сидела, застыв, чувствуя биение его сердца у себя в спине. Она понимала, что стала частью чего-то большего, чем просто игра. Она была его талисманом, его ставкой на удачу, частью его ауры. И в этой роли была странная, тревожная власть. Карты снова легли на стол. Соперник на этот раз запросил дополнительную карту. У Сына снова была дама и тройка. Три очка. Крупье протянул ему третью карту. Мин не смотрел на неё. Он смотрел на Хиёнг.       — Ты откроешь, — приказал он ей. Его взгляд был тяжёлым и полным доверия, которого она не понимала. — Моя удача в твоих руках.       Её пальцы в перчатках задрожали. Она потянулась к зелёному сукну и, сделав глубокий вдох, перевернула карту.

      Это была шестёрка. Девять.

      Идеальная рука.

      По столу пронёсся сдержанный вздох. Крупье безмолвно отсчитал внушительную стопку банкнот и пододвинул её к Киму. Он не удосужился даже взглянуть на выигрыш. Его руки спустились ниже по её бедру, чуть приподняв юбку и оставив горячую ладонь на внутренней стороне бедра. Хи не дёрнулась, хотя внутри затряслись поджилки от такого жеста. Он почувствовал власть, и это выражалось во всём. Даже в отношении к ней. Опять. Приподняв ногу, он пододвинул её ближе к себе, касаясь губами и немного передними зубами нежной кожи плеча. Хотелось её укусить. Показать, насколько всё, что происходит прямо сейчас, его завело. Но ему пока хватало сил сопротивляться своим вульгарным желаниям. Держись Ким Сынмин, мы верим в тебя!       — Видишь? — его шёпот был горячим и густым. — Я тебе не соврал. Ты моя удача.       И в этот момент Хиёнг с ужасом и очарованием осознала, что игра уже идёт не за карточным столом. И главный приз — не деньги. Главный приз это она. И Сынмин только что сделал свою самую большую ставку. Это осознание ударило её булыжником по затылку. Она сидела на его коленях, окружённая запахом его кожи, дорогого парфюма и хрустящими пачками выигранных денег, и понимала, что её роль изменилась. Из актрисы, играющей возлюбленную, она превратилась в нечто большее. В живой амулет, приносящий удачу. И это давало ей странную, головокружительную власть. Теперь и она не прочь укусить его.       Сынмин не собирался останавливаться. Азарт, ранее скрытый под маской холодного расчёта, теперь пылал в его глазах открытым пламенем. Он снова сделал ставку, ещё крупнее. И снова выиграл. На этот раз ему выпала натуральная восьмёрка. Он даже не взглянул на карты, его взгляд был прикован к её профилю, будто он считывал удачу с линии её щеки.       — Кажется, я нашёл свою формулу успеха, — его губы снова коснулись её плеча, на этот раз задерживаясь чуть дольше. Шёпот был густым, как мёд, и таким же сладким ядом. Игрок напротив, пожилой мужчина, нахмурился. Он бросил на Хиёнг оценивающий, тяжёлый взгляд.       — Удача — дама капризная, Ким, — произнёс он, выпуская клуб дыма от сигары, — особенно когда она в юбке.       Сынмин медленно повернул голову. Его улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнули опасные искры.       — Я бы советовал не комментировать мою удачу, господин Пак, — его голос оставался ровным, но в нём зазвенела сталь. — Она может оказаться обидчивой.       Наступила напряжённая тишина. Крупье бесстрастно переводил взгляд с одного на другого. Хиёнг почувствовала, как грудь Сынмина напряглась. Она инстинктивно положила свою руку в перчатке на его, сжимающую пачку денег. Жест был крошечным, почти незаметным, но он заставил его взгляд смягчиться.       — Может, на этом закончим? — тихо прошептала она ему. — Ты уже выиграл больше, чем многие видят за год.       Он посмотрел на неё с искренним удивлением, будто она предложила нечто немыслимое.       — Бросить удачу? На пике?! — он покачал головой, и в его глазах заплясали красные черти. — Это преступление. Нет-нет-нет. Один последний раунд. Самая крупная ставка.       Он отодвинул перед собой всю стопку выигранных денег. Гора банкнот легла на зелёное сукно. По залу пронёсся сдержанный гул от людей, что собрались вокруг их стола. Это была сумма, от которой у Хиёнг закружилась голова.       — Banco, — произнёс Сынмин, и это прозвучало как приговор.       Сердце Хи упало. Она видела взгляд игрока напротив: холодный, расчётливый. Он был не из тех, кто проигрывает легко. Он почуял слабину, вызов. И он принял его. Карты легли на стол. Напряжение достигло пика. Воздух стал густым, как сироп. Мин снова посмотрел на неё.       — Твоя очередь, — сказал он. — Решай, брать ли третью карту.       Она замерла. Вес ответственности придавил её. От её решения зависело всё. Он доверял ей свою удачу, свою игру, свои деньги. Безоговорочно. Она посмотрела на его карты. У него снова была дама и тройка. Три очка. Рисковать было опасно. Но что-то внутри, тот самый пьяный азарт, что привёл её сюда, подсказывал иное.       — Бери, — выдохнула она, сама не веря в то, что говорит.       Крупье протянул карту. Сынмин, не отрывая от Хи взгляда, кивнул. Карта легла рубашкой вверх.       — Открывай, — снова приказал он ей.       Её пальцы дрожали, а в горле встал клубок нервов. Она потянулась к карте, чувствуя, как взгляды всех присутствующих прожигают её кожу. Перевернула её. Шестёрка. Снова девятка. Тишина взорвалась сдержанными возгласами. Крупье безмолвно придвинул к Киму гору денег, вдвое больше предыдущей. Сынмин не издал ни звука. Он просто смотрел на неё. Внутри клокотала буря из эмоций. Рука, что до этого опустилась к коленке, поднялась на талию и сжала её так сильно, что из Хи вырвался хриплый стон. Он обнял её и прижался губами к её виску. Это был не поцелуй. Это была печать.       — Идём, — он поднял её с колен, небрежно сунув пачки денег во внутренние карманы пиджака, словно это были не миллионы, а конфетные фантики. — Удача требует благодарности.       Он повёл её из игровой комнаты, оставив за спиной стол, полный поражённых игроков. Его шаги были твёрдыми и быстрыми. Он не говорил, куда они шли, и она не спрашивала. Пьяное головокружение, смешанное с адреналином от игры и его прикосновений, уносило её прочь от реальности.       — Ну что, моя удача, — его голос был низким и хриплым. — Какую награду ты хочешь за свой выигрыш?       Его вопрос повис в прохладном ночном воздухе, смешавшись с шёпотом волн и далёким, приглушённым гулом вечеринки. Они стояли у борта, и бескрайняя, тёмная гладь океана была теперь их единственным свидетелем. Луна, огромная и холодная, прокладывала по воде серебряную дорожку, а бесчисленные звёзды усыпали бархатный полог неба.       Хиёнг облокотилась на прохладные перила, чувствуя, как ветер треплет её растрёпанные волосы. Адреналин от игры постепенно отступал, сменяясь странным, щемящим спокойствием. Она не смотрела на Сынмина, а вглядывалась в горизонт, где небо сливалось с морем в одну непроглядную темноту.       — Награду? — её голос прозвучал тихо и задумчиво, без прежней дерзости. — Ты уже заплатил мне. Ты доверил мне свою удачу. Для человека вроде тебя… это дороже любых денег.       Он прислонился к перилам рядом, их плечи почти соприкасались. Он смотрел не на море, а на неё. На лунный свет, скользящий по её щеке, на тень ресниц, на напряжённую линию губ.       — Ты права. Я ведь уже говорил тебе, тогда, весной, что выбрал тебя, потому что был уверен, что могу тебе доверять. И, как видишь, не ошибся.       — Ха, я помню этот неприятный день, да-а, — горько усмехнувшись, она вспомнила момент из прошлого, словно это был поход на неудачное кино. — Извини за испорченный диван. Я, если хочешь, могу вернуть деньги за его химчистку.       — Уже вернула, не переживай об этом, — он с улыбкой постучал по груди, где шуршал выигрыш.       Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, наполненной шёпотом волн и биением их сердец. Хиёнг лениво смотрела на звёзды, а мысли, что крутились весь день, уже просились наружу.       — Знаешь, — начала она тихо, почти нерешительно, — я сегодня столько раз передумала о тебе. Утром, в машине… Я была уверена, что ты самовлюблённый, жёсткий эгоист. Богатенький айдол, который смотрит на всех свысока, как на расходный материал. Я думала, ты привёз меня сюда, чтобы унизить. Показать разницу между нами. Поставить на место, — она наконец посмотрела на него, и в её глазах светилась луна. — Но сегодня… ты был другим. Ты защищал меня от того старика, что прилип ко мне. Ты доверил мне свою игру. Ты… ты словно наконец-то разглядел меня, настоящую… А не просто держал рядом как девчонку, которую нанял на работу, чтобы та притворялась твоей девушкой. Ох, как-то сложно… Ты понимаешь о чём?       Сынмин слушал. Его лицо было серьёзным в лунном свете. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями, его взгляд утонул в темноте океана. Утвердительно кивнув ей, выпрямился, готовый тоже быть честным. Перед ней и самим собой.       — Тогда, когда я позвал тебя к себе, чтобы трахнуть за деньги… — его голос был низким и хриплым, лишённым всякой бравады. — Я хотел тебя трахнуть не потому что ты мне нравилась. Мне было… интересно. Как на вкус «испорченная».       Хиёнг замерла, но он продолжил, не глядя на неё, будто извергая наружу давно копившийся яд.       — Девушка из низшего слоя. Анорексичка с потухшими глазами, которая, как я думал, будет благодарна любому вниманию. Мне казалось, это будет… острым ощущением. Попробовать нечто грязное, неправильное. Я хотел унизить тебя, потому что думал, что ты этого заслуживаешь. Потому что твоя уязвимость раздражала меня и притягивала одновременно. Это было отвратительно. Я был отвратителен.       Он рискнул взглянуть на неё, ожидая увидеть в её глазах гнев или отвращение. Но увидел только внимательное, печальное понимание. Да, ей было неприятно от мысли, что о ней кто-то так думал. Но правда, какой бы горькой она не была, была правдой. Губы дрогнули в желании задать вопрос:       — А сегодня? — тихо спросила она, надеясь, что услышит приятное о себе.       — Сегодня… — он провел рукой по лицу. — Сегодня ты разрушила все мои представления. Ты не сломалась под давлением. Ты не бросилась мне на шею, когда я начал свой… подкатывающий к тебе танец.       Он горько усмехнулся, ловя мысль о том, какой он идиот. Последние слова повисли в воздухе, такие же оголенные и уязвимые, как и он сам в этот момент.       — Я думал, я ищу острых ощущений, — прошептал он, глядя на её губы, — а оказалось, я искал… правды. И нашел её в тебе.       Хиёнг медленно кивнула, чувствуя, как какая-то старая, горькая обида внутри неё начинает таять. Поговори они раньше, изменились бы их отношения? Вряд ли. Но теперь, она была благодарна судьбе за то, как всё сложилось по итогу.       — Спасибо, — сказала она просто, — за правду.       — Не за что благодарить, — он горько усмехнулся, — это не оправдание. Это просто… факт.       — Это многое объясняет, — она облокотилась на перила, глядя вдаль. — И знаешь что? Может, это и к лучшему. Потому что та версия тебя… та, что хотела меня «попробовать»… вряд ли доверилась мне в решении брать ли третью карту.       Он рассмеялся коротко, с облегчением. Сказав ей то неприятное, что он месяцами оправдывал себе, было приятно. Как груз с плеч, эти токсичные мысли ушли. Но легче было от того, как спокойно она их приняла. Он в очередной раз с восхищением подумал о том, что ему нравится, как она ломает свой образ в его голове.       Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была другой. В ней не было недомолвок и масок. Была лишь темнота, море и два человека, которые наконец-то увидели друг в друге не врагов, а, может даже, друзей?       — Я рада, что мы ошибались друг в друге, — закусив губу, она повернулась к нему, одаривая тёплым взглядом.       — Я тоже.       Ему ужасно хотелось её поцеловать. Он полностью сгорел за этот вечер от желания быть ближе, чем она позволяла. Словно павлин, он так и этак показывался перед ней, но она уверенно держала щит их «дружбы», их «спектакля». Он прислонился ближе, касаясь пальцами её руки. Она не обернулась, не вздрогнула. Полностью привыкнув к нему рядом с ней.       — Хочешь, расскажу забавный секрет? — повернувшись к нему, она оценила его взглядом. Сынмин молча кивнул, наклонившись ниже, словно готовый слушать её шёпот. — Нари благословила меня на секс с тобой.       Прыснув от смеха, Лим отвернулась, пряча ладонью рот. А Ким так и остался стоять в полунаклоне, смотря на неё и чувствуя, как уши краснеют. Поймав его взгляд, она перестала смеяться и повернулась к нему.       — Неужели, ты этого хочешь? — её голос дрогнул.       В голове тут же вспыхнул образ Джисона. Верного, ласкового и жаждущего её внимания. Она быстро стёрла это лицо в своей голове, сосредоточившись на ощущении тепла внизу живота. Наконец до неё дошли слова начальницы. Секс — это просто секс. Когда ещё у неё появится возможность трахнуть чеболя на яхте? Да никогда в жизни!       — Может и хочу, — он произнёс это шёпотом, стремительно поцеловав её в губы.

***

      Минхо яростно клацал кнопки на джойстике, его персонаж на плазменном экране отплясывал виртуозный танец смерти. В это же время Джисон лежал вполоборота и лениво, почти машинально, вводил заученные комбинации, больше сосредоточившись на электронной сигарете со вкусом «вишня-кола». Дымок клубился бледным облаком, но не мог заглушить тягостную атмосферу в комнате. Ли старший был на взводе. Его напарник не просто плохо играл, он отсутствовал вовсе, и команда стремительно неслась к цифровому разгрому. А Хан в это время видел перед собой не экран, а Хиёнг. И то, какой красивой она ушла сегодня днём.       — Джисон, блин, — на экране всплыла насмешливая надпись «Поражение». Минхо с силой швырнул джойстик на журнальный столик, и тот отскочил с глухим стуком. — Ты так и собираешься весь вечер убиваться по этой… по тумбочке? — он едва не сорвался на грубое слово, но сдержался.       — Ты не видел, какая красивая она ушла! — Хан поднялся с пола и плюхнулся на диван, говоря это в пространство, избегая встретиться взглядом с хёном. Голос его дрогнул. — Просто не могу выкинуть из головы.       — Тогда ты, должно быть, должен держать в уме, — Минхо произнёс это с ледяной, почти хирургической точностью, намеренно растягивая слова, — что она наверняка уже трахается с Сынмином.       Воздух в комнате застыл. Электронная сигарета в пальцах Джисона дрогнула.       — Не-е-ет, — это прозвучало как стон, полный детской, беспомощной надежды. — Зачем ей это?       — Я бы на её месте трахнул щеночка, — Ли безжалостно довершал начатое, его цинизм был острее любого клинка. Он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок, рисуя руками образы. — Только представь: шикарная яхта, дорогой алкоголь, звёздное небо над головой… И он, весь такой из себя идеальный, с деньгами и статусом. Мечта любой девушки, Хан. Мечта, против которой наши посиделки с пиццей и Diablo — просто жалкие потуги.       — Замолчи! — голос Джисона сорвался.       Крик Джисона, громкий и резкий, заставил Минхо непроизвольно вздрогнуть. Хан вскочил, его кулаки сжались. По его лицу было видно, что ещё одно слово — и чаша терпения переполнится. В его глазах, полных боли и ярости, читался один-единственный вопрос: «Почему ты делаешь мне ещё больнее?»       Минхо встретил его взгляд. Злость из его глаз ушла, сменившись на усталую, почти что братскую тяжесть. Он понимал. Понимал слишком хорошо. Встав с дивана, пошёл на кухню за ещё одной банкой холодного пивка.       — Что «замолчи»? Я, как плохой друг, напомню тебе, что она уже переспала с Чанбином, Феликсом и Хёнджином. Уж не знаю при каких обстоятельствах, но что ей мешает сделать это на вечеринке у богачей, где вокруг будет никого из тех, кто её знает и осудит?       Квокка сжался. Каждое слово хёна было ударом под дых. Он знал, что друг прав. Он не считал Хи за девушку лёгкого поведения, но её слова о том, что она не ищет серьёзных отношений, говорили явно, что она пробует этот мир на вкус.       — Я… я не знаю, что мне делать, — тихо прошептал он, утирая злые слёзы, выступившие в уголках глаз.       — Делать? — хмыкнул Минхо, отпивая пиво. — Варианта у тебя два. Либо ты сейчас встаешь, умываешься холодной водой, перестаешь быть сопливой размазнёй и оставляешь мысли о ней, потому что я не очень-то уверен, что ты хочешь с ней встречаться, учитывая бэкграунд. Или ты тоже трахнешь её, опустошишь свои яйца и остынешь к ней. Звучит жёстко, но не пойми меня неправильно. Я не считаю, что если у девушки было много парней, это плохо. Но когда эти парни твои друзья и коллеги, это как минимум неловко…       Минхо бросил пустую банку в мусорное ведро и поднял свой джойстик со столика. Он слишком быстро осушил 0,33. Отрыжка полезла наружу, и он заглушил её кулаком.       — Так что ты выбираешь?       Хан медленно поднял голову. Слёзы высохли, оставив на лице дорожки. Он смотрел на Минхо долгим, тяжёлым взглядом. Затем его рука медленно потянулась к пачке сигарет. Он достал одну красивым жестом, как ковбой из старых вестерн-фильмов, и молча ушёл на балкон. Хо, закатив глаза, ушёл за ещё одной банкой. Кажется, сегодня единственная его цель — напиться и отрубиться.       Балконная дверь захлопнулась с оглушительным стуком, будто подводя черту под их разговором. Минхо, смерив взглядом удаляющуюся спину друга, разочарованно выдохнул, уставившись в плазменный экран. На нём замер босс в готовой к битве стойке. Немое свидетельство их провала. Но победа или поражение в игре сейчас были последним, о чём он думал.       «У меня ведь тоже внутри ёкает, просто я это игнорирую», — подумал про себя Хо, хмуря брови. Он яростно стирал чувства в отношении тумбочки, понимая, что делать Хану больно он не хочет. Но чёрт возьми, когда она рядом, ему хочется дёргать её за волосы, щипать и обижать. Как мальчишка малый, просит её внимания.       Мысль прозвучала в голове с пугающей ясностью. Он был циником и реалистом не потому, что не понимал боли, а потому что понимал её слишком хорошо. И да, где-то глубоко, под толстым слоем прагматизма, в нём шевельнулось что-то тёмное и неприятное. Не ревность. Скорее… досадливое понимание. Понимание, что всё, что сейчас с ними происходит, походит на очень плохой сценарий фильма для девочек-подростков. В какую глупую ситуацию они все попали. И Ли, предстояло выбрать, быть участником этой абсурдности или же немым зрителем плохого кино.       «А что будет чувствовать Джисон, если я скажу ему, что она мне симпатична?», — он с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть и эту мысль. Это будет в тысячу раз больнее, чем все его сегодняшние циничные прогнозы.       На балконе через стекло он видел, как ветер треплет волосы Джисона и тушит его сигарету. Парень даже не пытался закурить снова, просто стоял, сгорбившись, вглядываясь в ночь. Мин снова взял джойстик. Его пальцы сжали пластик так, что костяшки побелели. Он ненавидел эту беспомощность. Ненавидел, что не может защитить друга от этого. Ненавидел эту девчонку, которая всколыхнула воду в их, казалось бы, предсказуемом мире. И больше всего он ненавидел тот крошечный, предательский укол в собственное сердце, который подсказывал ему, что если бы у него был такой шанс… он, возможно, поступил бы точно так же, как Сынмин.       Он яростно ткнул кнопку, загружая игру заново.       — Чёрт возьми, — прошипел он в тишину комнаты, обращаясь и к Хану за стеклом, и к самому себе. — Чёрт возьми всё это!       Он будет играть один. Потому что иногда единственный способ пережить чужую боль — это с головой уйти в виртуальную войну, где враги очевидны, а победа зависит только от тебя. В отличие от любви. Или от той призрачной надежды, что где-то там, на яхте, девушка, разрывающая их сердца, одумается в последний момент. Но Минхо-то знал — люди редко одумываются. Они просто идут на поводу у своего желания. И он, и Джисон были лишь статистами в этом спектакле.       Хан затягивался горькой сигаретой, травя себя едким дымом и смотрел в экран телефона. Там их с Хиёнг диалог, а в окне ввода текста его сообщение: «Как ты там?», —но он не решался его отправить. Удаляя текст, снова затянулся и обнаружил, что сигарета дотлела.       — Блин…       Возвращаясь в зал, где сидел поникший Минхо, Хан взял пиво, сел к нему и уставился в потолок.       — Ты хочешь с ней встречаться? — неожиданно спросил Минхо, не отрывая взгляда от игры на экране.       — Не думаю, — ответил Хан.       — Тогда чего ты страдаешь?       — Я не знаю, чувак, просто… тянет к ней, вот и всё.       Он сделал большой глоток пива, но горечь во рту не проходила.       — Понимаешь, — Джисон повернулся к нему, и в его глазах была искренняя, ребяческая растерянность. — Я не хочу быть её парнем. Потому что не хочу отчитываться, где я и с кем. Но… я хочу, чтобы она звонила мне, когда у неё на работе проблемы и она хочет высказаться. Хочу, чтобы она воровала мои толстовки, футболки и кофты. Хочу, чтобы она приходила сюда, когда ей страшно. Я хочу быть… её человеком. Понимаешь? Не boyfriend-ом. А… человеком.       Минхо наконец оторвал взгляд от экрана и посмотрел на друга. Понимал? Ещё как понимал. Это было хуже, чем просто влюбиться. Влюблённость — это ярко, это понятно. А это… это ядовитая, токсичная зараза. Привычка к человеку. Место в твоей жизни, которое вдруг оказывается его именем.       — Это хуже, — хрипло констатировал Минхо, — гораздо хуже.       — Почему?       — Потому что от любви отходят, а от привычки… — он мотнул головой, — от привычки ломаются. Ты не хочешь её, ты в ней нуждаешься. Как в воздухе. И когда его перекрывают, ты не просто грустишь. Ты задыхаешься.       Джисон замер, бутылка застыла на полпути ко рту. Слова Минхо попали точно в цель, описав все его смутные ощущения с пугающей точностью.       — Да, — тихо выдохнул он, — Наверное ты прав. Иногда я поражаюсь тому, каким поэтичным ты бываешь… Я задыхаюсь, и я понятия не имею, что делать.       — Ничего, — Минхо снова включил приставку. На экране загорелось меню. — Нельзя ничего сделать, когда твоё лёгкое находится в другом районе города. Остаётся только ждать, вернётся ли оно дышать с тобой. Или предпочтёт чужой воздух.       Он выбрал одиночный режим. Его персонаж возник на экране один, без напарника.       — А пока… дыши тем, что есть. Как бы гадко это ни было.       Джисон кивнул, глядя, как его друг уходит в виртуальный бой, который был единственной реальностью, где можно было всё контролировать. Он отпил пива. Оно было горьким. Как и всё вокруг. Как осадок на душе от понимания, что он не хочет её целиком, он хочет быть её частью. А это, как оказалось, самая ненадёжная в мире вещь.       Он снова поднял телефон. Чистый экран. Никаких сообщений. Он снова открыл их переписку. Последнее сообщение было от него, вчерашнее:       Вы:       Купил твоего любимого рамена, заскакивай, если хочешь.       Она ответила смайликом. Он снова открыл окно для нового сообщения. Его пальцы зависли над клавиатурой.       Вы:       «Всё в порядке?»       Стёр.       Вы:       «Скучаю»       Стёр.       Вы:       «Пожалуйста, просто ответь, что ты в безопасности»       Он замер, глядя на эту последнюю, отчаянную фразу. Это был уже не просто вопрос. Это была мольба. Признание его собственной слабости, его страха, его невозможности находиться в неведении. Рядом раздался щелчок. Минхо, не глядя на него, протянул ему второй джойстик.       — Хватит, — сказал он просто, — хватит на сегодня мучить себя.       Палец квокки дрогнул и нажал кнопку «Отправить». Сообщение ушло. Маленький, синий, одинокий пузырёк в море их прошлых, лёгких разговоров. Он поставил телефон на стол экраном вниз, словно боялся увидеть ответ. Или не увидеть его. Он взял джойстик. Пластик был холодным и чужим.       — Ладно, — глухо сказал Хан, глядя на экран, где два пиксельных героя стояли спиной к спине, готовые к бою. — Ладно. Убьём ещё одного босса.       Он нажал кнопку, и его персонаж ринулся в бой. Яростно, безрассудно, сжигая в виртуальном пламени всю свою настоящую, живую, никому не нужную боль.

***

      Ночная прохлада тёплого лета была соблазнительна перед желанием снять всё с себя и нагой прыгнуть в холодное, отрезвляющее море. Нари стояла одна, в том месте, куда доносились приглушённые звуки праздника, но вокруг ни души. В руках бокал с тёплым шампанским, без пузырьков. Если посчитать суммарно, сколько бокалов она выпила, то получится три бутылки. Но эти три размазанные по целому дню бутылки прямо сейчас абсолютно не ощущались.       На глазах стояли слёзы. Она стояла одна, представляя, как стоя рядом, Бан Чан накрыл бы её плечи своим пиджаком и фоткал её, приговаривая, что она красивее всех на этой яхте. Она представила, как он целовал бы её жадно, лихорадочно. Позволил себе подурачиться, запустив ладонь под её серебристую юбку. В голове пронёсся его звонкий смех и извинения. Губы дрогнули и слеза скатилась по щеке. Достав из сумочки телефон, она открыла их диалог в KakaoTalk. Благо, здесь не было связи, и она не позволит себе написать глупое сообщение в стиле: я так скучаю, уля-улю, вот бы ты был рядом. Розовые сопли, которые она размазала по лицу. Аккуратно стерев слезинки, она уже была готова развернуться и пойти к остальным, как испугалась, с визгом врезавшись в грудь старшего брата.       — Твою… — схватившись за сердце, она отпрянула ближе к ограждению. — Почему ты вечно подкрадываешься?       — А почему ты плачешь? — он потянул свои руки, чтобы коснуться её лица, но Нари резко перехватила его ладонь. — Пришёл рассказать тебе, как твоя подчинённая принесла победу Ким Сынмину в размере нескольких миллиардов вон.       — Какая ещё подчинённая? — она сделал вид, что не понимает его. В конце концов, на борту никто не знает, что пара Сынмина на это мероприятие подставная.       — Милая, я знаю каждую букашку, что вьётся вокруг тебя… Лим Хиёнг, твоя ассистентка в JYP с недавнего времени…       Раздражение подкатило к горлу. Как же достал этот чёртов старший брат, который контролирует каждый её шаг и вздох. Он столько раз мешал её личной жизни, но уехав из родного гнезда, уже позабыла, какая он язва и шизик. Желание ударить его было невыносимым, но она держалась. Он сильнее её в разы и ему ничего не стоит скрутить её. Даже её хорошие навыки в самообороне не помогут против генерал-комиссара полиции.       — И уж тем более я знаю, что эта девчонка не подружка Ким Сынмина, — он усмехнулся, пряча ладони в карманах брюк. — С прошлым её родителей, я бы сто раз подумал на месте Мина, крутить шуры-муры с ней или нет.       — А что не так с её прошлым? — язвительно спросив, Нари на самом деле не столько хотела знать о её прошлом, сколько хотела унизить брата в том, что он не прав. Но, к её сожалению, он всегда прав, когда дело касается личных данных людей.       — Ну-у, начнём с её отца. Иммигрант из Китая, который сбежал от долгов. Умом он явно не блистал, так как обзавёлся и тут новыми долгами. Повесился, так как сумма была не подъёмна, — глаза Ри раскрывались всё шире с каждым новым фактом, а Минхёк всё продолжал: — А вот мать... Женщина имела свой бизнес, маленький магазинчик. Когда забеременела, отдала временно дела своей матери. Это было очень умно, она ведь знала, что муж у неё должник. После смерти супруга, она не знала, что долги ему не прощены, жила спокойно, даже была рада, что якорь с её плеч ушёл. Но одной ночью, люди, которым задолжали, пришли возвращать долги. Поняв, что с неё нечего брать, они решили поглумиться, и изнасиловали её толпой. Семь человек вертели её по кругу около четырёх часов…       Бокал с шампанским разбился в дребезги. Нари, облокотившись на перила, держалась за сердце, представляя всё в ярких красках. Минхёк подошёл ближе, обняв сестру за плечи, игнорируя её сопротивления.       — Как утверждают соседи, какое-то время она держалась, а потом совсем кукухой двинулась и стала пить. Очень много пить.       — Зачем ты рассказываешь мне это всё? — освободившись от его рук, она быстрым шагом стала уходить от него, не желая больше слушать.       Страх. Женский страх обуздал её. Даже врагу не пожелаешь такой участи. В голове крутился один вопрос, знает ли об этом Хиёнг? Или она живёт в неведении, думая, что её мама просто алкашка, спустившая всю их жизнь в сточную канаву.       — Я говорю тебе это всё, чтобы ты была осторожна, — Минхёк догнал сестру, схватив за локоть и развернув к себе. — Долги так и не были прощены. Откуда ты знаешь, может она проникла в вашу компанию, чтобы стрясти с тебя денег под видом жалкой овцы? Или закрутить роман с Сынмином, чтобы проделать ту же махинацию? Откуда ты знаешь, что она не воровка?       — Нет! Нет, она точно не такая! — отмахиваясь от брата, как от назойливой мухи, она присела на корточки, закрывая ладонями лицо, — это я предложила ей работу, я привела её в компанию. Она никогда не жаловалась на недостаток денег или чего-то ещё. Она прилежная, ответственная девочка… Я даже не уверена, что она знает о прошлом своих родителей.       Минхёк замолчал, смотря, как его младшая сестра трясётся из-за чужого человека. Осматривая окружение, он заметил как вдалеке стояла виновница их разговора и Сынмин. Как голубки, прижавшиеся друг к другу, те ворковали под светом яркой луны.       — Глянь, и вспомни, что я никогда не ошибался, — он толкнул коленом в спину Нари и указал головой в сторону, где стояли ребята. Небрежно накинул на сестру пиджак и удалился, вдоволь насладившись её эмоциями.       Нари чувствовала, как земля уходит из-под ног. На негнущихся ногах она встала, поправив пиджак. Вспомнила, что на яхте есть wi-fi. Срочно, очень срочно ей нужен её Бан Кристофер Чан. Его успокаивающий голос, его бархатный тембр, его рассудительность. Бросив последний взгляд на парочку, обеспокоенно сказала:       — Очень интересно…

***

      Сынмин, не почувствовав отдачи в поцелуе, отстранился, словно обжёгся. Её лицо ничего не выражало, и он испугался, что неверно истолковал её слова.       — Что-то не так? — он вмиг потерял уверенность в себе, раскрыв это дрогнувшим голосом.       — Нет, всё хорошо, — она нахмурилась, уводя взгляд. — Просто… ты спросил меня какую награду я хочу?       Он кивнув. Теперь уже и не зная, что думать. Если она попросит денег, он отдаст всё до последней бумажки. В целом, такой исход более чем возможен, но он его почему-то не учёл.       — Я хочу… быть главной, — развернувшись к парню, она схватила его за край пиджака, — всё это время пользовались мной или я позволяла этому случиться. Но сегодня, раз уж всё вокруг располагает и я, это не я, а какая-то девушка из богатой семьи, то я хочу попробовать роль той, кто ведёт, кто главная и сама обманула парня ради секса… Глупость, да?       Сынмин замер на секунду. Его мозг, привыкший просчитывать все варианты, на мгновение завис, обрабатывая её слова. Глаза расширились от удивления, а затем в них зажёгся новый, пылающий интерес. Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в ту самую вызывающую, хищную улыбку, но на этот раз в ней читалось не желание владеть, а готовность подчиниться.       Её последний вопрос, прозвучал почти по-детски, как будто она сама не верила в то, что говорит, и искала подтверждения. Он медленно покачал головой. На его губах появилась тень улыбки, на этот раз настоящей, интригующей.       — Вовсе нет, — его голос снова обрёл бархатные нотки, страх ушел. — Это… смело.       Он аккуратно накрыл её руку, сжимавшую пиджак, своей.       — И что же ты, как «главная», — он сделал акцент на этом слове, — собираешься делать с парнем, которого «обманула»?       Хиёнг не ожидала такой быстрой и подыгрывающей реакции. Она думала, он будет смеяться или отстранится. Но он принял её вызов. Это придало ей сил. Она не убрала руку. Вместо этого Хи сделала шаг ближе, почти вплотную, заставляя его инстинктивно отступить на шаг назад, к белоснежному борту яхты. Ночной ветер играл с её волосами.       — Для начала… — её голос всё ещё был тихим, но в нём появилась твёрдая нить. Она потянула его за пиджак, и он без сопротивления сделал шаг вперёд, позволив ей прижать свою спину к прохладным перилам. — Я хочу, чтобы ты слушался меня. Так же, как я тебя целый день.       Он послушно устроился, его взгляд стал пристальным и внимательным, но без привычного давления. Он давал ей себя. И в этом было больше власти, чем в любом принуждении. Она медленно, почти нерешительно, провела кончиками пальцев по его щеке. Кожа была горячей, его веки чуть дрогнули, но он не отвёл взгляд.       — А теперь… — она поднялась на цыпочки, её губы оказались в сантиметре от его уха. Её сердце колотилось где-то в горле, но слова прозвучали чётко. — Теперь можешь целовать меня. Но… не так, как раньше. Медленнее.       И он повиновался. Его губы коснулись её с такой почтительной нежностью, что у неё перехватило дыхание. В этом поцелуе не было требования, не было попытки захватить и покорить. Она не попросила ничего невозможного, а он и рад дать ей то, что она хочет. В конце концов, она это заслужила.       Хи углубила поцелуй, а её руки перестали дрожать от волнения, от страха сделать что-то не так, опозориться, быть непонятной. Чувствуя, как он позволяет ей вести их, становилась увереннее в своих действиях. Начала по-настоящему верить в тот образ, который надела минутами ранее. Однако, она не стала другой. Она просто наконец-то разрешила себе быть собой. Не только тревожной и боязливой, но и сильной, жаждущей. И он, этот сложный, местами вредный мужчина, добровольно стал её самой большой и самой рискованной ставкой.       Поцелуй становился жарче, глубже. Она обняла его за шею, а он позволил себе обнять её, сжимая ягодицы. Кислород катастрофически кончался, Ким вздохнул в её губы, и это звучало, как облегчение. Они оторвались, чтобы перевести дух. Лоб касался лба, дыхание спуталось.       — Что дальше? — его вопрос был горячим шёпотом, полным готовности подчиниться.       Хиёнг отвела взгляд, снова почувствовав прилив сомнений. Но его терпеливое ожидание давало ей силы. Она взяла его за руку, нерешительно, проверяя границы своей новой роли.       — В каюту.       Он не стал подшучивать или уточнять. Просто кивнул, сжал её пальцы и повёл за собой, уступая ей дорогу. Его шаги были медленными, будто давая ей время передумать. Но она не передумала. Дверь в каюту закрылась с тихим щелчком, отсекая шум вечеринки. Здесь было тихо и полутемно, лишь лунный свет серебрил край кровати.       Сынмин остановился посреди комнаты, всё ещё держа её за руку, и повернулся к ней. Его взгляд спрашивал: «Что теперь?». И снова эта тихая неуверенность, смешанная с нарастающим любопытством, подтолкнула её вперед. Она отпустила его руку и шагнула так близко, что их тела едва не соприкасались.       — Ты сказал, удача требует благодарности, — её голос прозвучал тихо, но ясно в тишине каюты. — Так вот, сегодня ночью, ты мой выигрыш, Ким Сынмин.       Она сама притянула его к себе и нашла его губы своими. Это был не нежный поцелуй, а жадный, полный власти. Поцелуй победительницы, забирающей свой трофей. Он ответил ей с той же яростью, его руки вцепились в её талию, но она не позволила ему вести. Она оторвалась, её дыхание сбилось.       — Хочешь… — он сбивчиво говорил ей в губы, в те короткие перерывы, когда им требовался воздух, — я подскажу тебе, как идеально доминировать надо мной?       Она кивнула, сосредоточившись на том, что он говорит. Было сложно смотреть на губы и ждать, когда их можно снова накрыть поцелуем. Моментами, она выходила из роли, но быстро напоминала себе, для чего она здесь.       Ничего не говоря, он поднял её на руки и увёл в небольшую комнату, где был душ и туалет. Сам, опустился на колени и, сняв с неё туфли, принялся мыть ступни. Ещё днём он представлял, что будет делать с ней, и вот уже ночью его мечты воплотились в реальность. Уже только от этого его член дёргался в штанах, предвкушая сладостные утехи.       Он наполнил небольшую чашу тёплой водой и жидким мылом с ароматом сандала, который был тут для гостей. Взяв её ступню в свою ладонь, он начал с почти религиозным трепетом мыть её. Его пальцы скользили по своду стопы, массировали пятку, омывали каждый палец в отдельности. Он делал это с такой концентрацией, будто это был самый важный ритуал в его жизни.       Она смотрела на это всё и не могла поверить в то, что происходит. Боялась моргать, вдруг это галлюцинации, и на самом деле всё неправда. Но тут его пальцы провели в нужной точке на ступне и Хиёнг откинула голову назад, позволяя волнам удовольствия омывать её. Это было странно, извращенно и невероятно мощно. Ким Сынмин, чеболь и айдол, мыл её ноги. И он делал это с наслаждением. Только от этого она терялась в пространстве.       Когда он смыл мыло и вытер её ступни мягчайшим полотенцем, ведь богачи другими не пользуются, он посмотрел на неё, ожидая следующего приказа, а его глаза были полны немой мольбы. И она догадалась, о чём он хотел ей сказать. Фут-фетиш. Идеально для того, чтобы сексуально унизить другого. Популярная извращённая фантазия миллионов мужчин и женщин. Ким Сынмин, человек, который часами ранее играл в невероятно крутого и самоуверенного, теперь стоит перед ней на коленях и глазами просит, чтобы она его «растоптала».       — Ну что же, — прошептала она, протягивая ему ногу, голос дрожал, но она старалась быть уверенной. — Покажи, насколько ты благодарен своей удаче.       Это было всё, что ему было нужно. С глухим стоном он наклонился и прижался губами к её ногам. Его поцелуи были горячими, влажными, полными обожания. Он целовал её пятку, лодыжку, нежно кусая ахиллово сухожилие. А потом его язык скользнул между её пальцев.       Хиёнг вздрогнула от неожиданности, сдерживая стон. Ощущение было на грани шока. Влажное, горячее, интимное до неприличия. Его язык медленно, чувственно проводил в промежутке между каждым пальцем, облизывая, обсасывая их, поклоняясь им. Он делал это с сосредоточенной одержимостью, словно вкушая нектар.       — Х-хороший мальчик, — выдохнула она запустила пальцы в его волосы, словно гладила верного пса.       Он застонал в ответ, его тело затрепетало от её одобрения. В этот момент он был не чеболем, не звездой. Он был её пёсиком. Её преданным, жадным до ласки существом, которое нашло свой алтарь у её ног. Он продолжал своё служение, а она, запрокинув голову, смотрела на потолок, чувствуя, как границы её власти расширяются.       Его поклонение было тщательным, почти трепетным в своём внимании к деталям. Закончив со ступнями, он не поднял взгляд, не спросил разрешения. Он просто продолжил свой путь наверх, ведомый голодом, который она в нём разожгла. Его губы коснулись её щиколотки, оставляя влажный, горячий след. Затем он медленно пополз вверх по икре, ощупывая языком каждую напряженную мышцу, каждый изгиб. Он целовал её колени, задерживаясь на нежной коже с внутренней стороны, заставляя её непроизвольно вздрагивать. Его дыхание обжигало её плоть, и каждый его вдох был наполнен её запахом, смесью парфюма, морского воздуха и теперь её кожи.       Он поднимался выше, к внутренней стороне бёдер. Здесь его движения стали ещё медленнее, ещё более дразнящие. Он впивался губами в бархатистую кожу, чуть чувствительнее, чуть настойчивее, предвкушая близость цели. Он раздвинул её колени чуть шире, занимая свое место между ними, как на положенном ему по праву месте.       Хиёнг стояла в узкой душевой, опершись на раковину пред ней, её грудь тяжело вздымалась. Она наблюдала за его головой у своих бёдер, и чувство власти достигло опьяняющей остроты. Она была его картой, принесшей джек-пот. Его удачей. И теперь он поклонялся источнику своей победы.       — Не снимай платье, — тихо приказала она, и её голос прозвучал низко и властно.       Он послушно подчинился. Его руки скользнули под короткую ткань её чёрного платья. Он не стал задирать его, не стал её обнажать. Он лишь приподнял край ровно настолько, чтобы открыть взгляду и губам узкую полоску черных стрингов, уже промокших от её возбуждения. Он издал сдавленный, голодный звук, похожий на рычание. Его пальцы впились в её бёдра, а его лицо уткнулось в тонкое кружево. Он провел по нему языком, чувствуя сквозь ткань её тепло и влагу, впитывая её вкус. Она была идеально выбрита, ни волосинки, ни колючки. Само совершенство.              Затем он большими пальцами отодвинул край стрингов в сторону, обнажая. Чувствуя, как она дрожит над ним, бросил взгляд. Её мутные от возбуждения глаза прикрылись в смущении, а он ухмыльнулся. Милашка, которая пыталась быть «госпожой»… У неё плохо получалось, но это не важно. Важно то, что он хотел дать ей почувствовать вкус этой власти. Он приник к её половым губам своими, как к источнику жизни, и вызвал очередной короткий вздох.       Прикосновения языка были нежными, проверяющими. Точно такие же, как моментом ранее, когда он лизал её ступни. Ким проверял, где ей нравится больше, где меньше. Лёгкое касания языка по клитору, по уретре и он нашёл нужный ритм. Медленный, гипнотический, неумолимый. Его язык писал по её плоти сложные иероглифы обожания, то широкими, размашистыми движениями, то острыми, сфокусированными точками. Он лизал её с благоговейной жадностью, словно пытаясь запомнить на вкус каждую складку, каждую каплю.       Хиёнг вскрикнула, когда он прижался ближе и языком вошёл внутрь неё. Пальцы сжались на белом кафеле раковины и в его волосах. Перед глазами всё темнело, она была очень близко к тому, чтобы кончить. Запрокинув голову и закрыв глаза, полностью отдалась ощущениям, не сдерживаясь в возгласах наслаждения. Он тоже постанывал, создавая лёгкую вибрацию снизу. Его лицо окончательно спряталось под юбкой и это дало Хи возможность не думать о том, какое у неё выражение лица.       Мысль пронзила его сознание. Острая и унизительная, как удар хлыста. Он ведь планировал, думал, по крайней мере, что засунет ей в глотку свой член и заставит плакать. Мечтал сломать, унизить, стереть ту надменную искру, что он увидел в ней впервые. А теперь… Теперь его лицо было прижато к её влагалищу, его язык служил ей, а её пальцы, вцепившиеся в его волосы, диктовали ритм.       И чёрт возьми, это было даже лучше того, чего он там себе нафантазировал. Его возбуждение было физической пыткой. Член, твёрдый как сталь, болезненно пульсировал, сдавленный тесными штанами. Каждый мускул в его теле был напряёен до дрожи, каждый нерв кричал о необходимости войти в неё, обладать, доминировать. Но более сильным, чем эта животная потребность, было другое, сокрушительное, всепоглощающее желание подчиниться.       Её вкус, солоноватый, сладковатый, совершенно уникальный, сводил его с ума. Каждый её сдавленный стон, каждый непроизвольный толчок её бедер, был для него высшей наградой. Он ловил их, как подачку, и в его груди разгорался странный, болезненный восторг. Она использовала его. Она, Лим Хиёнг, использовала Ким Сынмина, как инструмент для своего удовольствия. И он позволял ей. Более того, он жаждал этого.

«Хороший мальчик»

      Её слова прожгли его сознание, и волна жгучего стыда смешалась с таким мощным возбуждением, что у него потемнело в глазах. Стыд не за то, что он был у её ног, а за то, насколько ему это нравилось. За то, как его тело откликалось на её унижение лихорадочной дрожью. Он был её пёсиком. Её верным псом. И в этой роли он чувствовал себя… свободным. Свободным от необходимости быть идеальным, контролировать, нести на себе тяжесть своего имени.       Он впился в неё губами сильнее, его язык стал более настойчивым, почти отчаянным. Он хотел довести её до крика. Хотел, чтобы она кончила, размазав тушь по лицу, дергаясь в его руках. Не потому что он так решил, а потому что она ему это позволила. Её оргазм стал бы его оправданием, доказательством его полезности.       Он чувствовал, как её ноги сжимаются вокруг его головы, как её дыхание срывается. И в этот момент его собственная, невыносимая потребность достигла пика. Это было больно. Унизительно. И боже, как сладко. Он тёрся своим сведённым от напряжения членом о ткань брюк, ища хоть какое-то трение, и понимал, что даже это право, кончить, теперь принадлежало не ему, а ей.       Весь его план, все его фантазии о власти рассыпались в прах. И на их руинах он с рабским трепетом строил новый алтарь. Алтарь её превосходства. И молился на неё, на свою удачу, свою госпожу, единственным доступным ему теперь способом — жадным, покорным языком.       Её тело взорвалось волной спазмов, таких сильных, что ей показалось, будто её разрывает на части. Глухой, сдавленный крик вырвался из её горла, когда оргазм накрыл с головой, выжимая из неё последние капли сил и воли. Она кончила бурно, безудержно, её соки залили его подбородок, щёки, губы. И он, вместо того чтобы отстраниться, прижался к ней ещё сильнее, с жадным, почти молящим стоном, впитывая в себя каждую каплю, словно причащаясь.       Когда она обмякла, он поймал её и, взяв на руки, увёл в комнату, положил на кровать. Разглядывая её, наслаждался своей работой. Когда последние судороги отпустили её, Хиёнг лежала, тяжело дыша, придавленная к кровати собственным наслаждением. Над ней стоял на коленях Ким Сынмин. Его лицо было мокрым от неё, волосы растрёпаны её пальцами, глаза дикие, полные благоговейного ужаса и обожания. Его член, твёрдый и яростный, отчётливо выпирал в мокрых от влаги штанах, требуя освобождения. Но он не двигался. Он ждал. Ждал её приказа, её взгляда, её разрешения. Дыхание его было тяжёлым и прерывистым.       И она решила его помучить.       Медленно, с наслаждением растягивая момент, она приподнялась на локтях. Её взгляд скользнул по его лицу, по его напряжённому телу, и остановился на том самом месте. Уголки её губ поползли вверх.       — Бедный щеночек, — прошептала она с притворной жалостью. — Такой напряжённый.       Она провела одной ногой по его бедру, затем мягко, но неумолимо прижала стопу к его вздувшемуся члену, всё ещё скрытому тканью. Он резко выдохнул, всё его тело дёрнулось от прикосновения. Он сжал кулаки так сильно, что казанки побелели. Сжал челюсть, до боли в зубах. Вены вздулись на его шее, но он держался, ожидая команды: «фас!»       — Ну что, пёсик? — её голос был сладким ядом. Она начала мягко давить, массировать его пенис через ткань, водя одновременно двумя стопами вверх-вниз. — Хочешь свою удачу?       Он мог только кивнуть, сжав кулаки, его челюсти были сведены так, что, казалось, треснут.       — Я не расслышала, — она надавила ещё, заставив его глухо простонать. — Хочешь меня?       — Д-да… — его голос был хриплым, разбитым, — очень… Хочу.       — А как ты меня хочешь? — продолжала она свои пытки, ускоряя движения стоп. Её пятка тёрлась о самый чувствительный кончик. — Расскажи. Какими грязными фантазиями ты обо мне грезил?       Он зажмурился, стыд и возбуждение сжигали его изнутри.       — Я… я хотел трахнуть тебя… — он выдохнул, — как шлюху… в вашем же офисе… на столе у Нари…       — Что ещё? — она надавила ещё, почти причиняя боль.       — Хотел… ч-чтобы ты плакала… и ум… умоляла… — слова вырывались из него рывками, с каждым движением её ноги, — хотел заставить тебя… с-сосать… пока ты не подавишься…       — А теперь? — она остановила ногу, оставив её лежать на его пульсирующем члене, как печать. — Что ты теперь хочешь, мой верный пёс?       Он открыл глаза. В них не было ничего, кроме рабской преданности и животной нужды. В этих чёрных глазах была пропасть, в которой он утонул как личность.       — Хочу… чтобы ты позволила… — он выдохнул, — позволила мне быть твоим. Хоть на эту ночь. Твоим… верным псом. Т-твоим…       Хиёнг смотрела на него раздавленного, признавшего своё поражение, возведшего её на пьедестал. И она улыбнулась. Широко, победоносно. Она полностью вошла в кураж, и это ощущение власти ей очень понравилось. Вкус просто бесподобный!       — Ладно, — снисходительно сказала она, убирая ногу, — уговорил. Покажи, на что ты способен.       Это было всё, что ему было нужно. Он ринулся вперёд, как животное, сорвавшееся с цепи, но цепь эта была ею самой. И он был готов порвать себе горло, лишь бы та цепь никогда не отпускала. Это был не просто порыв. Это было землетрясение, сокрушившее последние остатки его контроля. С рычанием, больше похожим на стон, он обрушился на неё, но не как завоеватель, а как голодный зверь, получивший наконец доступ к пище.       Его руки дрожали, когда он стаскивал с себя штаны, освобождая член, налитый кровью и яростью от её пыток. Он был на грани. Каждое прикосновение её кожи к его было мучительно-сладостным. Но даже сейчас, в этом животном хаосе, он искал её взгляд. Ждал последнего, молчаливого кивка.       И она дала его. Лёгкий наклон головы, и в её глазах читалось всё то же горящее, пьянящее торжество. Он вошел в неё одним резким, безжалостным толчком, заполнив её до предела. Глубокий, сдавленный крик вырвался из её груди, не боли, а шока от этой внезапной, абсолютной полноты. Он замер на мгновение, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как её тело принимает его, и это ощущение было сильнее любого выигрыша.       — Моя… — прохрипел он, и в этом слове не было собственности. Была мольба. Признание. — Моя удача.       И тогда он начал двигаться. Не в ритме любовника, а в яростном, отчаянном темпе обречённого. Его толчки были грубыми, глубокими, вышибающими дух. Он впивался пальцами в её бедра, оставляя на бледной коже красные следы, метя её. Каждый стон, каждый вздох, вырывавшийся из её уст, он ловил, как одобрение, разрешение идти дальше, глубже, жёстче. Он видел, как её глаза закатываются, как губы шепчут что-то неслышное, и его безумие только росло. Он наклонился, прижавшись губами к её шее, к тому самому месту, где бился пульс, и зарычал прямо в её кожу:       — Кончай для меня! Ещё раз! Кончай для своего пса!       И её тело, уже измученное первым оргазмом, послушно взорвалось снова. Спазмы схватили так сильно, что собственное дыхание прервалось, и он замер, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг него в судорожных конвульсиях. Волна её наслаждения прокатилась по нему, доводя до головокружительной грани, но он сжал зубы и удержался. Не сейчас. Ещё не сейчас.       Он выждал, пока последние отголоски её оргазма не стихли, пока её тело не обмякло под ним, тяжёлое и размягчённое. Только тогда он медленно, почти церемонно, выскользнул из неё. Она лежала с закрытыми глазами, грудь тяжело вздымалась. Он наблюдал за ней, за тем, как ресницы дрожат на её щеках, и его собственная нужда стала почти невыносимой. Но теперь это была другая нужда. Не просто физическая разрядка, а потребность продолжить этот ритуал, это служение.       — Неплохо, пёсик, — тяжело дыша, она дерзко ухмыльнулась, смотря Сынмину в глаза.       Эти два слова значили для него больше, чем любые слова любви. Они были наградой. Они были оправданием его падения. Он прижался лицом к её плечу, вдыхая её запах, и понял, что проиграл всё, чтобы выиграть нечто неизмеримо большее. Он нашел свою богиню. И он был готов лизать пыль у её ног до конца своих дней.       — Честно говоря, мне становится всё сложнее и сложнее держать этот образ.       — Тогда, передай поводок в мои руки.       Он улыбнулся, скромно поцеловав её кожу. Она закрыла глаза и кивнула, расслабившись телом на мягкой постели. В его глазах горел новый огонь. Не только покорности, но и одержимого желания оставить свой след.       — Перевернись, — его голос был низким и хриплым. Это был приказ.       Хиёнг, вся во власти накатывающего удовольствия, послушалась. Она перевернулась на живот, и тут же его ладонь опустилась на её ягодицу. Не яростно, а с оттяжкой, со звонким щелчком, который отдался эхом в тишине каюты. Она вздрогнула, и по её коже пробежали мурашки. Это не было больно. Это было… заявляюще.       — Мой след, — прошептал он, шлёпая её снова, уже чуть сильнее, наблюдая, как белая кожа заливается алым румянцем. — Я оставлю на тебе свой след, чтобы ты завтра даже не вздумала забыть об этой ночи.       Она кивнула, уткнувшись лицом в подушку, не в силах вымолвить слово. Её роль госпожи трещала по швам, уступая место чему-то более примитивному и оголённому. Его губы прикоснулись к её спине, к чувствительному месту у позвоночника. Он не просто целовал. Он всасывал её кожу, оставляя тёмно-багровые отметины, печать своего восхищения. Каждый новый засос был безмолвным криком: «Я был здесь. Ты моя. Ты — моя удача».       — Ты спрашивала меня о моих фантазиях, — шлепок звонкий, болезненный. Хиёнг сжалась, под ним, но он, поймав её руки, заломал их за её спиной. — Теперь твоя очередь. Поделись со мной самым сокровенным. Что никто не знает.       — Я… Я очень люблю, когда мне делают больно, — в этот момент Сынмин с новой силой ударил по ягодице и Хи взвизгнула, что аж слюни вылетели изо рта. — Душат, кусают, бьют… Не знаю почему, но через эту физическую боль мне становится легче, приятнее.       Она ждала, когда он вновь ударит её, но он прекратил. Она, повернувшись к нему, чтобы проверить реакцию, ждала его следующего действия. Сынмин же понял, что за этим желанием мазохизма прячется что-то такое, к чему ему не стоит прикасаться. Не потому что замарается, а потому что захочет помочь. Но он уверен, он не хочет помогать…       — У нас тут не сеанс с психологом, — вернув себе самообладание, он приподнял её, всё ещё заламывая руки, — но, если ты желаешь, я с удовольствием сделаю тебе больно. Только прикажи.       — Как скажешь пёсик, — она сквозь боль процедила. — Вот она я, твоя кость. Грызи.       Его взгляд помутнел мгновенно. Повернув к себе и устроившись между ног, одной рукой поднял её руки над головой, а другой принялся бить по грудям, по лобку, по половым губам. Лёгкие шлепки там, где нужно быть аккуратнее и сильнее, где нет смысла бояться последствий. Притянув к себе, впился зубами в шею и стал засасывать кожу до ядовито багрового цвета. Ещё. Ещё и ещё.       Хиёнг захныкала, слёзы потекли, но тушь, к сожалению Сынмина не потекла. Качественная косметика, не стоило этого ожидать. Он поймал её взгляд, проверяя не переборщил ли. Она уже была достаточно потерянная, на грани свалиться в обморок или сон, не ясно. И тогда, Ким вновь вошёл в неё. Амплитудно, резко, пробуждающе.       Хи, чувствуя, что очередной оргазм близко, а горло уже дерёт от сухости, постаралась двигаться в такт ему, чтобы Сынмин тоже уже кончил. Её губы нашли его шею, и она, подражая ему, с силой втянула в рот участок кожи, оставив тёмный, отчётливый засос. Теперь уже свою печать на нём. Держась то за его плечи, то за спину, то за грудь, она тут и там оставляла красные полоски от когтей. Шрамы, конечно не останутся, но завтра он будет смотреть и вспоминать её.       Он смотрел на неё, и его глаза были полны такого изумлённого, безграничного обожания, что у неё перехватило дыхание. Разве смотрел на неё кто-то вот так? Хоть один из тех, кто трахал ранее?       — Я… — она начала, и голос её сорвался, стал тихим и искренним, каким он был только в самые редкие моменты. — Я никогда… Никогда в жизни не чувствовала себя так. Это лучший секс в моей жизни!       Эти слова сработали на него сильнее любого приказа. Чека была сдёрнута, крыша улетела. Трахая её, он начал смеяться, низко, утробно, теряя над собой обладание. В его глазах что-то надломилось. Вседозволенность, контроль, осторожность — всё рассыпалось в прах. С низким, сдавленным рыком он накрыл её собой, входя в неё с такой силой, что кровать жалобно заскрипела. Это был голод, дикий, всепоглощающий, отчаянный.       — Больше, — хрипел он, его тело было покрыто потом, мышцы горели. — Я хочу тебя больше. Я не хочу, чтобы это кончалось. Никогда.       Его движения стали хаотичными, яростными, почти отчаянными. Он целовал её, кусал, впивался пальцами в её хрупкое тело, словно пытаясь впитать её в себя, растворить в своей плоти, чтобы никогда не отпускать. Он твердил её имя, слово «удача», какие-то бессвязные признания, теряя связь с реальностью. Единственной реальностью была она. Её тело, её стоны, её взгляд, полный того же безумия.       Он не хотел конца. Он хотел, чтобы этот момент, это единение, вспышка растянулась навсегда. И он трахал её из последних сил, последнего дыхания, пытаясь остановить время силой своей одержимости.       Он нависал над ней, прижавшись лицом к её шее, и мир сузился до точки. До биения её сердца под его губами, до запаха её кожи, смешанного с его потом, до влажного тепла, всё ещё пульсирующего внутри нее. Мысли распадались на осколки, не в силах сложиться во что-то связное.

«Я больше не я»

      Это была первая ясная мысль. Ким Сынмин — наследник, айдол, тот, кто всегда контролирует каждый вздох — исчез. Его стёрло, смыло, уничтожило. И на его месте осталось это дрожащее, оголённое существо, которое могло только чувствовать.

«Этот запах… Он теперь везде. Во мне»

      Он глубже вдохнул, вживляя в себя аромат её духов, её возбуждения, просто её. Это был запах его одержимости сегодня. И он хотел, чтобы он въелся в него навсегда.

«Лучший секс в её жизни»

      Слова отдавались в нём гулким, победным эхом. Гордость? Нет. Нечто большее. Глубокое, дикое, животное удовлетворение. Он сделал это. Он, её «пёс», дал ей то, чего не смог дать никто другой. Он ведь помнил, знал, что он не первый её трахает из Stray Kids. И это подстёгивало ещё больше. И в этом была его новая, извращенная сила. Его взгляд упал на её руку, лежащую рядом на подушке. Хрупкое запястье, тонкие пальцы.

«Это прекрасное тело усеяно моими метками»

      Он медленно провел своим пальцем по красным полосам на её бёдрах, которые оставил сам. И по тёмным пятнам засосов на её спине. Метки. Его метки. И та единственная, что оставила она на его шее. Он чувствовал её жар, как татуировку.

«Она пометила меня. Как вещь. Как свою вещь»

      И от этой мысли по телу разливалась невыносимая, сладкая волна тепла. Быть её вещью. Её псом. В этом был какой-то изумительный, сводящий с ума покой. Не нужно больше решать, не нужно нести на себе этот груз. Только слушать и повиноваться.       Он чуть отстранился, всё ещё продолжая вбивать её в матрас кровати, чтобы посмотреть на неё. Её глаза были закрыты, ресницы дрожали вместе с её телом. Она была абсолютно беззащитна. И абсолютно могущественна.

«Я не хочу, чтобы это заканчивалось»

      Мысль была не мыслью, а физической болью, острой и настоящей. Он боялся, что когда она откроет глаза, всё вернётся на круги своя. Маски, условности, его проклятая жизнь. Он хотел навсегда остаться в этом пузыре, в этом святилище, где он был никем и всем одновременно. Его рука сама потянулась к её волосам, чтобы запустить пальцы в пряди. Не для страсти, а для подтверждения. Она была здесь. Реальная.

«Моя… Удача»

      И это было единственное, что имело значение. Единственное её новое имя. И теперь, он будет называть её только так. Все будут спрашивать, почему удача, а он никому не скажет, желая сохранить это в тайне от всех. Потому что она его удача. И делиться ею вряд ли захочет.       Он чувствовал, как последние остатки разума уплывают, смытые адреналином, алкоголем и всепоглощающим безумием, что накрыли их. Контроль был невозможен, да он и не нужен был больше. Единственным законом было её тело, стоны, её влага, обжигающая его.       — Я… не могу… — это был не крик, а хриплый выдох, полный отчаяния и восторга.       Он впился пальцами в простыню, сжимая её до скрежета ткани. Входя в неё с такой силой, что вся комната была поглощена влажными шлепками их тел. Это было чистое, животное присвоение. Он трахал её как суку, и она принимала это, отвечая ему тем же. Её ногти впивались в его спину, оставляя кровавые дорожки, её голос сорвался на хриплый визг, в котором было все: и боль, и разрешение, и безумие.       Он прижался губами к её шее, заглушая собственный рык, но он вырвался. Низкий, гортанный, победный. И в этот миг он почувствовал это. Волну. Горячую, живую, неостановимую. Она начала подниматься из самых глубин его живота, сжимая всё внутри в тугой, невыносимый комок наслаждения. Это было похоже на смерть и на рождение одновременно. Он замер на пике толчка, вогнав себя в неё до предела, его тело свела судорога.       И тогда это случилось. Горячий поток хлынул из него, вырываясь с такой силой, что у него потемнело в глазах. Это была не просто разрядка. Это было извержение. Пульсирующие струи его спермы, бесконечные, казалось, заполняли её, метя изнутри, заявляя свои права на самом примитивном, биологическом уровне.       Каково это? Это была абсолютная власть. Древняя, как мир, мужская победа. Ощущение, что ты вкладываешь в неё саму свою жизнь, свою суть, свою душу. Это была одновременно и отдача всего себя, и акт глубочайшего обладания. В этом была дикая, первобытная красота. Красота завершенности, слияния, того, что двое на несколько секунд становятся одним целым, одним бьющимся в экстазе организмом.       Он рухнул на неё, полностью опустошенный. Его тело билось в мелкой дрожи. В ушах звенело, в глазах плыли круги. Лежал, прижавшись к её мокрой от пота груди, и слушал, как её бешеное сердцебиение постепенно замедляется, сливаясь с его собственным. И в этой оглушительной тишине, в этом хаосе порванных простыней, запаха секса и крови, синяков и засосов, он понял одно: он никогда не чувствовал себя более цельным. Более живым. И более принадлежащим кому-то, чем в этот миг. Потеряв всё, он нашел её. Свою удачу. Свой конец и своё начало.       Он обнял её в охапку, прижимая к груди так, будто пытался вдавить в самое сердце. Губы его коснулись её лба в немом, почти боязливом поцелуе. Они лежали, и тишина между ними была густой, тяжелой, наполненной отзвуками только что отгремевшей бури. И сквозь волны наслаждения в него стала пробиваться чёрная, едкая мысль.

«Это первый и последний раз»

      Осознание жгло изнутри. Такого больше не повторится. Эта странная, порочная алхимия между его поклонением и её внезапной властью, этот безумный, идеальный секс… Он был уникальным, одноразовым, как вспышка молнии.

«Я не хочу отдавать её. Никому. Никогда»

      Но он знал, что не имел на это права. Утром чары рассеются. Она лежала, прислушиваясь к бешеному стуку его сердца, и понимала: лучше этого не было. Никогда. Ни с кем. Это был новый эталон, по которому теперь будет измеряться всё.       Но из глубин сознания, как коварные призраки, начали всплывать лица. Преданные глаза Джисона. Насмешливый прищур Чанбина. Кошачья грация Феликса. Игривая улыбка Хёнджина.       «Предала ли я их?» — пронеслось в голове. Нет. Ответ пришел мгновенно и ясно. Она никому не принадлежала. Она была свободна. Но эти воспоминания, эти связи, они были реальны. И они царапали изнутри, напоминая, что утро принесёт с собой не только похмелье, но и сложный выбор.       Она с силой отогнала эти мысли, как назойливых мух. Не сейчас. Не в этом святилище. Она повернулась к нему, и их взгляды встретились. В его глазах не было ни триумфа, ни удовлетворения. Только глубокая, бездонная серьёзность и то самое щемящее сожаление, которое она читала в его молчании. Он смотрел на неё так, будто видел в последний раз, стараясь запечатлеть каждую черту. Они не говорили ни слова. Но в этой тишине было сказано всё. Признание в том, что случилось нечто большее, чем просто секс. И молчаливое, общее понимание хрупкости этого момента, зажатого между безумной ночью и суровой реальностью, которая ждала их за дверью.