Навязанная религия

Сакура никогда не знал, что значит быть любимым. Его детство было лишено тех радостей, что получали остальные: мультики, детские книжки с причудливыми сказками. Вместо этого, каждый его день был почти одинаков, никакого разнообразия— подъëм, чтение молитв, завтрак, изучение священного писания, обед, перед которым также читалась молитва, мелкие занятия по дому, ужин и спать. Каждое воскресенье, когда мать тянула его в церковь, это было не просьбой, а требованием. Страх, накатывающий с каждым шагом по холодным церковным плиткам, заставлял сердце биться быстрее. Община была маленькой, едва ли больше двадцати человек, но для Сакуры это был целый мир. Мир, в котором он не мог найти свою роль. Его ровесники — дети, с которыми ему приходилось общаться — как будто были всему этому рады. Эти "игры", которыми увлекались старшие, казались для них чем-то естественным. Но он не понимал этого. Каждый раз, когда он видел, как они жестоко обращаются с животными, он не мог ничего поделать. Не потому, что не хотел, а потому, что был самым младшим и слабым. Что он мог против пусть и маленькой, но группы, состоящей из недолюбленных детей, вымещающих злость на беззащитных котят и щенков? Им ведь по сути ничего не мешало начать над ним издеваться. Отец почти не разговаривал с ним, а когда и доводилось, то всегда был холоден, будто они чужие вовсе. "Ты должен следовать заветам божьим", — повторял он, а глаза его полны отчуждения, как будто Сакура уже был для него разочарованием. Правила в церкви были очень строгие, местами нелогичные и нетерпимые. Любой шум был запрещен, исключая песни во имя Господа. Книги "мирские" – что произносили как "мерзкие" – читать было сродни греху смертному. Так взрослые кричали, что невольно начинаешь верить, будто и вправду что-то ужасное совершил. И ведь они сами своими криками правила нарушали всегда, да только всë равно всем было. В укор им поставишь – ещë больше получишь, повезет, если не высекут. Только вот, как в таких условиях ещë детям развлекаться? Библию одну неинтересно читать, проповедь слушать и вовсе упасите! Под голос того проповедника можно лишь спать, колыбелька прекрасная, да только и то запрещено было, будят сразу, ещë и отчитывают. Прославление или же песнопения длились два-три часа, всë это время они должны были показывать "акт смирения" и не смотря на усталость стоять. Сесть отдохнуть можно было максимум на пятнадцать минут и то, даже тогда ты должен был петь. Выходить из зала запрещено, плевать, хочешь ты там есть или пить, может в туалет, плохо стало. Ты должен смиряться и терпеть. Если же ребенок посмел выйти, то после на детском служении до него допытывались, кричали и иногда поднимали руку.

***

В одно из таких воскресений Сакура сидел за столом, буквально несколько минут назад их вывели из зала, дабы накормить и провести детское служение. Сегодня им повезло, проводить его будет его мать, она была подобрее одной из тетушек. Ну, хотя бы не заставляла перечитывать одну главу по сто раз и пересказывать что там происходило. Да и по поводу еды так сильно не ругалась. —Тëть Сакура, а в следующий раз вы к нам спуститесь? Ну пож-а-алуйста! –протянул мальчик, сидящий слева от Харуки. Женщина по-доброму усмехнулась. —Кохэку, я ведь в группе играю, это сегодня проповедь чуть раньше начать решили. В следующий раз навряд ли так быстро служение закончат. Харука с завистью наблюдал за тем, как по-доброму мама общается с другими детьми. Она с ними даже играла и покупала вкусняшки! Почему к другим она относилась намного лучше, чем к собственному сыну? Почему для того, чтобы получить еë внимание, ему надо хорошенько постараться, а они получают его за просто так? —Ты чего такой угрюмый сидишь? К еде даже не притронулся. Не поешь голодным будешь весь день ходить, к столу тебя взрослые не пустят потом, –подтрунивала его подружка, пихнув локтем в правый бок. —Айка, тебе какое дело? Сейчас съем. —Харука, давай быстрее, скоро взрослые закончат, а я вам служение не провела. Сакура всë же приступил к еде, будто взрослые свои проповеди не ведут два часа к ряду. И что там вообще обсуждать можно. Те жалкие восемь глав? Они все стихи вдоль и поперек обсасывают? — Все главы дома прочитали? Напоминаю, книга Исход, с шестнадцатой по двадцать четвертую главу. Сакура лишь тихонько фыркнул. Даже не читай никто главы, всë равно бы, сориентировавшись, спокойно пересказали что там происходит. Серьëзно, они этот Ветхий Завет четвëртый год подряд перечитывают. Все уже давно его сюжет наизусть помнят, кроме разве что совсем малюток. Харука ковырялся в тарелке, механически пережёвывая. Еда была такая же, как всегда — безвкусная, как и всё остальное в их "духовной" жизни. — Ну что, поели — теперь Слово Господа, — бодро проговорила она, развернувшись к детям. Голос звучал слишком весело для кого-то, кто собирается заставить детей по третьему кругу пересказывать Исход. — Мы продолжаем разбор книги Исход, как я и говорила. Шестнадцатая по двадцать четвёртую. Повторяю, все же читали? Ответов не последовало. Только неловкое молчание и редкие кивки. Мать повернулась к Харуке. — Харука, ты читал? Он пожал плечами. — Я и так всё это знаю. Мы ведь не в первый раз это разбираем. — Это не повод говорить с таким тоном. Даже если ты слышал это сто раз, Божье Слово не бывает лишним. Гордость — начало падения. Ты ведь знаешь. — Что Господь дал евреям в пустыне, а когда они возроптали? — мать выдернула его из мыслей. — Ну? Сакура тяжело вздохнул. — Манну. Была та прекрасна на вкус, насыщала, давала все необходимые организму витамины. Потом велел не собирать про запас только на шестой день — двойную порцию. Но народу со временем надоело есть лишь еë, они зароптали на Господа, ты кормишь нас лишь манной, не даёшь разнообразие. Бог наш милостивый выслушал их и дал им то, что они желали – мясо. Только снова избранный народ недоволен был. Как это нельзя им набирать манну, да мясо про запас не только на шестой день? Отчего же все гниёт? Мать сухо кивнула. — Молодец. Видишь, можешь же, когда захочешь. Сакура внутренне скривился. Айка начала читать очередной отрывок из Исхода, старательно выговаривая каждое слово. Глава за главой. Как будто они не слышали всё это по сто раз. —...и сказал Моисей народу: „Станьте наутро перед лицем Господа...“ — тихо, немного скованно продолжала она. Харука слушал её голос — не столько слова, сколько сам еë ритм. В голове начали складываться образы. Пустыня. Толпа. Моисей, поднимающий посох. Скала, из которой вырывается вода. Он представлял это снова и снова, как будто смотрел фильм, который не хотел смотреть, но не мог выключить. Воображение несло его прочь — и именно там, в этих мимолётных сценах, он прятался от реальности. — Харука, — снова её голос. Мать. Его вернули в реальный мир. Он вздрогнул, словно только очнулся. — Повтори, за что народ был наказан во время странствий. Харука посмотрел на неё, медленно проговаривая: — За ропот и за сомнение. За то, что ослушались и посмели жаловаться. Пускай и наблюдали воочию все чудеса Господа. — И? — прищурилась она. Он замолчал. Все смотрели на него. Айка выглядела напряжённо, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Мать наконец кивнула: — Расскажи, что происходило с народом у горы Синай. Он не сразу ответил. Молча перевёл взгляд на неё, потом — на распятие, висящее на стене. Вздохнул и заговорил: — Они подошли к горе. Был гром, молнии, шофара мелодия ... Огонь. Бог говорил со всем народом устами Моисея. — Продолжай. — Моисей поднялся на гору. Бог даровал ему и народу свод законов, Тору. Заключили Завет. Бог дал ему Скрижали. Он запнулся. Но знал, что дальше говорить нужно. — Пока он был на горе... народ сделал себе идола. Вылили золотого тельца из всех украшений и другого,что было у них из золота. Ибо сорок дней Моисей на горе Синай пребывал. Поклонялись они идолу и почитали, ведь будет он шествовать пред ними всегда. Приговаривали, что Господь бросил их одних, умирать мучительной смертью. Разгневался Бог на них, велел разбить тельца. Но потом заступился Моисей перед Богом за них. «Моисей молился, чтобы Бог не уничтожил народ… Даже после того, как они согрешили. Даже после того, как они нарушили всё, что было им велено. А если я что-то нарушу — меня никто защищать не станет». Мать повернулась к остальным детям: — А вы хоть понимаете, насколько это важно? Господь даёт второй шанс, если мы раскаиваемся. Но не всем и не всегда. Кто знает, какие заповеди были нарушены, когда сделали тельца? — Первую и вторую? — неуверенно спросила Айко. — Верно, — кивнула женщина. — «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим» и «Не делай себе кумира». Сакура опустил глаза. Он знал все десять заповедей наизусть. Не потому что хотел, а потому что обязан был. И каждую из них он хоть раз мысленно нарушал — а это означало, что он грешен. "Ты не должен желать. Ты не должен завидовать. Не лги. Чти отца. И мать. И Бога. Иначе — ад." — А что мы должны делать, если согрешили? — вдруг спросила одна девочка. Мать улыбнулась, слишком натянуто: — Раскаяться. Признать грех. И не повторять его. Господь милостив. Но только к тем, кто кается искренне. А кто не раскаивается… — она многозначительно замолчала, а затем, глядя прямо на Харуку, добавила: — …тот остаётся с грузом порока за спиной. Сакура чуть не дёрнулся от её взгляда. Он знал, о чём она. Она всегда «намекала». Всегда заставляла чувствовать, что он чем-то испорчен. Грязный. Недостойный. «Если они узнают, что я чувствовал, что я думал, когда смотрел на него… они бы отреклись от меня, никогда не приняли чувства порочные, греховные.». Он отвёл взгляд. На мгновение ему захотелось, чтобы кто-то поддержал его, сказал, что это нормально. Но тишина была глухой. Как и всегда.